Чумной доктор

И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырёх животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить (Откр. 6:1-2)

      Чернильное небо, постепенно затягивающееся ленно плывущими облаками, пропускало свет лунного серпа и служило, пожалуй, единственным источником освещения на залитых темнотой витиеватых улочках сомнительного квартала. Он кишел разного рода сбродом: алкоголиками и бездельниками, карманниками и картежниками, разбойниками и потаскухами — вся эта разномастная толпа могла обретаться в столь позднее время суток лишь в одном заведении — «Грозный моряк». Иногда его в шутку называли «Грязным», но то, скорее, было продиктовано тем, насколько пошарпанной временем оказалась коварная буква «о».       Выпивка, пожалуй, сближала многих в этих местах, и эти самые везунчики немногим позже могли оказаться обобранными до нитки, а то и вовсе прирезанными, если сопротивлялись. Чаще, правда, бедолаги и заядлые гуляки оказывались где-нибудь в подворотне под забором, пьяные местным пойлом до того, что засыпали в луже своих же испражнений и рвоты.       Шато, на своё счастье, был везунчиком и такой участи миновал. Он вывалился из этого шумного, полного народа, выпивки и табака местечка, на своих двоих и в обнимку с бутылкой. Та, как не странно, занимала его мысли куда больше, чем внезапно нарисовавшийся на пути человек, что, запутавшись в собственных ногах, совсем не элегантно рухнул вперед, едва не сбив Шато с ног. Тот грязно выругался и рявкнул: — Смотри, куда прешь!       Мужчина, расстелившийся перед ним как танцовщица в припадке, оказался довольно тучным и крупным, с копной курчаво-медных волос, того и гляди, чуть подпихнешь, и покатится тот вниз по улице колесом. Он пробормотал что-то невнятное: то ли извинился за свою неловкость, то ли от души побранил того, кто так беспардонно полез к нему. В любом случае, Шато не стал заострять внимание на таких вещах: что с этой пьянью препираться?       Сам, конечно, был не лучше, пригубил немного, но к тому располагало скверное настроение. Вот и захотелось ему прогуляться по сумеркам, припрятав под одежду нож, и деньгами посорить. Урвал, можно сказать, самый смак — дорогущую бутылку рома. Да ещё какую! От одного аромата, исходившего из откупоренного горлышка, слезы напрашивались. Настолько резал тот глаза!       И, видимо, не одному ему так приглянулась эта дражайшая стекляшка.       Из мрачного закутка, пропахшего тухлятиной, лежалым мусором и помоями, послышался жалобный скулеж. Не прошло и минуты, как оттуда выскочила дворняжка с засмоктанной бурой шерстью, горящим взглядом и дурным нравом, какому позавидует всякая высокомерная двуногая тварь, и чуть ли набросилась на мимо проходившего Шато. Мужчина оказался не лыком шит и оскалился в ответ, вытащив спрятанный под курткой нож, и решительно вытянул вперед руку.       Животное, собиравшееся устроить случайному прохожему взбучку, расценило этот жест как угрозу своей жизни, да и раздавшиеся из-за спины у псины ругательства и грохот разбившейся о землю посуды заставили её прижать уши к голове и поспешно скрыться из поля зрения. — Опять ты у соседки нашей допоздна засиделся, ты, кобель похотливый! — глиняный горшок спикировал откуда-то со второго этажа дома, рядом с которым так не посчастливилось задержаться Шато. Осколки брызнули на брусчатку. Не повезло мужчине стать невольным свидетелем сцены, как жена отчитывала своего муженька словно провинившегося ученика. — Сколько тебе говорила, что если ещё раз увижу, что ты дышишь в её сторону, я тебе голову проломлю вот этой кочергой?! — вышеупомянутая железка пугающе вписалась в стену, извлекая из камня оглушительный звон.       Казалось, что вот-вот, и раскрошит ревнивица не только череп нерадивого супруга, но и ни в чем не повинную несущую стену, и тогда обрушения здания не миновать.       Шато даже в сторону отпрыгнул, горячо перекрестившись, плотнее прижал к груди бутылку. Неспокойное, плохо знакомое местечко и крайне опасное время суток будоражили кровь и заставляли то и дело панически озираться по сторонам в поисках нежеланного хвоста. Получить по голове и быть оставленным умирать, истекая кровью — не самая лучшая из перспектив. Мужчина возобновил свой путь, стараясь идти как можно быстрее. Хотелось оставить позади жилые дома с вкраплениями желтого в окнах, пугающие своей неизвестностью лабиринты темных улиц и вернуться на свой корабль. Благо, порт находился не так уж далеко от того трактира, в котором Шато ранее побывал, буквально в десяти минутах ходьбы.       Команда наверняка уже заждалась Шато. При чем не в лучшем смысле слова. Они, как бы жестоко ни прозвучало, были бы рады, если б в один прекрасный момент их славного начальника кто-нибудь случайно прикончил. Случись то в трактире, полном подозрительными личностям, и по пьяному спору или же где-то за ближайшим поворотом в пылу драки — не важно. Искать бы его однозначно не стали. Шато был склонен ходить по лезвию ножа, шатался по сомнительным местам, иногда влезал в драки, в которых ему частенько наминали бока. Несмотря на это, каким-то чудом всегда умудрялся выбираться из любой передряги чистеньким и целёхоньким. Никак заговоренный был, что заставляло суеверных матросов держать своё недовольство при себе.       А причины для них были. Удачливый Шато был везучим торговцем и моряком, который мог позволить себе нанять корабль с командой. Деньги у него водились, но делиться ими он не любил, и коллектив, которому перепадали жалкие гроши, роптал.       По крайней мере, они считали, что их работа стоит куда больше. А в родных краях вариантов было немного: либо пахать землю и жить своим хозяйством, либо податься в разбойники, что нередко заканчивалось виселицей. Потому и терпели Шато, скрипя зубами и злословя за спиной.       Уж если бы и настиг его злой рок, то члены экипажа со спокойной совестью присвоили себе имущество работодателя — безделушки, ткани, провизию и ценности — всё, что везли для продажи до самого Марселя.       По мере приближения к порту мужчине становилось зябко, и он старательнее кутался в куртку. Влажный холодный воздух забивался под одежду, не особо подходящую для ночных прогулок. Ветер, периодически то набиравший силу, то затихавший, игрался со случайными припозднившимися прохожими, зазывно приглашая оставить позади свои пыльные и никчемные лачуги и насладиться тишиной, редким, как бриллиант, спокойствием, что так чуждо в дневное время суток. Прислушаться к тому, о чем шумят волны, что кажутся безмолвными, когда шум и гомон при свете дня наполняет набережную, и тысячи людей вываливаются хаотичной и дурно пахнущей толпой изо всех щелей и напирают друг на друга, борясь за место под солнцем.       Шато не оценил знака от природы и протестующе высморкался в извлеченный из кармана носовой платок. Звук этот колокольным звоном пронзил пугающую тишину. Луна, что так милостиво освещала дорогу, обиженно скрылась за набежавшими серыми облаками. Всё вокруг погрузилось в липкую, притаившуюся в ожидании чего-то недоброго тьму.       Начинало подозрительно подташнивать — то ли от выпитого алкоголя, то ли от внезапно захлестнувшей нервозности. Шато не мог сказать, что так пугает его, но рука, всё ещё сжимавшая нож, задрожала. Мужчина едва ли мог разглядеть что-то в свете редких масляных фонарей, хаотично разбросанных вдоль набережной. В любой размытой форме тени ему то и дело мерещилась опасность, будь то эфемерное чудовище или вполне реальный грабитель, задумавший поживиться. В паре шагов от Шато послышалось мяуканье, и его как громом шарахнуло; весь побелел от ужаса. Меньше, чем через минуту, к его ногам прибилась ласковая, урчащая от удовольствия кошка. Не вышло даже спохватиться и дать дёру, но сердечко предательски сжалось и ухнуло в пятки. Что ж так липнет к нему эта плутовка?! Никак дурной знак.       Далеко не сразу всплыла в голове здравая мысль, что просочилась в сознание тоненьким голосом разума, проносясь цепочкой воспоминаний. Мужчина выдохнул, припоминая. Всё дело было в том, что в трактире один из посетителей не совладал со своими трясущимися руками и пролил на его штанину рыбий жир, который, как известно, тяжело отстирывался, да и пах специфично, не резко, но вполне ощутимо для того, у кого чуткий нюх. Не стоило удивляться тому, что пушистому созданию, оказавшемуся поблизости, вскружил голову этот аромат. Тогда та собака, что пыталась укусить мужчину, возможно, тоже оказалась заложницей подобных обстоятельств? — Что ж за вечер-то такой…       Шато бесцеремонно наступил бедному животному на хвост и двинулся дальше. Стоило напрячь зрение и разглядеть на горизонте силуэт искомой плавучей посудины. Кошка возмущенно зашипела и попыталась цапнуть обидчика, но он оказался проворнее. Мужчина, ловко увернувшись, без малейшего промедления зашагал в нужном направлении, оставляя её, обозленную и вздыбленную, с чувством поруганного достоинства и жаждой мести. Однако, от преследования обидчика было решено отказаться, и ночная хищница тоскливо проводила его взглядом.       Содержимое бутылки слишком звучно покачивалось и ударялось о мутное стекло. Это наводило на невольные мысли о том, что ещё немного и вся жидкость расплескается, зальет мужчине всю грудь и испортит недешевую одежду. К концу маршрута Шато действительно умудрился запачкаться, но попали те капли ему на лицо: он как ни в чем не бывало слизал их языком. О чем, в общем-то, не пожалел. Жажда мучила неимоверно сильно, а такая рискованная, полная приключений прогулочка изрядно помотала нервы. Сон настолько накатывал, а веки свинцом наливались, что хотелось ввалиться в свою каюту сию минуту, упасть на кровать и проспать минимум полдня. Сначала, правда, стоило взойти по трапу на палубу, но ноги словно одеревенели и никак не желали слушаться.       Что вообще наливали в том захудалом трактире, что мужчину сейчас дичайше скручивает в тугой рог и не менее дико тошнит?       Накатившее головокружение лишь поспособствовало тому, что он закачался из стороны в сторону. Премерзкое чувство собственной беспомощности постепенно завладевало им, вынуждая покориться ситуации и осознать, что самому ему никак не одолеть те жалкие несколько метров, что отделяли его от палубы корабля. Огромных усилий стоило не свалиться прямиком в мрачную и непроглядную морскую воду: Шато стоял очень близко к краю пристани. Он, застрявший в столь безвыходном положении, ничего лучше не придумал, как что есть мочи закричать. Такой глубокой уверенности в том, что его обязательно услышат, можно было только позавидовать. — Кристоф, чертов дармоед, помоги мне взобраться наверх!       На палубе действительно кто-то находился, стоило напрячь слух, и можно было расслышать шарканье подошв ботинок о деревянные доски. Нечеткий, но вполне различимый блекло-желтый свет угадывался, если повыше задрать голову, и лампа, его излучавшая, кем-то удерживалась в руках. Только тот ли это было человек, которого с таким пылом и нажимом позвал Шато? Впрочем, какая разница.       Сложно не узнать голос своего начальника, а проигнорировать приказ — недопустимая роскошь, но этот человек, видимо, не считал спешку уместной. То ли явно издевался, то ли глухотой страдал на оба уха, иначе не стал бы испытывать терпение и без того взбешенного мужчины.       Был ли то и вправду Кристоф или кто-то посторонний забрался на борт и притаился точно корабельная крыса, выжидая удобный момент для нападения, Шато не видел, но в его состоянии страха почти не осталось, а вот злости — сколько угодно. — Отвечай, когда к тебе обращаются, ты, кретин! — не сбавляя громкости, продолжал пьяно отчитывать матроса мужчина, ожидая, что на него, наконец, обратят с внимание. — Я что, с мачтой разговариваю?!       Опасения отошли на второй план. Всё, что сейчас занимало хмельной мозг Шато, так это как следует достать того недосягаемого засранца, что испытывал его терпение. Скупиться на красноречивую брань он явно не собирался.       Единственное светлое пятнышко, что угадывалось в темноте и перемещалось по палубе беспокойным огоньком, метнулось в сторону кормы и неподвижно застыло. — Моё имя не Кристоф, и я не обязан быть вашим мальчиком на побегушках, — резко бросили в ответ без всяких церемоний. Не злобно, но до скрежета вежливо выцеживая каждое слово.       Действительно, это был незнакомец. Не член команды, а человек, с которым ранее не приходилось сталкиваться, и которого мужчина явно не знал. По ноткам в голосе, стальном, но уверенном в своем преимуществе, это ощущалось чересчур четко. Некто прекрасно знал, с кем имел дело, и время суток играло ему на руку в сокрытии собственной личности. На секунду могло показаться, что ухмылка исказила его губы, но то, скорее, было чем-то нафантазированным, хоть и вполне ожидаемым.       Шато сглотнул. Страх, подкравшийся незамеченной ядовитой змеей, оплел его как жертву, сжал в тиски настолько, что не было ни сил, ни воли пошевелиться. Однако, болтливый и распутный рот все никак не желал затыкаться и в очередной раз испытывал судьбу: — Тогда что ты забыл на моём корабле, а, чертяга? Ограбить меня вздумал?! Меня, самого Шато из прославленного Марселя… — Я местный лекарь, и моё терпение почти на исходе, — совсем не тактично перебил он зарвавшего до собственной важности собеседника властным, но достаточно сдержанным тоном. — Вы либо замолчите и без лишних слов дотащите свою задницу до палубы, или я собираю свои вещи и немедленно удаляюсь. Ну, так что выберете?       Крохотный огонек не мог приоткрыть завесы тайны и осветить лицо пожаловавшего гостя четко, чтобы, как минимум, судить о том, молод он или же в годах, но отсутствие бороды и усов угадывалось. Желая как можно скорее утолить порядком разбушевавшееся любопытство, Шато набрался решимости и ступил на трап, принялся худо-бедно подниматься вверх, кряхтя и рискуя кубарем покатиться вниз или свалиться в море. Впрочем, пытка длилась совсем недолго, как ему виделось ранее, и он уцелел. О чём свидетельствовала тяжелая одышка, целые конечности и не свернутая шея. Оказавшись на борту, хозяин этой дражайшей посудины не стал терять времени зря, поравнялся с тем загадочным и малоприятным мужчиной — уж точно не женщиной — и вперил в него внимательный, полыхающий недовольством взгляд. — Убирайся, — зло выплюнул он, даже не пытаясь разобраться в ситуации. — Я тебя не звал и в твоих услугах не нуждаюсь.       Не зря говорят, что алкоголь тот ещё змей, вьет из людей веревки, толкает на необдуманные поступки, развязывает языки и порой вынуждает проявлять себя с крайне неприглядной стороны. Не то что бы Шато действительно был из тех, кто с легкостью мог поколотить человека, но достаточно резко высказывался и не скупился на откровенную брань, будучи что трезвым, что пьяным. — Как угодно, но не говорите, что я не предупреждал.       Чаша терпения лекаря оказалась переполнена с лихвой, и он действительно больше не собирался принимать участия в этом балагане. Хватит. Надоело. В его словах, тяжело упавших в тишине, зазвенели подозрительные нотки. Уж если и не пророчил что плохое, то, скорее, сделал для себя соответствующие выводы.       Возможно, если бы лекарь дождался извинений в свой адрес, то не стал бы утаивать правды и говорить загадками, смахивавшими на ведьмино проклятье. — Ты ещё смеешь мне угрожать? — взревел Шато как ужаленный и не проявил ни капли интереса докопаться до истины. — Проваливай, пока кости целы!       Чуда не произошло.       Незнакомец, удостоверившись в правильности принятого им ранее решения, не соизволил в память о себе оставить даже имени. Он исчез быстро и бесшумно, словно обратившись в мистическую тень, в невидимого глазом призрака, который ориентировался в темноте ничуть не хуже, чем при свете дня. Та самая лампа, что была его верным спутником на протяжении всей беседы, осталась стоять на бочке. Единственным напоминанием о том, что тут кто-то всё-таки был и Шато не сошёл с ума, был слабый блеск огонька за стеклом и неприятное, щекочущее под ложечкой чувство тревоги и неправильности происходящего.       Мужчина пришел в себя, лишь когда услышал отчетливый топот по трапу и поскрипывание досок, и горячо перекрестился. Накрутил себя, что называется, на пустом месте. Вздох облегчения вырвался из его груди, и он, расплывшись в расслабленной улыбке, всё же испытал некоторое замешательство. В голову закрались странные, но, тем не менее, толковые вопросы, которыми Шато почему-то даже и не задавался ранее.       Что вообще забыл этот лекарь на его корабле? Какие причины привели его сюда? Да и кто, в конце концов, позволил постороннему ступить на палубу без его, владельца, ведома?       Нетрудно догадаться, что кто-то из команды проявил инициативу, но не рассчитал собственные финансовые возможности. Зарплату ребята получат лишь по прибытии в пункт назначения, а этот человек, скорее всего, потребовал деньги наперед и терся тут, на палубе, в ожидании главного — того, кто за услугу расплатится.       С человеком Шато обошелся некрасиво и честно признавал этот факт, скрипя зубами. Мягко сказано, конечно. Времени вспять уже не повернуть. Однако провоцировать хмельного мужчину, что еле на ногах держался, тоже не стоило. Отдача была соответствующей — с ругательствами и откровенным хамством незнакомцу. Ну, не плюнул же него, камнями не закидал — и на том ладно. Не стоило и чересчур гордому лекарю артачиться.       Шато ещё раз огляделся по сторонам, как только присвоил себе оставшуюся на произвол судьбы лампу, и окончательно убедился, что пребывает тут в полнейшем одиночестве. Никого из матросов не наблюдалось, да и вряд ли их заботил гуляка-начальник, что далеко не в первый раз пропадал на несколько часов с корабля. Его отсутствие — лучший подарок для команды, которую хлебом не корми, а дай побездельничать. Решение добраться до их кают, чтобы хорошенько встряхнуть и как следует насолить, возникло незамедлительно. Мужчина не стал тратить время впустую и без промедлений двинулся в путь. Топот ног разносился, наверное, на многие мили окрест, и о его появлении должна была знать любая живая душа на этой плавучей посудине. Когда Шато влетел в помещение, где должен был предаваться лодырничеству экипаж, то гробовая тишина, царившая там, поразила его до чертиков. Как и то, насколько комната утопала в кромешной тьме… — Что тут, чёрт возьми, творится?!       Ответом ему послужил непроизвольно сорвавшийся с губ мученический стон, полный боли и страданий, и донёсся тот с одной из висящих коек. Кому конкретно он мог принадлежать, сложно было определить — света было слишком мало. Несмотря на это, его вполне хватало, чтобы понять, что почти вся команда здесь. Идея пройти немногим дальше порога, на котором он нервно топтался, и тщательно осмотреться не показалась ему удачной. Сохранять дистанцию казалось куда важнее, чем ринуться сломя голову в темноту. Не исключено, что недуг, — уж никак не эротическое сновидение — связавший бедолаг по рукам и ногам и приковавший их к постелям, заразен. Хотелось надеяться, что ничего серьезного, что стоит обождать пару деньков и всё само собой вернется в привычное русло. Правда, в первую очередь Шато был озабочен вовсе не здоровьем своих подчиненных, а тем, что сроки неумолимо поджимали и уже завтра он и его ребята должны отправляться в плавание, невзирая на подобный форс-мажор. Бизнес простоя не прощал и уж тем более задержек и просрочек — а уж что и диктовало их, будь то природное явление или же человеческая оплошность, роли особой не играло.       Из-за спины как доморощенное привидение к Шато подкрался некто, но помянуть нечистую скверным словом или же вдарить хорошенько ему не успели. Внимательно сфокусировавшись на пожаловавшем госте, мужчина узнал в нем того самого Кристофа, память о котором была свежа и невинна, как первый подснежник по весне. А ведь начальник так надрывался, от натуги багровел, когда, как чокнутый, кричал его с пристани до хрипоты в голосе и просил помощи. — Им нездоровится, месье, — доложил Кристоф, слишком близко размахивая своим масляным фонарем перед чужим лицом. Его взгляд скользнул по комнате и еле заметным силуэтам больных, прочертил дугу от трёх двухъярусных коек до круглого окошка размером с тарелку, через которое в каюту ничего, кроме глубокой ночи, не проглядывало, остановился на столе, стоявшем рядом с ним и заваленным разным барахлом, а после снова оказался направлен на Шато. Мгновение — и на голову Кристофа обрушилась мощная затрещина, едва не опрокинувшая его. — И это повод таскать на корабль всякий сброд? Что за самодеятельность? — мужчина метал гром и молнии. То, что дело дошло до насилия, вовсе не означало умысла нарочно покалечить, всего-то накопившийся пар выпустить.       Подчиненный пристыженно сжался в комок, руки цепко впились в дужку фонаря, а мелкая дрожь била его тело. Он был нескладным, щуплым юношей чуть за двадцать, на целую голову выше самого Шато, но привычка постоянно горбиться сыграла с ним злую шутку: спина у него стала колесом. Его каштановые волосы, редкие, выгоревшие на солнце, были забраны на затылке в мышиный хвостик, что нелепо выглядывал из-за плеча тонкой кисточкой и заставлял окружающих от созерцания этого зрелища взрываться от смеха. — Они очень плохи, и что с ними, одному только Богу известно, — всё-таки произнес он, совладав с собой. — А тот лекарь обещал помочь. — Он невежда и шарлатан! Я прогнал его взашей и ничуть не жалею об этом! Лишь только Бог в силах им помочь и никто иной, — окинув взглядом каюту и силуэты лежавших на койках ребят, Шато не испытал ни стыда, ни угрызений совести за сказанное. Откуда взялась такая дерзкая смелость, граничащая с откровенной грубостью и эгоизмом? Так же резво, как и ворвался сюда ранее, он вышел вон и претворил за собой дверь. — А те остальные в таком же состоянии? — Нет, месье. Когда я видел их последний раз, то все с ними было хорошо, — улыбка у Кристофа вышла натянутой, но бодрость в голосе звучала натурально. — И…прошу прощения, что не встретил вас там, на палубе.       Шато не стал ему отвечать. Бесполезный трёп и топтание на одном месте ничуть не приблизило бы его к желанным апартаментам, потому без лишних промедлений он уверенно зашагал в нужном направлении. Молчание коридора, утопавшего во мгле и лишенного звуков, давило на череп сильнее, чем события минувшего вечера вместе взятые. В голове билась о том, как же зверски хотелось спать, и ни о чем другом думать не получалось. Слова, что он произнес, дались ему с огромным усилием: — С первыми лучами солнца отправляемся в путь. Поднимешь тех, кто в состоянии удержаться на ногах, и так и передашь.       Кристоф, что поплелся следом, хоть и удивился возложенной на него задаче, но не смел возразить. Откровенно говоря, заместитель из него выходил плачевный, и он был бы рад, если бы эта участь обошла его стороной. С начальством спорить не улыбалось, как и получить ещё одну затрещину за непослушание, но и быть высмеянным коллективом из-за своей слабохарактерности тоже мало привлекало. — А что с больными делать?       Не то что бы это его сильно заботило, но о чувстве такта стоило не забывать. Он не таил на ребят злобы за их скверные подколы и шуточки в его адрес, но и сильной любовью к ним похвастаться не мог. Шато, будучи застанным врасплох, замер рядом с дверью в свою каюту, на минуту призадумался, а после ответил: — До пункта назначения пусть в каюте отлеживаются.       Изумленно изогнув бровь, Кристоф послушно резюмировал: — Как скажите, месье.       Дверь перед его носом оглушительно захлопнулась, и воздух в коридоре опасно завибрировал. Деревянные доски стен, протяжно застонав, задрожали от приложенной силы, но выдержали. Звук показался слишком громким и пугающим, но, не успев достигнуть крещендо, затих, словно и не было ничего вовсе. Тишина снова затопила всё вокруг и затаилась в ожидании терпеливой, но голодной хищницей. Кристоф посветил по сторонам фонарем и, переведя дух, побрел туда, куда глаза глядели. Спать ему почему-то не хотелось, а, предвкушая новый день, он чрезмерно нервничал и кусал ногти. Ноги сами привели его на палубу, в глубокую прохладную ночь, и парень — не мужчина, уж слишком юн и девственен он был — застыл как истукан, опираясь о край борта. Луна так и не показалась из-за облаков, и чернота, полноправно завладевшая всем вокруг, не думала расступаться, лишь пуще сгущаясь. Ветер щекотал кожу и охлаждал полную дум голову, и Кристоф, блаженно прикрыв глаза, постарался расслабиться и абстрагироваться от окружающей действительности. — Какая прекрасная ночь… — блаженно выдохнул он в пустоту, ни к кому конкретному не обращаясь.       Небо, видимо, решив смилостивиться над ним, заметно прояснилось. Желтый серп, показавшийся из образовавшегося разрыва, тронул своим светом палубу и стоявшего на нем Кристофа, очертил силуэт корабля и отбросил его на пристань, затронул водную гладь и отпечатался на ней отражением. Город, мрачным, темным пятном оставшийся в стороне, стал казаться ещё более грозным и отпугивающим. Убраться отсюда и поскорей, уплыть, наконец, в родную Францию захотелось во сто крат сильнее, чем прежде!       Экипаж корабля собирался отплывать рано утром, и никакие обстоятельства на то не повлияют, что бы ни произошло. До пункта назначения они доберутся, чего бы то ни стоило.