А Touch of Evil

Взошедшая луна ярко освещает комнату. Питер лежит в своей койке и вынужденно пялится в потолок. По средам дежурит новый медбрат, который частенько забывает опустить Хейлу веки на ночь. Но сегодня Питер благодарен ему за это - в полнолуние его всегда мучают кошмары. Не то чтобы он не видел их в обычные дни, но при полной луне кошмары обычно становились по-настоящему невыносимыми. Запах паленой плоти был настолько реален, что Питер забывал, где он. Забывал, что пожар уже случился, забывал, что ничего нельзя изменить. Он вновь ломился сквозь осыпающиеся горящие балки, пытаясь вырваться из смертельной ловушки. Снова слышал крики и плач. Снова пытался спасти хоть кого-нибудь. И, просыпаясь, радовался, что не нужно заново переживать боль от ожогов, что горечь утраты притупилась, а кожа покрылась рубцами. Скрип заколоченного к осени окна выдергивает мужчину из мрачных мыслей. Незваный гость с тихим шорохом соскальзывает с подоконника, а в нос ударяет запах стирального порошка, жареной курицы и аддерола. — Да-да, Питер, я вынул гвозди и сломал защелку на окне в прошлый раз, когда медсестра увела тебя на капельницу. Мисс Айрис была так добра, что позволила подождать тебя прямо в палате. Можешь сказать ей спасибо. Не хотелось бы пробираться сюда, вырубая всех здешних работников. Питер слышит, как шуршит снимаемая одежда. Кровать прогибается, и над Хейлом нависает взъерошенная голова. Сегодня Стайлз бледнее обычного даже несмотря на привычный облик демона. Он внимательно всматривается в безразличное лицо оборотня, чувствуя его недовольство, приправленное нервным ожиданием. — Не волнуйся, я не собираюсь мучить тебя сегодня. Просто мне нужен теплый бок, чтобы согреться. Сначала Питер решает, что мальчишка, как обычно, дразнит его, играя словами, но тот, оказывается, весьма буквален. Кожа Стайлза практически ледяная. Ночами уже довольно холодно, но, судя по мягким шагам и тому, что оборотень видел боковым зрением, парень пришел босиком в одной толстовке и пижамных штанах. Будто что-то гнало его из дома, не давая даже одеться как следует. От парня непривычно пахнет нервозностью, что, по мнению Хейла, не предвещает ничего хорошего. Видимо, сегодня плохая ночь не только у Питера. Мальчишка притирается к оборотню всем телом. Сквозь тонкую больничную одежду Питер чувствует выпирающие ребра и острые подвздошные косточки. — Как считаешь, будет очень неловко, если кто-нибудь зайдет, а ты лежишь тут в одной кровати с полуголым школьником? И не стыдно тебе, волче? Питеру до зуда во всем теле хочется фыркнуть. Поёрзав, парень закидывает на Питера руку и ногу, натягивая повыше куцое больничное одеяло. И впервые за все время, что провел в палате Хейла, замолкает больше чем на минуту. Звенящая тишина заполняет палату. Можно даже подумать, что мальчишка спит, настолько мерное у него сердцебиение и тихое дыхание. Поэтому Питер мысленно вздрагивает, когда над ухом внезапно раздается голос, лишенный обычного для Стайлза ехидства.  — Ты знал, что моя мать умерла от височной деменции? Перед смертью она постоянно кричала, что я убиваю её. Кидала в меня все, что попадалось под руку, когда я входил в палату. Просила отца избавиться от меня. Мне было семь лет, кстати говоря. В этом возрасте сложно понять, что дело в болезни, а не в тебе самом. Я считал себя чудовищем, винил себя в происходящем. Я думал, быть может я демон. Это объяснило бы ненависть мамы, её помешательство и смерть.… Именно тогда мой разум стал как магнит для ногицуне, как манящий сосуд, полный боли, самобичевания и отчаяния. Я впустил его в свою голову. Это было так легко. По-настоящему стать чудовищем. Я совсем ему не сопротивлялся. Возможно именно то, что я готов был принять свою потустороннюю суть, позволило нам так легко ужиться. Демон пил мою боль, а я позволял ему все, о чем он просил. Со временем мне стало легче. Я не сошел с ума, не покончил с собой. За это я благодарен лису. Отец не пережил бы еще одной утраты за столь короткий срок. Этот неожиданный монолог пробирает Хейла до самых костей. Он невольно представляет маленького замученного горем мальчика, отвергнутого матерью, лежащего ночью в своей кровати и одолеваемого демонами. И эти демоны настолько ужасны, что по сравнению с ними тысячелетний темный лис кажется плюшевой игрушкой. Внутри будто кошки скребут. До пожара у Питера были племянники возраста Стайлза. От мысли, что кто-то из волчат мог испытать нечто подобное, хотелось зарычать и впиться зубами в чью-нибудь глотку. Хейл понимает, что опасно жалеть трикстера, который с легкостью втирается в доверие, но мальчишка не врёт, когда говорит о себе. Даже его запах меняется на что-то сырое и тоскливое. Так обычно пахнут омеги-одиночки, давно отколовшиеся от стаи. А Стайлз тем временем сползает чуть ниже и, уткнувшись лицом оборотню в подмышку, продолжает. Из-за позы его голос становится глуше, но волчий слух отчетливо ловит каждое слово.  — Не все предыдущие хозяева ногицуне смогли принять демона и жить с ним в некотором подобии согласия, как это вышло у меня. Многие сходили с ума и творили ужасные вещи. Убийства близких, изощренные пытки… Сложно удержать своих внутренних демонов, когда к ним добавляется еще один, дающий практически безграничную силу. Иногда я вижу его прошлые жизни. Особенно в полнолуние. Это очень похоже на кошмары, только намного ярче и реальнее. Запах крови, вкус внутренностей, предсмертные мольбы и вопли… Забавно, правда? Мы лежим тут вдвоём и не спим по одной и той же причине. У нас много общего, Питер, больше, чем ты думаешь. На этой фразе холодная ладошка ныряет под футболку, оглаживая мягкий живот Хейла, и тот сразу забывает о своей иррациональной жалости к маленькому чудовищу. Все волоски на теле Питера встают дыбом. Он пытается убедить себя, что это из-за холода. Но вероятнее всего дело в том, что его давно никто не касался ТАК. Стайлз с самого начала не видел в нём бесчувственную куклу, которую надо привести в порядок, как это делали все местные врачи и медсестры. О нет, все было намного хуже. Стайлз гладит его, будто свою собственность. Ладонь медленно двигается по коже оборотня, постепенно согреваясь. Иногда короткие ногти цепляют рубцы от ожогов, исследуя бугры и впадины, оставленные пламенем. Лису, в отличие от людей, абсолютно безразлично, насколько изуродована оболочка Хейла. Парень приподнимается на локте и ведёт носом по шее Питера, а потом легонько кусает за плечо. Питер с ужасом ждёт продолжения всех этих заигрываний, зная, что лис может выкинуть все что угодно. Но идут минуты, и ничего не происходит, а потом блуждающая по низу живота рука целомудренно смещается выше.  — Я чувствую, как твой волк боится меня. И не виню его за это. Он лучше любого чувствует опасность и силу. Но эта тьма не моя. Она не принадлежит мальчишке, которым я был раньше. В большей степени я остаюсь им и сейчас. Я никогда не мог поговорить обо всем этом хоть с кем-то. С отцом, друзьями, школьным психологом. Но, оказывается, довольно легко выговориться парализованному полубезумному оборотню, терзаемому жаждой мести. Тебе нужно брать за это деньги, чувак… Тон Стайлза вновь становится шутливым. Видимо, откровенные разговоры на сегодня окончены. — Что-то я разболтался, пора и честь знать. Не принимай мою откровенность на свой счет, это полнолуние так на меня действует. Не переживай, я уйду до утреннего обхода. Сегодня можешь спать спокойно, волче, твои кошмары испугаются меня и не придут. Как и мои, надеюсь.… Ну, хорошей мне ночи… Стайлз бережно касается век, закрывая оборотню глаза. А затем берёт Питера за запястье и тянет на себя, заставляя лечь на бок. Он поворачивается к оборотню спиной и укрывается его рукой, как одеялом. Теперь Хейл будто бы обнимает парня по собственной воле. Стайлз понемногу отогревается в горячих волчьих руках и окончательно затихает. Нос Питера буквально в дюйме от затылка мальчишки. Если постараться, то можно представить, что он с легкостью удерживает хрупкое по волчьим меркам тело. Это дарит почти невесомое ощущения контроля и спокойствия, и Питер сам не замечает, как проваливается в блаженную темноту.