Mercy, DT

      За окном проносятся города: не смотри на них. Не смотри на тысячи мест, в которых хочется задержаться, не ищи среди тысяч людей того, кто возжелает заботиться о твоей мертвой душе, и никогда, никогда не слушай радио.       По радио крутят драму. Драму круглосуточно, в перерывах на рекламу можно услышать отголоски триллера, по воскресеньям - пятиминутка отпущения грехов.       У Сэма нет души.       В горле застревает комок - так розовато-рыжие линии закатного солнца не могут найти путь в его грудную клетку, не могут ворваться в эту очерствевшую махину, называющуюся телом, пытаются прогрызть себе путь вовнутрь - невольный кашель. Сэм сглатывает ставшую слишком вязкой слюну – в слюне оказывается слишком много сентиментальности. Слишком много потерянности и слишком много сентиментальности – они горчат сильнее пива, они застревают острее заката, они такие отвратительные, что Сэма тошнит.       Бутылка с пивом отсвечивает всеми цветами горизонта.       Черт бы побрал Аризону. ***       Честнее было бы не пытаться заспиртовать собственные внутренние органы. Заняться спортом, выкинуть сигареты, свернуть не в сторону Мексики.       В Мексике есть Джеймс и его отвратительный товар: Джеймс подделывает кредитки и втюхивает двести зеленых сверху, просто за то, что Сэм появляется в пределах видимости чаще, чем раз в год. Сэм вывозит кредитки из Мексики и передает их Мейси - тощей шлюшке из Финикса, встречающей его в окружении пяти-шести подружек, потому что она не может самостоятельно даже сходить посрать - у них с Джеймсом налаженная схема. Почему Сэма постоянно спрашивают о том, есть ли в его машине наркотики, но никогда не проверяют?       Правда в том, что в его машине всегда есть наркотики.       Он возит их вместе с поддельными кредитками и паспортами. Вместе с поддельным водительским и поддельной жизнерадостностью, с поддельностью собственного существования и поддельными планами на жизнь. Часть наркоты забирает шлюшка Мейси, непонятно как дожившая до собственного двадцатипятилетия, остальная часть остается Сэму в подарок.       Иногда он сидит и смотрит на белый порошок часами. Пару раз в приступе полупьяного одиночества разговаривает с ним. Потом отвозит к школьному приятелю Мейси Шону - тот обычно отваливал пятерку, на которую Сэм жил еще месяца два. Еще три месяца ему помогают поддельные кредитки. Потом приходится повторять схему заново. Когда не приходится - он катается по стране. Просто садится за руль и пытается сбежать от реальности, в которой нет и никогда не было никакого смысла, в которой все, что есть - вид за окном, в которой все что есть - разговоры с белым порошком, который никогда нельзя начинать пробовать, и пятиминутка отпущения грехов по воскресеньям.       У Сэма нет грехов.       Он проверял - грехи оседают только на душах праведников.       У Сэма нет души.       У Сэма нет ничего. ***       Яркие огни - глаза слезятся от недосыпа - расплываются кружками, он подслеповато щурится, пытаясь разглядеть цену на бензин. Не то, чтобы это в самом деле его сильно волновало, в конечном счете, у него достаточно денег, чтобы купить новую машину целиком, но он щурится. Стоит и тупо сверлит расплывающиеся огни глазами, пытаясь высмотреть то, на что ему совершенно плевать, пытаясь иметь смысл хотя бы несколько минут собственной жизни.       Бездарный смысл. Очень тупой.       Ничего нового. - Эй, красавчик! - Сэм не видит, но слышит: мятую фланелевую рубашку, немного машинного масла, много дешевого виски, красные Мальборо, щетину на нагловатом лице. Сэм не видит, но делает вид, что это не так: это всего лишь Аризона, не ебанный Техас, у этого обмудка не торчит из пояса брюк револьвер. Сэм не видит, но в обмудке не больше шести футов, Сэм может размазать его одной левой и это даже не смешно.       Сэм молчит. - Детка, ау! - Сэм позволяет ему подойти, позволяет ему помахать перед глазами рукой, такой же расплывчатой, как и все остальное, позволяет ему говорить. Но тот молчит некоторое время, а потом сменяет тон, - ладно, дорогой, считай, что у меня приступ милосердия. Залезай в свою тачку, я отвезу тебя... куда там тебе надо?       Сэм поднимает глаза и видит расплывающуюся фланель. Наверное, это между красным и очень черным, хотя и эта кошка в темноте... - Домой, - едва различимо отвечает он.       И, наверное, есть в его голосе что-то мерзко-сентиментальное, что-то униженно-отчаянное, словно он не контрабандист, а гребанная жертва Катрины, потому что Заправочный Обмудок больше ничего не спрашивает. Помогает ему сесть на заднее сиденье тачки, забирает из сведенных болью пальцев ключи.       Сэм знает, что это окажется хорошим уроком, но знает это номинально. Скорее он из будущего знает, что обязательно случится еще один пиздец, с которым придется разбираться всю оставшуюся чертову жизнь...       Но не отмаливать же грехи. *** - Ты должен мне двадцатку.       У Сэма уходит восемь минут, чтобы последовательно услышать эту фразу, обдумать ее, открыть глаза, обнаружить, что голоса звучат не только в его голове, упереться взглядом в красно-черную фланель и быть очень упорным в распаковывании архивов собственной лажающей памяти. - Не продешевил? - голос хриплый, как будто этим голосом он кричал всю ночь, как будто этот голос застрял где-то между его легкими и его зубами, и всю ночь метался там железной проволокой. - Хм, дай-ка подумать, дорогуша...       Заправочный Чувак не выглядит шлюхой. В самом деле - Сэм пытается придумать ему другую легенду, другое занятие, но проваливается - разве что этот придурок делает со своей жизнью, что-то вроде того, что делает со своей он сам.       Нет.       Интонации, манеры, наглость, помощь непонятным субъектам, это "ты должен мне двадцатку"... Сэм знал эту фразу. - За то, что я отвез тебя сюда, обдолбанного в хлам? Не меньше сотни, - ухмыляется тот, - минус номер, минус ужин за твой счет, минус душ за твой счет, минус за тишину до середины дня, минус за милое личико, плюс за твои мерзкие мыслишки... Полтинник. - Торгуемся? - Сорок пять, - в голубых глазах поистине охотничий азарт. Сэм закусывает губу и проводит рукой по фланели. - Тридцатка и завтрак, - фланель движется от излишне глубокого вдоха. Заправочный гаденыш улыбается по-голливудски белыми зубами. - Тридцать пять, и я еду с тобой до Эль-Пасо. - Двадцать пять, завтрак, и ты едешь со мной до Охинаги. - Мало того, что красавчик, так еще и... Ладно, согласен. И да, чтоб ты знал, - поднимается он, - я не шлюха. - Ага, - отвечает Сэм скорее подушке, - ты теперь эскорт, Заправка. - Пошел ты, - беззлобно, - сам ты, блять, Заправка. Зови меня Сатаной.       Сэм переворачивается резко, так, что сонная голова отдает набатом по вискам. Номер какого-то дешевого отеля (как Заправка его сюда дотащил? Что с ним вообще было?) в омерзительном дневном свете почему-то кажется Сэму намного более реальным, чем он сам. - Сатана, - говорит он, осторожно подбирая слова, - тебе нечего тут ловить. У меня нет души.       Заправка смеется чему-то своему собственному, сатанинскому, и возвращается обратно, садится на смятую постель.       Он него воняет тем же дешёвым пойлом, теми же мерзкими сигаретами (кто-то определенно соврал насчет душа), от него воняет машинным маслом и черт-знает-чем еще, но Сэм чувствует себя виноватым как никогда. - Это ничего, - усмехается тот, проводя неожиданно мягким касанием по Сэмовым волосам, - я тебе ее подарю. ***       По радио крутят драму. Еще не воскресенье. Еще не время.       Сатана разваливается на переднем сидении, он курит и пеплит прямо в машине, он притаскивает дешевый виски, от него разит неприятностями и пустыми разговорами, от него разит проблемами с копами и палящим песком, от него разит развратом и нелогичной и никому не нужной заботливостью - Сэм задыхается буквально через несколько минут.       Через день он подсаживается.       Сэм слушает этот треп десять часов. Бессмысленный, бесполезный, как его жизнь, треп. Это какая-то хрень между окончанием средней школы и нео-нацизмом, Заправочный Сатана рассказывает эти истории так, как будто у него действительно была пара-тройка десятков жизней, чтобы сделать выводы, Сэм слушает, забывает кивать в нужных местах, трижды выбрасывает бело-красные полупустые пачки в окно, потому что это гребанный пиздец - Сэм не может понять как можно столько выкурить и не блевануть.       Он слушает этот треп десять часов до самой границы, они пересекают ее, Заправка пытается флиртовать с офицером, получает грозный взгляд и молчит до самого мотеля. В мотеле Сэм протягивает обмудку двадцатку, тот подходит ближе, и Сэм делает то, чего тот от него молчаливо просит - засовывает бумажку ему в карман джинс.       По радио крутят драму, по телевизору тоже - Сэм узнает об этом где-то между тягучим прикосновением к руке, протянутой к чужим брюкам, взгляду из-под полуопущенных ресниц и тревожным сном.       Сэму снятся отблески оранжевых огней Аризоны в собственных глазах и красных огней - в чужих прозрачно-голубых. *** - Детка, ты все проспал. - Сегодня воскресенье? - вскакивает Сэм на постели. Неожиданно сильные руки укладывают, роняют его обратно, неожиданно сильные руки пробираются ему под футболку и медленно и успокаивающе гладят по кубикам пресса. - Нет, малыш, - гаденыш садится на него верхом, - я солгал. Мне надоело, что ты спишь, пока я лежу рядом и делаю вид, что не хочу тебя.       Сэм моргает и пытается понять, как это произошло - Заправка елозит по стояку своим, и из-за зашторенного окна едва-пробивается хоть какой-то свет - еще не взошло солнце, а день уже пошел наперекосяк. - Ты не шлюха, - качает головой он, положив одну руку на излишне активное бедро Заправки, другой пробираясь под резинку боксеров и обхватывая чужой член. Заправка хмыкает так, словно это ответ на все возможные вопросы и только Сэм такой идиот, что у него они еще имеются. - Я эскорт, - выдыхает он, толкаясь в сэмову руку, - и вообще, заткнись. Я пришиваю тебе душу.       Сэм не уверен, что это называется именно так, его учили другим словам, но Дьяволу должно быть виднее. ***       Они приезжают в Парраль еще до обеда. Джеймс лыбится, как группиз рок-звезде, втюхивает свое дерьмо, треплет Сэма по щеке и обещает назвать его сотрудником года - Сэм матерится на испанском и просит отъебаться от него на веки-вечные и даже не присылать открытки на пасху и хануку.       Заправка ржет так, что на него направляются дула сразу трех автоматов. Но ему видимо этого недостаточно, и он отвечает всем этим дулам разом: -¡Malditos ratones! Ponga esas armas en el culo! ¡Timidos hijos de puta!*       Так Сэм узнает, что Заправка умеет находить друзей в любой компании.       Как ни странно - Джеймсу его эскорт нравится, хотя Сэм никогда не подозревал в нем особенного ценителя фланели. Джеймс наливает им выпивки, и Джеймсу поебать на то, что Сэм считает это плохим тоном. Они торчат в Паррале еще три часа - вслед им доносится "No nos gustan Ios maricas aqui",** но поверх привычного груза им дарят ящик текилы.       Сэм устал. ***       Реальность накрывает его сразу после того, как они с Заправочным Сатаной пересекают границу. И не то, чтобы это была слишком хорошая реальность - Сэм осознает, что в его тачке человек, чьего имени он даже не знает: у них в багажнике кокаин и липовые документы, они оба слегка пьяны и едут по Техасу, это ужасно и Сэм резко тормозит на обочине, открывая дверь и жадно пытаясь дышать.       Дышать невозможно - раскаленный асфальт еще не остыл, Техасу плевать, что только конец апреля, Техасу на все плевать - Техас открывает филиал ада прямо под колесами машины Сэма и пытается затянуть его внутрь, расплавить его тело целиком, забиться пылью и песком глубоко в легкие... - Дорогой? - врывается в показательную казнь Сэма взволнованный голос. И тогда это происходит.       Сэм задыхается в Заправочном Сатане.       Он обнимает его, непонятно как оказавшегося напротив, когда только что был позади, Сэм дышит в фланель, отдающую табаком, пылью и потом, Сэм пытается сказать, пытается прошептать "спаси меня", но получается только комкать и без того мятую ткань.       "Не ищи в тысячах людей того, кто возжелает заботиться о твоей мертвой душе" - мантрой повторяет Сэм про себя, повторяет и повторяет, пока не ускользает смысл слов, пока не ускользает смысл слогов и букв, он повторяет это, не слушая себя.       Он слушает голос над своей головой. - Дыши, черт бы тебя побрал, дыши! - оглушающе громко, и Сэм слушает, Сэм дышит, - давай, дорогой, считай вдохи, считай выдохи, давай, четыре секунды, и "раз", и "два"...       В горле застревает комок, он кое-как успевает оттолкнуть Заправку прежде чем блевануть. Спазмы атакуют его еще некоторое время - Заправка пытается убрать его волосы куда-то назад, но они постоянно выскальзывают и мешают - он бросает эту затею.       Упираясь взглядом в лужу собственной блевотины, когда запах вечернего Техаса смешивается с кислым запахом желудочного сока, вот тогда Сэм и понимает, что он облажался. Заправка протягивает ему бутылку текилы - единственная жидкость, которая есть у них в наличии, и от которой потом Сэма снова скрючивает. Сатанинский придурок сидит на корточках рядом с Сэмом и улыбается так, будто получит миллион долларов в подарок на рождество. - Я охуеваю, - отвечает он на вопросительный взгляд Сэма, подбирается еще ближе и стирает пальцами дорожки от непроизвольных слез на его щеках, - просто одуреть. Они доверили доставку кокса красавчику с паническими атаками. Я, конечно, всегда знал, что мир болен, но ты, детка, ты - это просто венец этой раковой опухоли. - Завались, Заправка, - выплевывает Сэм, но от руки, теперь просто поглаживающей щеку, не отстраняется. Заправка достает из заднего кармана салфетку, которая, судя по ее виду, была там еще с самой Аризоны, если не раньше, и также аккуратно вытирает Сэмов рот. ***       На этот раз Мейси глубоко поебать на Сэма. Она скидывает его и барахло Джеймса на своих подружек, а говорить предпочитает с Заправкой. Тот и рад - ходит вокруг паршивки, говорит ей комплименты, вдумчиво отвечает на ее тупые вопросы, гладит по тощей коленке. На этот раз Заправка представляется Люцифером, и шлюшка-Мейси гадко хихикает.       Сэм хватает своего Заправочного Сатану за руку и дергает его в сторону машины. Мейси хихикает громче - отвратительный звук, будто кто-то пытается научить сотню мышей петь гимн - и провожает их Очень Понимающим Взглядом.       "Чем ты блять вообще можешь понимать?" - хочется спросить Сэму, но куда больше он занят тем, чтобы посадить слишком довольного Заправку на переднее сиденье автомобиля и не дать ему успеть помахать Мейси рукой.       Вроде даже выходит. - Не смей, - шипит он, едва они выезжают на шоссе. - Не сметь что, дорогой? - гадко-сладко спрашивает Заправка, - развлекать твоих заказчиков, флиртовать со шлюхами или пытаться переспать с кем-то, кто имеет меньше девяти дюймов в штанах?       Напряжение ускользает - непонятно, как и почему, Сэм расслабляется и перестает так судорожно сжимать руль. - Ничего из этого. - У меня есть правила, - неожиданно отвечает-не-отвечает Сатана, - во-первых, ты никогда не будешь кончать мне на лицо. Во-вторых, если уж мне нельзя, то нельзя и тебе. В-третьих, м-м-м... В-третьих, я хочу знать, как ты вляпался во все это дерьмо. - Много на себя берешь. - Мне по силам еще больше, детка, - улыбается тот, разваливаясь на сиденье и проводя рукой по ноге Сэма и выше, - я стойкий мальчик. ***       Это забавно - у Сатаны нет ничего общего с каноничным Сатаной. Сэм рассматривает вполне себе земного персонажа - пшеничные растрепанные волосы, светлые длинные ресницы, щетина, грозящая превратиться в бороду, черная кофта, темные джинсы. Ничего особенного. Дышит глубоко, размеренно, не храпит, но ощутимо сопит, два часа назад орал, что текила - это мерзость и если он захочет проблеваться, то справится и пальцами. А потом засыпает на диване напротив телека, по которому крутили какую-то редкостную хрень типа Санта-Барбары.       Сэм путается в понятиях еще до того, как сталкивается с ними. Ищет наощупь рога, которые должны торчать где-то под волосами, не находит, вздыхает разочарованно. Заправка открывает глаза. Буравит этим грязно-серым в темноте номера, закусывает губу, поднимает руку и невыносимо-щемяще больно-нежно проводит рукой по Сэмовой щеке.       Сэм закрывает глаза, потому что видеть это он не может. - Будет больно, - говорит Заправка. Сэм молчит, и он продолжает, - пришивать душу обратно - очень больно. Но ты не будешь один. - И зачем мне она вообще? - шепчет Сэм, чуть поворачивая голову и прижимаясь сухими губами к центру поглаживающей ладони. - Ну как зачем. Должен же ты будешь мне что-то продать, - как само собой разумеющееся, - иди сюда, малыш. Папочка Люцифер приласкает тебя.       Сэм не поднимается, встает на колени между расставленных ног Заправки, берет его лицо в собственные ладони - пытается разглядеть там, за этим грязно-серым хоть какие-то логические объяснения, которых на самом деле, совершенно не хочет там найти. Проходится пальцами по наглым губам, проходится по наглым губам языком. Вкус соленый и табачный - несмотря на то, что в Финиксе Заправка пропал на несколько часов и вернулся куда более чистым, чем был до этого. Его собственную колет чужая щетина, Сэм кладет руку Заправке на затылок и притягивает ближе - еще ближе - становится хорошо. Дьявольское отродье запускает свои вездесущие пальцы под ворот рубашки и не пытается отстраниться - отвечает также собственнически, кусая и запихивая свой язык Сэму в рот - выходит все-таки не шлюха? - Детка, засунь свои стереотипы... - шипит он, и, наверное, он умеет читать мысли или что-то вроде того - Сэм не думает, прижимается своими к чужим губам, чтобы потом, когда снова потребуется немного кислорода, добавить: - Этим и займись. ***       Заправка возвращается с бутылкой виски. Сэм успевает сходить в душ и проветрить комнату, которая будет казаться прокуренной буквально через пятнадцать минут - сигаретные пачки Заправка вытаскивал из карманов так, как будто носил с собой собственную табачную фабрику. Заправка садится на диван - Сэм занимает место рядом, позволяя тому гладить себя по мокрым волосам и прижимать к груди. - Ты задолжал мне историю, дорогуша, - шепчет он на ухо Сэму, - одну длинную и увлекательную историю.       Сэм забирает у него из рук бутылку и делает смелый большой глоток, которым чуть и не давится - пойло дрянь, оно обжигает гортань, а потом и желудок. - Спрашивай, - это совершенно не то, что он собирался сказать. Определенно не то. Непослушные губы кажутся чужими, а не собственными. - Как ты связался с контрабандой, детка?       "Я не знаю или не помню" - хочет сказать Сэм. Но вместо этого говорит совершенно другое. Вместо этого он рассказывает про то, как однажды ему было семнадцать и это была совершенно другая жизнь, рассказывает про то, что каждый, кто был ему дорог, бесславно сдох, рассказывает о том, что некоторые шлюхи просят в подарок на день рождения новые документы, и почему-то знают того, что может их сделать, рассказывает, что его легкие уже переполнены пылью этих бесконечных дорог, и он заебался делать вид, что все это имеет смысл.       Сэму плевать - сегодня или вчера, и он рассказывает о том, что в первый раз везти наркоту через границу страшно, а потом ты провозишь ее, и не знаешь, что с ней делать - Джеймс платит товаром, и ты сидишь и ждешь, пока над Шафтер опустится солнце, ждешь, пока даже со спутника не будет видно, как ты открываешь багажник и понимаешь, что только что проебался, что продал все, что у тебя было за пару странного вида пакетов, просто потому, что не нашел в себе силы сказать "нет". Сэм рассказывает о том, что это смешно - он никогда ни во что не верил, но в тот момент ощутил, что в груди пустеет, ощутил, что земля уходит из-под ног, эти бесконечные камни, эти одинаковые кактусы - они впервые показались ему красивыми какой-то издевательской красотой - когда его найдут, когда узнают, что он наделал, кактусы все еще будут стоять и расти под этим гребанным небом, все еще будут встречать и провожать своими колючими шипами проезжающих мимо, а Сэм не сможет больше ничего. Сэм рассказывает, что в Шафтер есть маленькая церковь, то ли католики, то ли черт их разберет, это гребанная деревня посреди пустыни, и он просидел в этой церкви всю ночь, пытаясь рассказать богу, какой он, Сэм, конченный мудак.       Сэм рассказывает о том, что пустота в груди разрасталась год за годом, как каждый из его органов заменили на воздух, и теперь там нет ничего, что может болеть, ничего, что может быть счастливо, ничего, что может хотя бы переварить еду - что угодно, кроме спиртного, и он бы сам снюхивал ебучий кокаин, но все три раза его выворачивало наизнанку и он удивлен, что в разное время успел встретиться с каждой квартой из полутора галлонов собственной крови, и почему-то все равно не сдох.       Сатана гладит его по волосам, целует в висок и временами забирает бутылку, единственное, чего он никак не может сделать - это остановить поток сэмовой бесполезной исповеди.       Сэму чудится на языке соленый привкус собственных слез, Сэму чудятся грозовые раскаты на горизонте, Сэму чудится, что Заправка шепчет ему на ухо: Он давно тебя простил.       Но Сэм не может поручиться за то, что хоть что-то из этого правда.       На следующее утро наступает воскресенье, и Сэм не пускает Заправку в машину полчаса - пятиминутка отпущения грехов, двадцать пять минут единственно возможного теперь уединения - и что уж совсем странно, Сэм начинает чувствовать, что ему есть чем дышать.       За окном все еще Аризона.       Черт бы побрал гребанную Аризону.       Заправка не разговаривает с ним до самой Монтаны. ***       Айдахо огромный. В Айдахо бескрайние горы и много елей, в Айдахо чистый воздух, который пахнет поздней весной, в Айдахо еще не пришла обжигающая жара, в Айдахо никогда не откроется филиал ада - Айдахо бережет свою щедрую землю и неисчисляемых фермеров, Айдахо бережет свои равнины и холмы, Айдахо укутывает в клетчатый плед своих пшеничных полей.       Сэм жмурится такому ласковому солнцу, Сэм задумывается о яблочном пироге, Сэм готов выбрать чашку некрепкого кофе с молочной пенкой вместо виски.       Заправка дрыхнет на заднем сидении, если бы не машина - он бы слился с Айдахо, растворился на фоне гор и горизонта, пропал, и Сэм никогда не нашел бы его снова - Айдахо огромный. Сэм едет через Айдахо еще пять часов, пока за окном не оказывается Гамильтон, и это уже Монтана, его Личный Сатана открывает глаза и начинает требовательно просить пожрать. Они останавливаются в мотеле с потрясающем названием "Шесть", идут в ближайшую забегаловку, где посетителей развлекают пародией на азиатскую кухню, Сэм едва не засыпает к тому моменту, как перед ним оказывается тарелка, наполненная непонятно-чем-с-рыбой, и большую часть с этой тарелки утаскивает Заправка, которому явно недостаточно одной порции, но ждать вторую ни у кого из них нет желания.       Рыбой пахнет даже пиво, которое заказывает Сэм, и он обещает себе следующим утром выбрать все-таки кофе.       Заправка только кивает - но явно чему-то своему, заправочно-сатанинскому. ***       На следующий день Заправка ставит какие-то непонятные ультиматумы. Сэм позволяет ему орать и раскидывать по номеру шмотки, позволяет ему ныть и капризничать как ребенку. Позволяет себе потащить этого ребенка в кафе, которое посоветовал администратор Мотеля Шесть, и даже не особенно оглядываться по сторонам, когда вой Заправки переходит всякие возможные грани. Он позволяет себе стиснуть колено Сатанинского Придурка рукой - и это работает - тот затыкается.       Сэм надеется, что никто не плюнул ему в пирог, но понимает, что это не то, что на самом деле его беспокоит.       Его беспокоит внезапная живость Заправки, которого он привык видеть ленивым, его беспокоит это долбанутое ускорение и невнятная требовательность - он не помнил, чтобы они успели расписаться и обзавестись какими-либо обязательствами. Заправка заказывает себе торт и свечки и кажется, до Сэма начинает доходить.       Торжественные колпаки им вручают сразу после того, как подуспокоившийся Сатана вытаскивает из недр своих карманов (Сэм еще не готов думать о том, как в обычный карман обычных джинс может умещаться по три пачки красного Мальборо, зажигалка, карманная библия, презервативы, бумажник и карта Монтаны одновременно) водительское удостоверение. Заправка подпрыгивает на деревянной лавке кафе и спрашивает о том, найдется ли у официантки пятьдесят тысяч свечей, хлопает в ладоши, когда узнает, что в кафе нашлось пятнадцать, и ест торт суповой ложкой.       Сэм впервые ловит себя на том, что восхищен.       Спустя пару минут Заправка сует Сэму в руку вилку, и когда Сэм качает головой, начинает кормить его тортом с ложечки, это очень глупо, но еще почему-то забавно и Сэм ощущает, как его губы изгибаются в непривычную и давно позабытую улыбку. А потом Заправка целует его прямо в кафе, а потом они идут на улицу, и там начинается дождь, и Заправка прыгает как чокнутый, и тянет Сэма за руку - притягивает, обнимая и целуя снова.       У его губ сладкий вкус торта и дождя, у его губ терпкий табачный привкус, у его губ вкус радости и беззаботности, и капризов - Сэм позволяет ему все это, Сэм принимает от него все это, и мышцы его лица кажется немного стягивает от того, что он не может перестать улыбаться. ***       До Миннесоты они доезжают за ужасающие пятнадцать часов - слишком быстро, слишком безбашенно. Заправка разговаривает с Сэмом и Сэм почему-то забывает о том, что он не хочет говорить, забывает о том, что треп бессмысленен, забывает о том, что они едут в Миннесоту просто потому, что ему захотелось сделать крюк до Канзаса и надышаться свежим воздухом севера, Сэм забывает о том, что в багажнике его тачки мексиканский кокаин, Сэм отвечает на вопросы Заправки, не морщится от той пародии на еду, которую Заправка притаскивает из придорожных кафе, Сэм смотрит на дорогу, бегущую вперед и далее, и говорит.       Сэм послушно отвечает, почти как в школе – четко и непозволительно искренне – на вопросы о том, какой он хотел бы иметь дом. Сэм рассказывает о небольшом коттедже в какой-нибудь деревне, чтобы зимой обязательно шел снег, а летом обязательно была речка рядом, Сэм рассказывает о том, что он хотел бы завести собаку, и может быть, даже двух, но, чтобы о них мог кто-то позаботиться и кроме него, и кто-то кроме него мог позаботиться о нем. Он рассказывает про какие-нибудь фермы рядом, чтобы можно было не выезжать в город, про какую-нибудь монотонную физическую работу и никакой связи, кроме радио. Сэм рассказывает про то, что может только представить это, но совершенно не может ощутить – он просто устал быть в дороге, устал смотреть на города, которые мелькают мимо, устал от постоянной тоски по тому, кем он никогда не станет, от тоски по тому, чего уже никогда не случится. И Заправка держит его за руку, просто держит за руку, не лезет под футболку или в штаны, спрашивает еще – какая порода собак, любит ли Дорогой рыбалку, нравится ли ему колоть дрова, и какая страховка ему нужна – Сэм отвечает. И в Миннесоте, где они останавливаются только чтобы размять ноги, Сэм целует руки Своего Сатаны, прячет их от северного ветра, и это первая ночь, когда им действительно не нужно трахаться и бухать, чтобы Сэм смог почувствовать себя хорошо. ***       Заправка доторговывается с Шоном до двадцатки – Сэм не знает, как, ему и в голову не приходило торговаться. Посреди ночи он становится единоличным обладателем этой двадцатки – Заправка только отмахивается, когда они отъезжают от места встречи. И теперь Заправка за рулем – Сэму совершенно нечего делать.       За еще десять часов дороги он успевает обожраться начос, разгадать все кроссворды, которые находит в газетах, сваленных под задним сиденьем, последовательно изучить карты Иллинойса, Индианы и Огайо – Заправка доставал их из кармана все тем же сатанинским способом - самостоятельно справиться с панической атакой (так он это назвал? Сэм давится воздухом, когда просыпается в машине один и не понимает, что происходит, он комкает пустые пачки Мальборо и просит Бога вернуть ему его Дьявола обратно, это проходит только когда у Сэма получается сфокусировать зрение и заметить пшеничную макушку за двумя слоями стекла – у кассы на оплату бензина, и это даже не похоже на дежа-вю) и узнать, что по радио крутят не только драму – где-то между Бруквилем и Дейтауном Фокусник-Сатана ловит волну с блюзом, и это бесконечная вечеринка на три четверти, а драма только на одну.       Они заезжают в бакалейный в Пенсильвании – Сэм с удивлением узнает, что у Заправки есть деньги, и значительно больше, чем двадцатка – тот закупал еду в каких-то промышленных количествах. Забитым оказывается и багажник, и заднее сидение, не считая алкоголя, который Сэму приходится держать на переднем сидении, пока Заправка везет их севернее по Шестой Дороге.       Севернее по Шестой Дороге небо кажется удивительно высоким.       Проплывают ленивые бледные тучи – еще рано для дождя, но скорее всего они доползут к вечеру. Сэм рассматривает небо так, словно видит его впервые в жизни – не закатно-рассветное, а вот такое простое – бледные тучи, бледно-голубое небо, высокое-высокое – под таким небом легко дышать, оно не давит к земле, оно не убивает ассоциациями, оно не старается насильно выдернуть из Сэма то, чего там давно нет – оно просто существует, как существует и он, и постукивающий пальцами по рулю человек, просивший называть себя Сатаной, оно не существует как призрак наркобарона Джеймса, оно не существует как пиво, воняющее рыбой, не существует, как не существует подружек шлюшки Мейси из Финикса, на руках которых всегда красуется слишком длинный и яркий маникюр. Небо существует как факт, как данность – Сэм понимает, почему Бог выбрал себе эту жилплощадь. Его Сатана выбирает жилплощадь прямо напротив – с Шестой Дороги они съезжают направо.       Узкая подъездная дорожка, огромный серый дом. Сэм не был в Пенсильванских домах, но уверен, что этот – не один из тех, камни в котором закладывали Отцы Основатели. Заправка достает из своих волшебных карманов связку ключей и открывает автоматические ворота гаража - все в порядке. Все в самом деле в порядке. Они вдвоем в несколько заходов перетаскивают пакеты на кухню, Заправка исчезает где-то в недрах дома, возвращается, наливает им виски. Закуривает, открывает окно. Смотрит в окно – лес, лес, бесконечный лес. Поворачивается, достает из кармана еще одну связку ключей, протягивает Сэму. - У меня все еще нет души, - качает головой Сэм. Заправка смеется и кладет Сэму в руку ключи сам. - Дорогой, - берет он лицо Сэма в руки, - душа – это социальный конструкт. ***       Заправку пробивает на откровенности, когда они потные и отчасти скользкие валяются на ковре у камина – это странные откровенности, они не то, чтобы совсем не нравятся Сэму, но он все-таки не готов с ними столкнуться. - Мои родители тоже бесславно сдохли, дорогой, - рассказывает он, - мать под колесами грузовика, отец от передоза на почве острой грусти по матери. Оставили мне в наследство библейское имя, и собственность, на которую я не имел права до двадцати одного. Меня усыновляли и выкидывали обратно – потому что я солгал, мне оставили не только библейское имя и не только родители. Кому нужен ребенок, который знает о людях вокруг больше, чем они сами? Я был слишком странный, слишком умный и слишком смелый. Понимаешь, о чем я? - Нет, - честно отвечает Сэм. В голове блаженная пустота, и Сэм не считает, что ее стоит заполнять размышлениями о том, почему Заправка тот, кто он есть. Все равно расскажет. - Прекрати называть меня Заправкой, - недовольно отзывается тот. - Сатана? - Люцифер, дорогуша. Люцифер Чаксон, - Сэм хмыкает и через секунду получает карточкой водительского удостоверения по лбу.       И вправду Чаксон. Кто бы мог подумать. - То-то же. Но я хотел тебе сказать не это. Я всегда был не тем человеком, которым меня хотели видеть. Те, кого я считал своими родителями, потом тоже оказались не моими настоящими родителями. А потом оказалось, что и вещи не настоящие, и люди не настоящие, и мир вокруг тоже не настоящий. Теперь понимаешь? - Кажется, понимаю. - Вот именно, - Ликующий Дьявол прижимается к Задумчивому Сэму, - ты же тоже видел, что мир не настоящий. И ты чувствуешь тоже самое – ты просто хочешь найти место, где будешь чувствовать себя хорошо. - Неправда, - произносит Сэм, глядя в темно-голубые глаза с редкими оранжевыми отблесками, - я не хочу чувствовать себя хорошо. Я не знаю, чего я хочу. - Никто не знает. Когда мы делаем из наших эмоций слова и предложения, все теряет смысл. Я тоже понятия не имею, чего я хочу, но когда ты посмотрел на меня этим своим стеклянным взглядом, тогда, в Аризоне, тогда я почувствовал. Я просто почувствовал, что не хочу, чтобы ты был один. И что с тобой будет лучше. - Лучше, чем что, Люц? - Лучше, чем было раньше. - Так ты все-таки был шлюхой? – задорно тянет Сэм, Зап… Люцифер молниеносным захватом переворачивает Сэма на спину и садится сверху, доставая откуда-то подушку и начиная наносить ей Очень Сильные Удары. Сэм вместо того, чтобы обороняться, начинает привыкать к тому, как ощущается улыбка. - Глупый… Дорогой… Прелестный… - Люцифер делает паузы во время ударов, - Запомни наконец… Я никогда! Не был! Шлюхой! Ох, господи, прости мою грешную душу…       Сэм перехватывает подушку у поутихшего Люцифера и роняет его на себя, прижимая так, чтобы у того не получилось вытащить еще чего-нибудь из пространства вокруг. Люцифер улыбается и пытается укусить Сэма за щеку, и делает вид, что пытается вырваться.       Сэму нравится в Вайлузинге.       Сэму нравится в Пенсильвании. ***       Утром Люцифер печет оладья и выкладывает на тарелки по три, утром Сэм ломает кофеварку и давится бурдой, которую скрепя сердце приходится назвать кофе, утром в машине Сэма нет наркотиков, утром идет дождь, начавшийся еще ночью.       Они завтракают прямо на кухне.       Это большой дом – в нем должно быть не меньше восьми комнат и в нем определенно точно есть столовая. В нем можно потеряться, если не очень дружить собственной головой – Сэм находит кухню по запаху выпечки, Сэм находит по запаху Люцифера. От последнего все еще пахнет дерьмовыми сигаретами, нелогичной заботливостью и развратом, пустыми разговорами и виски – Сэм задыхается, прикасаясь губами к горячей коже его плеч.       От Люцифера разит неприятностями – прошлыми или будущими, искалеченной жизнью и нежностью, которая в него не вмещается, от Люцифера разит теми же пыльными дорогами, что и от Сэма, и если подумать – то они оба жертвы своего собственного урагана Катрина.       Федеральный Бюджет не выделяет средств на помощь такого рода пострадавшим. - Как думаешь, если бы у нас был свой собственный штат…       Начинает Сэм после завтрака. Люцифер вероятно читает мысли или что-то вроде того. - Мы сами себе штаты. Ты – это большой и запутавшийся в себе штат Дарлинг. Я - большой и непонятный штат Разочарования с маленьким штатом Милосердия внутри. - И когда мы трахаемся, то мы – Соединенные Штаты Скорби, или что? - И тебе доброе утро, Дорогой Прекрасный, - смеется Люцифер, - у тебя потрясающая логика, детка. Основать собственное государство за полторы недели, вот уж чего со мной не случалось. И, я думаю Смирение. - М? - Соединенные Штаты Смирения. - Для смирения ты слишком активный, - недоверчиво тянет Сэм. Люцифер задумчиво качает головой, переползает ближе к Сэму, лезет руками под футболку. - Ну раз слишком активный, то будут Соединенные Штаты Возбуждения, Соединенные Штаты Волнения и Соединенные Штаты Хаоса, и может быть, Соединенные Штаты Блудилища… - Завались, Блудилище, - смеется ему прямо в рот Сэм. Люцифер делает наигранно недовольное лицо. - Сам ты Блудилище. Зови меня Сатаной!       Сэм получает поцелуй в нос, Сэм получает теплую руку в собственных волосах, Сэм становится свидетелем такой магии, о которой он никогда не помышлял.       Сэм не знает, о чем ему думать на воскресной пятиминутке грехов – оправдать то, что он в прямом смысле грешит с самим дьяволом определенно нереальная задача. Определенно глупая задача. Сэм не знает, как ему спросить у Бога, что за хрень происходит вокруг и не знает хочет ли получить ответ.       Сэм смотрит в голубые-голубые глаза и знает только одно – откуда-то из глубин собственных слишком огромных карманов Люцифер достал Сэмову душу.       Люцифер смотрит на Сэма и знает, о чем он думает. Люцифер смотрит, и знает, и говорит: - Соединенные Штаты Надежды. Дорогуша, я тебе это еще припомню.       Сэм смотрит в голубые-голубые глаза и знает – достать душу недостаточно. Надо ее еще и пришить. Люцифер смотрит на Сэма Очень Понимающим Взглядом и это первый день за всю Сэмову жизнь, в котором Сэм чувствует, что ему не надо никуда ехать.       И он никуда не едет.