Чумной доктор

«От чумы не было человеку спасения, где бы он ни жил — ни на острове, ни в пещере, ни на вершине горы… Много домов опустело, и случалось, что многие умершие, за неимением родственников или слуг, лежали по нескольку дней несожженными. В это время мало кого можно было застать за работой. Большинство людей, которых можно было встретить на улице, были те, кто относил трупы. Вся торговля замерла, все ремесленники бросили свое ремесло…». (с) Прокопий Кесарийский

      Монотонный стук колёс омнибуса эхом отдавался в ушах, порядком приевшись. Слишком громкий для чувствительного слуха скрип самой повозки, топот копыт и нудная, режущая по барабанным перепонкам болтовня по соседству не могли не раздражать. Хотелось заткнуть кляпом неумолкающие рты, но вряд ли бы это помогло. Хоть свяжи крепко-крепко по рукам и ногам, всё же проще было выкинуть всех пассажиров вон, предварительно распахнув дверь, и ускорить полёт щедрым пинком под зад, а после вздохнуть спокойно. Только окружающие не поймут. Законы вселенной никто не отменял, и все возвращается на круги своя. Если не эта разномастная компания будет капать на мозги в течение поездки, брызжа слюной по сторонам, то обязательно найдется кто-то другой, кто переплюнет всех их вместе взятых.       Зло оскалившись, молодой мужчина раздраженно выругался себе под нос и в очередной раз попытался задремать. Несмотря на то, что качка убаюкивала, сон к нему не шел, а гомон в опасной близости, кажется, и не думал затихать. Будучи вжатым в угол обшарпанного салона, незнакомец не сразу заметил, что на него навалилось нечто тяжелое и живое, а когда пришел в себя, то резко дернулся. Он не страдал приступами клаустрофобии, но в таком неудобном положении кто угодно почувствовал бы себя зажатым в стальные тиски и начал часто-часто дышать, чтобы притупить обманчивое чувство нехватки воздуха в легких. Этого оказалось мало, чтобы вернуть былое спокойствие, и в ход пошла грубая сила: мужчина попытался избавиться от нежеланного давления, но сложно было сделать всё так, как надо, особенно когда омнибус от встречи с кочками сотрясался как при землетрясении. - П-простите, я такой неловкий… - невнятно промямлил тот, кто оказался тем самым нечто, и при очередном препятствии, что породило незамедлительную отдачу, ударился подбородком о макушку своей жертвы.       Мужчина, не сумев парировать неожиданное нападение, затылком встретил жесткую стенку. Челюсть опасно клацнула, и, когда воздух завибрировал от пронзившего его рыка, оставалось только бежать без оглядки. Ничего хорошего это не предвещало. - Катись отсюда, - гневно отрезал он, метнув в виновника презрительный взгляд.       Круглолицый румяный парень поспешно шарахнулся в сторону и налетел на человека, сидевшего по соседству, предварительно заехав тому рукой по лицу. Послышалась отборная брань под аккомпанемент возмущенных и сочувствующих возгласов присутствующих, и в следующую минуту юнец был награжден заслуженной затрещиной. Он, побагровев от негодования, хотел возмутиться и даже дать сдачи, но под десятком взглядов, направленных на него, мгновенно стушевался.       После того, как возмездие свершилось, пострадавший мужчина, всё так же оккупируя угол, блаженно прикрыл глаза и предался Морфею. Снились ему отнюдь не единороги и феи. Путь его лежал далеко не в райские кущи, а в замызганный городишко на юго-востоке Франции. По крайней мере, так в красках описывали Марсель, пока доходчиво объясняли цель поездки и то, как добраться по суше сюда на перекладных. Выматывающе, но терпимо. Время хоть и играло важную роль, и пунктуальность приветствовалась, но телепорт пока не изобрели, а волшебные палочки были исключительно сказочными атрибутами. Приходилось довольствоваться всеми теми видами транспорта, которыми мог похвастаться не стоявший на месте прогресс.       Омнибус – не самый комфортный вариант экипажа, запряженного четверкой коней, особенно для любителей уединиться, но самый вместительный. Пятнадцать-двадцать человек смело располагались в нем, можно было даже во время поездки свободно вытянуть свои ноги и при этом не отдавить чужие. Впрочем, во Франции, на своей коренной родине, он был мало популярен в XVII-XVIII веках, и те извозчики, что их эксплуатировали, были, пожалуй, большой редкостью. Подкупала достаточно сносная цена по сравнению с той, что драли за аренду кареты, но всё же до повсеместного использования было пока далековато.       Сколько суток длилась эта утомительная поездка с кучей невообразимых пересадок, сложно сказать, - уж лучше бы мужчина по воде поплыл, спокойнее добрался бы до пункта назначения – но долгая дорога изрядно потрепала и нервы, и рассудок. Силы почти иссякли, что тело практически не слушалось; боль, отдававшаяся пульсацией в виски, сводила с ума, шея, буквально одеревеневшая, не поддавалась никакому массажу и противно ныла, стоило чуть вбок повернуть голову. Помятая, явно не первой свежести одежда, пропахшая не то табаком, не то сажей и пылью вперемежку с потом, выдавала заядлого путешественника с потрохами. Стоило жадно принюхаться, и в нос ударяло сильное амбре из чеснока и спирта. Ещё угадывался горьковатый аромат жженых трав, что невидимыми нитями вплетался в хлопковую рубашку, торчавшую из-под заношенного черного плаща, с пятнами, оставленными, разве что ли, раззадорившимися угольками. Брюки, измазанные не то в жиже, не то в густовато-мятной, терпкой субстанции, подходившей под описание настойки от разнообразных хворей, благоухали не меньше остальных предметов гардероба.       О чем и стоило искренне мечтать, так это о кардинальной и скорейшей стирке.       Мужчина толком не помнил, когда последний раз мылся и приводил себя в порядок. Давно ли расчесывал волосы, засаленные и запутанные, пахшие болотной тиной, но при этом забранные в неопрятно-ассиметричный, с растрепанными прядями хвост. Умывался ли вообще за всё это время, прочищая уголки глаз от скапливавшегося в них солоновато-желтого, сухого песка. Доходили ли руки почистить зубы, провонявшие жгучими, ядреными специями, которыми тот, кажется, пытался себя не то отравить, прожечь дыру в проблемном желудке, не то обезопасить от всякой заразы - тех же глистов. Не помнил, когда мог поспать нормально, не украдкой прикорнув и впопыхах сомкнув глаза, а именно в постели, чистой и теплой. Не в захудалой гостинице остановиться, пусть и при сомнительном заведении, но переждать неспокойную ночь в комфорте и уюте, что было большой редкостью.       Мужчина уже и не сосчитал бы, сколько минуло лет с тех пор, как он покинул собственный дом, перечеркнув прежнюю жизнь, вылив её за порог гадкими помоями, на которые насмотрелся на улицах европейских городов. С таким категоричным и бескомпромиссным отношением неприятности сами находили его: умудрялся поцапаться со случайным прохожим и не скупился на награды в виде шквала скверных «комплиментов». Всё же было оставлено позади больше, чем жалкие, словно песчинка в бесчисленных пустынных барханах, месяцы; утекли сквозь пальцы целые года, необузданной, дикой рекой, пересекающей горный хребет.       Кочевой образ жизни, избранный не по доброй воле, но охотно одобренный за неимением иных альтернатив – не панацея от депрессии, в которой пребывала замученная, истерзанная в бесцельных поисках и скитаниях душа. Поиски протекали с настырностью, с завидным упорством мчались события все вперед и вперед, и свернуть с намеченного пути всё равно, что умереть, в какой бы тупик ни завела выбранная дорога.       Мужчина был слишком измотан, чтобы отдавать отчет собственным действиям. Моторчик мотивации, без устали тарахтевший, уже порядком износился и нуждался в смазке, замене деталек, но все ещё пыхтел, работал как проклятый, не взирая ни на возможную поломку, ни на опустошенность апатичного обладателя. Он слишком устал оправдываться и перед дурной судьбой, и перед людьми, косившимися на него как на сумасшедшего. Ему было плевать на то, как он выглядел со стороны в своей заношенной одежде, – бродяга с ближайшей подворотни смотрелся бы куда краше, чем мрачный, смахивавший на черта из табакерки мужчина – и на то, как себя в действительности чувствовал. Вымотавшийся, больше напоминавший кожаный мешок с костями, а не человека, живого и теплого, хладный на ощупь, словно недавно окочурившийся труп, и язвительно колкий, похлеще кактуса язык. Бледное лицо со впалыми скулами, ямочки на щеках которого напоминали два пепельных синяка, и взгляд, потухший и блеклый, но оттого не менее злой и ядовитый.       Если у Смерти на земле существовало воплощение из плоти и крови, то, непременно, этот мужчина стал бы безоговорочным фаворитом. Хотя он с ней и без притянутых за уши сравнений был до неприличия близок. То утыкался носом ей в затылок и обжигал пламенным дыханием бурлящей в жилах жизни, то наступал на пятки и пытался ухватить за нечто осязаемое и отбросить на несколько шагов назад, вырывая первенство. То горделивой поступью, с грацией волка преследовал её, нагоняя, и присматривался к непоколебимо-статной, высеченной из камня осанке, вслушивался в вой ветра, игравший в смольных волосах. Словно в самом силуэте давнего врага искал что-то такое, что могло бы натолкнуть на мысль о том, как же её побороть. Не просто прыгнуть выше на голову, стать лидером в их молчаливом дуэте, но и проучить, насколько позволяло ему его бренное тело и упрямство, свойственное роду человеческому, ум и знания, опыт, взращенные в мрачную эпоху.       Не так страшились люди кровавой битвы за власть и рабской кабалы, бесчисленных репрессий и абсурдных реформ, сколько тряслись за свою жалкую тушку, часто мерзкую и отвратительную, бессильную против болезней, не подвластных ни королям, ни правительству, ни привилегированным сословиям.       Перед ликом Смерти все были равны. Будь ты заплесневелым стариком или же новорожденным, зажиточным богачом или же голодранцем-нищим, подневольным рабом или самим царем. Не играла роли и принадлежность к национальности. Она забирала всех и каждого, не размениваясь на черное и белое, на добрых и злых.       Перед ликом Смерти все были равны. Боялись, поминали лихом на свой лад, будь то распространенный английский или же трудно выговариваемый немецкий. Крестились и в панике возносили мольбы к Всевышнему, прося милости и благословения, будь то лютеране и католики или же мусульмане и буддисты. Страх в их сердцах рождал панику, а она, в свою очередь, очерняла, убивала все человеческое в душе. Брат шел на брата с маниакальной уверенностью в правоте и безнаказанности в том, что в его руке со сжатым в ней клинком воля Божья, и он, честнейший праведник, вершит правосудие, карает беспощадную заразу.       Заблуждение – то, что имеет начало, но не имеет конца.       Если бы мужчина мнил себя избранным, - тем, кто, посмотрев однажды в глаза смерти, ощутил её смрадное, ледяное дыхание на своих губах, и смог выжить – то, скорее всего, закончил бы так же плохо, как и рой глупых, съехавших с катушек фанатиков, свято уверовавших в свою исключительность. Их песни и пляски, гротескно-потешное поведение, не вызывавшее ничего, кроме утомления от созерцания этих идиотов и сочувствия их очевидному слабоумию, лишний раз подчеркивали, насколько фальшивыми были убеждения и глупые кодексы.       Если смерть и обошла их не единожды стороной, то точно не потому, что они Богом помазанные, и, возможно, костлявая так демонстрирует своеобразное чувство юмора.       Омнибус достиг конечной остановки. Кучер прокричал что-то на французском, дернул вожжи, и запряженные кони послушно затормозили. Произошло это, на удивление, плавно, но вот пассажиры умудрились перемешаться в замкнутом пространстве так, что не сразу смогли выбраться на улицу. Их хоть и было десять человек, но в салоне не вышло развернуться из-за огромного количества багажа, загромождавшего весь проход. Началась элементарная давка, посыпались ругательства в адрес друг друга и проклятия. И ноги оттаптывали за милую душу, и руки грозились вывернуть, и вообще в суматохе можно было не заметить, как ловко увели бы и головной убор, и старый потрепанный чемодан.       Мужчине повезло немногим больше, раз выбрался он из человеческой солянки при своих вещах и, слава богу, волосах, которые были соизмеримо ценней, чем всё остальное. Куда идти дальше, он понятия не имел, поскольку прежде в этом городе он никогда не бывал. В кармане форменного черного плаща лежала скупая записка, но мало о чем она говорила человеку, толком не знавшему местности. На французском он умел читать, но произношение хромало, потому без крайней необходимости не переходил на него во время разговора, предпочитая использовать привычный английский. Ни одна вывеска и ни одно название улицы не соответствовали накаляканным на бумаге буквам, и в какую вообще сторону двигаться, оставалось загадкой. Однако, это стало бы действительно серьезной проблемой, если бы мужчина был предоставлен сам себе. Заблудился бы однозначно. На этот случай те, кто и заслал его сюда по работе, подстраховались на такой случай, отправив весточку одному из представителей католической церкви, что по удачному стечению обстоятельств находилась здесь, в Марселе. Письмо, полученное епархией, содержало информацию о том, что к ним прибудет некто Канда Юу, и они обязуются предоставить ему подробную карту города и окрестностей, деньги в местной валюте и ни в коей мере не препятствовать его деятельности на территории всего Прованса.       Возможно, при других обстоятельствах мужчина и обрадовался бы карт-бланшу, но сюда его прислали не в воскресном хоре петь. Солист из него вышел бы скверным, да и всех прихожан распугал бы одним своим враждебным видом. Те же волки, воющие на луну, и то приятнее ласкают слух, чем голос, с которым не умеют правильно обращаться. Или используют не для лаконичной речи, а для выплевывания отборной ругани, которой, как пеплом, посыпались неугодные головы. Канда, слывший тем ещё грубияном, не делал скидку ни на возраст, ни на социальное положение оппонента, потому нередко был резок в своих высказываниях. Он искренне верил, что честность украшала человека, а лесть до добра никогда не доводила. Вот и рубил правду-матку как с плеча.       В тот момент, когда Ватикан выдал приказ о том, что ему надлежало незамедлительно выдвигаться в Марсель, его негодованию не было предела. Тем более что поводом послужил донос, не подкрепленный доказательной базой и опиравшийся на слова какого-то лекаря в качестве очевидца, но Канда просто обязан был проверить поступившую информацию на достоверность. Его меньше, чем за сутки, снарядили в дорогу, вкратце обрисовали то, как добраться до пункта назначения, выделили денег на сухопутный транспорт и с именем Господа на губах отпустили восвояси.       Несколько последних раз такие вылазки не подтвердили худших опасений, что изрядно досадило мужчине. В конце концов, смысл его работы совсем иной, и платят ему не за то, чтобы колесить по Европе и проверять сомнительные сплетни и разные небылицы.       Чтобы забрать любезно организованную начальством передачку, для начала нужно было найти ту самую церковь и того самого служителя. Канда просчитал каждый шаг наперед, чтобы не петлять по улочкам лишний раз, и подгадал свою остановку как можно ближе к нужному месту. Оставалось только выцепить взглядом приметный купол и пойти по направлению к нему. Что он и сделал, найдя искомое среди нагромождения грязных сплюснутых крыш. Район Панье, через который пришлось проложить маршрут, славился дурной репутацией, о чем мужчина не знал, но догадался по сомнительным личностям, попадавшимся по пути, вывескам с двусмысленными названиями, помойкам на каждом шагу и домам удручающего вида. Спасало, правда, дневное время суток от возможных неприятностей, да и каждый заковыристо-подозрительный закуток, что в ночи таил в себе опасность, был как на ладони. Не спрятаться, не напасть исподтишка – предсказуемо и наглядно.       Канда ввиду своей работы не испытывал страха. Странно быть в служении у Ватикана и трусливо прятаться по углам, боясь собственной тени и неприятелей, втыкающих палки в колеса трудового процесса. Не за внешнюю красоту его прозвали колдуном, а когда чересчур ощутимо подчеркивали, что он чужеземец из Азии, то тут оставалось гадать, был ли то сарказм или банальная ненависть. В свое время мужчина знатно пощекотал всем нервишки: его должны были казнить за то, что он устроил пожарище в одной из деревень, спалив ту почти наполовину без объяснения на то причин, и кто-то из местных жителей повязал его как преступника, впоследствии доложив в ближайшую епархию. Волею провидения или же проделками Сатаны, но Канде даровали помилование: разобрались, что к чему. В тех местах, как выяснилось, затесалась чума, и если бы не столь кардинальные меры, то последствия могли быть ещё более катастрофичными. В итоге за оказанную благосклонность мужчине пришлось дорого заплатить: он фактически насильно стал частью религиозной организации, что преследовала свои цели, влезая во всевозможные конфликты и передряги с завидным постоянством. Впрочем, не особо сильно Канда и сопротивлялся. Им двигал свой мотив, и то, что он гонялся за смертью, красноречиво говорило, как мелко оценивал ценность своей жизни. Или попросту не видел смысла держаться за неё. Оттого и поступки на грани риска и самоубийства стали для него привычной нормой и отличительной фишкой.       Пожалуй, только из-за такого халатного отношения к себе и высокомерного к окружающим Канду и взяли на должность чумного доктора.       Искомая им церковь оказалась массивным крестовидным зданием из розового камня. Из-за низкоскатной крыши оно казалось заметно ниже. Ровный взгляд мужчины скользнул по строению, смутно припомнив, что построили его в двенадцатом веке, и для тех времен он, наверное, был пределом совершенства. Слышал Канда ещё, что в нем есть несколько произведений искусства и святынь: ренессансный алтарь святого Лазаря работы Франческо Лаураны, терракотовый барельеф с изображением снятия Иисуса с креста, выполненный мастерской Луки делла Роббиа из Флоренции, мощи Святого Серена…       Список был настолько внушительным, что от перечисления реликвий начинала раскалываться голова, и мозг автоматически отказывался что-либо запоминать. Да и полюбоваться изнутри на все эти чудеса Канде всё равно не дали бы. Его присутствие не осталось незамеченным. В мгновения ока к нему подскочил один из мимо проходивших монахов, видимо, зорко приметивший, что на территории собора находился посторонний, даже не из числа обычно заглядывавших на службу прихожан. Слишком уж вид незнакомца внушал беспокойный трепет и заставлял то и дело напрягаться в его присутствии. - Что привело тебя сюда, дитя мое? - поклонившись, обратился к нему полноватый мужчина в рясе.       Канда, не особо оценивший выказанное ему радушие, сухо выдал: - Я прибыл из самого Ватикана по важному делу, святой отец. Проводите, пожалуйста, к вашему главному.       Монах со всей присущей ему учтивостью жестом пригласил гостя следовать за ним. Возражать было бы глупо, потому мужчина послушно подчинился. В конце концов, он здесь именно за этим, и чем скорее заберет то, что ему причиталось, тем быстрее покинет это место. Удручало оно своим подозрительным спокойствием и давящей тишиной, медленным течением времени, что песчинками ленно ускользало в небытие, словно не желая прощаться. Наигранная правильность витавшего дружелюбия и всепрощения, гуманности и справедливости тревожными звоночками отпечатывались в мозгу и кричали, умоляли Канду уносить отсюда ноги. Эта обманчиво мирная обстановка засасывала. Однажды окунувшись в нее, испытав на своей шкуре, вернуться к прежней жизни уже не получится. Реальность враждебна, а здесь, в этой утопической обстановке, чувства обуревают такие, что словно очутился в раю. Обратно, в грязные трущобы, уже не хочется, ведь здесь всегда приготовлена свежая постель и сытная похлебка. Здесь нет городского мусора и грязи, а дворик тщательно выметен послушниками. За каждым деревцем и кустиком ухаживают так, как за придворной дамой. В колодце плещется кристально-чистая вода, не смешанная с помоями. К каждому гостю тут относятся как к человеку, как к равному себе: хоть к разбойнику с большой дороги, хоть к сироте, хоть к вельможе или же к самому царю. На всех тут писан один закон: прощать каждого, кто ступит на эту святую землю, за все его темные деяния и грехи. Прощать и слепо надеяться, что люди рано или поздно станут лучше, и человечество, наконец, достигнет духовного просветления и гармонии с природой.       Канда, если бы избрал себе столь легкий путь, рано или поздно свихнулся бы. Стены давили на него, будто он очутился в каменном гробу, и провести в молитвах и церковных хлопотах жизнь ему претило. Такое развитие событий казалось худшей из всех участей, даже той, из-за которой его могли вздернуть за скверный язык или же сжечь на костре как во времена охоты на ведьм. Впрочем, он даже обрадовался бы. Искренне и от самого сердца поблагодарил бы за то, что с ним не стали церемониться. Не дали ни вторых шансов, ни третьих, ни даже десятых, и оборвали его существование раз и навсегда. А вместо этого печального, но желанного конца, Канда шел за монахом, размышляя, а для чего ему все это. Что приводится в движение его упрямством и с какой целью он вообще все терпит, раз позволил так просто привязать себя к церкви, которую явно недолюбливал и поминал крепкой бранью. - Мы пришли.       Монах оказался на удивление бесшумным, и ни его шагов, ни его слов за все время, что они шли, Канда так и не расслышал. Возможно, он слишком сильно задумался и потерял бдительность, но на чуткий слух никогда не жаловался. Уши бы не обманули его, даже если бы и спал крепким сном. Потому, пожалуй, напрашивалась довольно сомнительная, притянутая за уши версия: в прошлом этот тихий монах мог быть наемным убийцей, что по какой-то причине сменил профессию. Иначе никак не объяснить столь странное чувство отсутствия человека, когда он стоит перед тобой, его можно коснуться, но стоит отвлечься – а его словно и след простыл.       Подтверждать или опровергать свои догадки Канда не стал. Его мало интересовало чужое прошлое, если оно хоть косвенно не касалось миссий. Это была лишняя информация, которой не стоило засорять голову. Тот самый священник, к которому мужчина и проделал весь свой долгий и непростой путь, уже ждал его и, видимо, долго. Усталый взгляд, что он направил на Канду, словно говорил о том, насколько тот не любит опозданий. - У вас в Ватикане все такие пунктуальные? – не скрывая раздражения, процедил он. Его худое и бледное старческое лицо было сурово, у рта залегли жёсткие складки, а рука, сжимавшая плотный бархатный сверток, затряслась как у заядлого алкоголика.       Канда, чертыхнувшись про себя, вспомнил неприятный инцидент, случившийся при переходе границы Италии с Францией. Не повезло ему напроситься в компанию к кучеру, экипаж которого в опасной близости от неё подвергся нападению разбойников. Самого возницу пырнули ножом, так как расставаться со своим способом заработка по-хорошему он не захотел. Тот от потери крови потерял сознание и вскоре умер. Канда же умудрился уцелеть, несколько раз врезав одному из нападавших своим увесистым багажом, но его напарник, крупный мужчина под два метра, напиравший со стороны с холодным оружием в руках, вынудил поубавить прыти и пуститься наутек. Преступники, заполучив желаемое, не стали бросаться в погоню за беглецом, следы которого затерялись в чащи, и с ветерком умчались на угнанном транспорте.       А Канда остался. Один. Убедившись, что разбойники не передумают и не вернутся его добить, он спустя несколько часов пряток вернулся на дорогу и побрел прямо по ней в нужном направлении. Мужчина честно надеялся на то, что ему кто-то по пути встретится, и его обязательно добросят до нужного места. Однако, время шло, пролетел не один час, минули целые сутки, а ни единой живой души так и на горизонте и не появилось. Пришлось Канде добираться до нужного города в другой стране на своих двоих. Он изрядно вымотался и потерял в дороге двое суток. Злость, которая была поначалу и слепила глаза, вышла из него рычанием сквозь плотно сжатые зубы и лишь изредка напоминала о себе недобрым оскалом на лице.       Он знал, чем грозило такое опоздание, и весьма не удивился «радушному» приёму. Обстановку, в которой ему довелось очутиться, сложно было назвать комфортной. Церкви сами по себе не производили уютного впечатления: от них веяло леденящим душу холодом, и потому Канда предпочитал как можно реже в них заходить, частенько топчась на ступеньках и не решаясь зайти внутрь. Сейчас его формально втащили внутрь силой, и он, глазея по сторонам, ощущал приступ тошноты от царившего вокруг убранства. Стоило отдать должное католикам, что понимали, как заворожить забредавших постояльцев. Центральный неф, живописно устремлявшийся в потолок самого строения летучим кораблем, служил своеобразным проводником по коридору-наосу к средокрестию, являвшемуся центром всего храма. Там, в нескольких шагах от него, располагалась зона хора, по центру венчающаяся мозаичной апсидой с полусферическим куполом и с обеих сторон окруженная деамбулаторией, полукруглой обходной галереей вокруг алтарной части, что была образована продолжением боковых нефов. В этом, не стеснённым колоннами коридоре, решетками отделенным от алтарной части, можно было свободно перемещаться и выйти к венцу капелл – молельным комнатам, уставленными реликвиями. Прихожане и паломники могли беспрепятственно их посещать и даже молиться стоящим там святыням. Цветовая гамма камня была выдержана в серых оттенках, чаще всего взгляд то и дело цеплялся за желтизну, которая если и не привносила в строгость тепло, то, по крайней мере, смягчала видимую холодность. - За всех не отвечу, но свою вину отрицать не стану. Да, я опоздал. Это непростительно.       Канда не любил признавать свою неправоту, но ещё сильнее его раздражало, когда всё шло не по четко намеченному плану. Промашки были недопустимы, а он умудрился заслужить гнев со стороны незнакомого священника, даже толком не наладив с ним контакта. Вдвойне паршивая ситуация. - Насколько мне позволяют мои глаза видеть, ты ещё совсем юнец, - по отношению к своему посетителю старик стоял достаточно близко, почти вплотную к алтарю, на котором жёг ладан в кадиле, но даже на таком расстоянии ему сложно было разглядеть отчетливо чужое лицо из-за подслеповатости. – У молодежи, как правило, один ветер в голове и чувство ответственности им мало знакомо. Это прискорбно, но не смертельно, - рука, что до этого лихорадочно тряслась, словно в приступе, уже более уверенно держала сжатый сверток. – Тем более Ватикан послал тебя в этот город не на увеселительную прогулку, - священник, заметно смутившись, стал пугающе серьезен и непоколебимо важен. – Я не стану расспрашивать об истинной цели твоего приезда, дитя моё, но это вовсе не означает, что ты сможешь так просто покинуть стены этой церкви, не уделив мне ни минуты. Ты ведь ценишь свое время, Канда Юу? Так же, как и свою репутацию в глазах руководства?       Он прекрасно понимал, к чему тот клонил. Если кому сверху станет известно, что в пути его что-то задержало, то проблем потом не оберешься. Сам же мужчина не считал это катастрофичным настолько, что заслуживал бы хорошую порку. Двое суток – не неделя, потому паниковать из-за такого было верхом глупости. Здесь он исключительно ради того, чтобы проверить все сведения на подлинность и, скорее всего, на том все и закончится. Канда соберет свои вещички в кучу и поедет обратно в Италию, скрипя зубами от досады и потраченного впустую времени. Чаща так и происходило, потому особого оптимизма в его настрое не наблюдалось. - Если у вас есть претензии ко мне, изложите это в рапорте и немедля отошлите в центр, - сухо констатировал Канда. – А посылку я забираю и удаляюсь.       Священник не собирался противиться этой просьбе, но и отдавать так просто желанный предмет не собирался. Он резко повернулся спиной к своему собеседнику и воззрился на мозаику аспида с изображением Иисуса, постоял так какое-то время, видимо, обдумывая что-то, а, может, вознося к богу молитву. Ожидание подтачивало терпение Канды: он готов был красноречиво выругаться, а то и вовсе все послать к черту, но неподвижной фигурой застыл и достойно сносил проделки старика, не скривившись в гримасе раздражения ни разу. Священник наверняка мучил его специально, дразня, проверяя выдержку подчиненного Ватикана. Должен же быть разумный предел любой странной выходке, ведь, в конце концов, вечность тянуться всё это не могло. Наконец, старик, соизволив обернуться к Канде лицом, жестом пригласил того подойти. Повторять дважды было не нужно. - Если ты ищешь смерти, то, будь уверен, она сама тебя найдет, - эти слова прозвучали из уст священника прежде, чем он вложил в чужие распахнутые ладони обернутую в лён вещь. – А теперь ступай.       Канда не удержался от свойственной ему привычки: пугающе нахмурил брови, что кожа на лбу собралась в отчетливо заметную складку. Это могло означать только одно: из слов этого человека он не понял ровным счетом ничего и неутешительно отметил, что тот, скорее всего, тронулся умом и давно. Впрочем, старость та ещё напасть – из взрослых людей делает немощных детей, за которыми нужен глаз да глаз. А обижаться на ребенка как-то мелко и тщедушно.       С картой, извлеченной из посылки, ориентироваться в городе стало гораздо проще. Несмотря на то, что улицы напоминали хитроумные лабиринты с множеством глухих тупиков и коварных подворотен, по ухабистым, скользким от влаги дорожкам и лужам лавировать получалось с грацией хромой кошки. Если бы не сапоги высотой до колен, грязью могли бы быть испачканы ещё и брюки. Плащу, конечно, досталось больше всего, даже невзирая на его практичный черный цвет, и темные кляксы отчетливо прослеживались на материи. Они в любом случае высохнут, не оставив после себя заметного следа, но тошнотворный запах не знавшего чистоты и порядка района никуда не денется. Канда не мог не выругаться, осознав, что все его попытки минимизировать ущерб своей верхней одежде потерпели фиаско, и в итоге бросил эту плачевную затею. Одна из рук и без того была в напряжении, удерживая забитый под завязку увесистый чемодан и чудом спасая его от похожей участи.       Стоило отдать должное руководству, что засунуло мужчину в подобный квартал, пожадничав средств на нормальное жилье, и вынудило плутать по закоулкам с такой же легкостью, с какой он рисковал из разу в раз поскользнуться на очередных помоях и улететь лицом прямиком в мусор. Рано или поздно препятствия на его пути должны были кончиться, но слишком уж часто каменная стена, с высоты птичьего полета выглядевшая дугой, что отделяла этот портовый район от остальной части города, маячила на горизонте. Связывали Панье и остальной Марсель, разве что ли, только решетчатые железные ворота, что тщательно патрулировались и день, и ночь бдительными стражами порядка.       Канда скрипнул зубами. Карта не особо помогла продвинуться в направлении нужной гостиницы, так как она не отражала действительности в деталях. Те же ограждения и возможные препятствия, что возникали на пути, на плане местности отмечены не были. Либо кто-то специально подсунул ему столь сырой материал, либо и вправду церковь не располагала более обширными сведениями о городе. Проще было бы спросить подсказки у местного, но уж больно не располагал ни один из них к контактам. Канда прекрасно читал в чужих беглых взглядах, обращенных к нему, то, что эти сомнительные личности с радостью бы обчистили его, догнав в два счета. Толпа, снующая туда-сюда, служила неприятным препятствием у них на пути. Впрочем, ничего не мешало злодеям подкараулить мужчину где-то за углом, выждать некоторое время и сцапать его, ничего не подозревающего, тепленьким и делать, что душе угодно. Однако, они бы неприятно удивились, если бы забредшая на их территорию жертва внезапно дала отпор. Прекрасно зная о ловушке, нарочно пришла во всеоружии и с легкостью учинила бы жестокую расправу, чтобы проучить негодяев. Иначе никак нельзя. Быть сожранным неудачно сложившимися обстоятельствами при первой подвернувшейся возможности, словно лакомый кусок свежего, не пропахшего местными зловониями мяса, это всё равно, что дать своему противнику в руки топор и разрешить делать все, что он только пожелает. Даже если захочет уподобиться аборигенам с островов Новой Зеландии и зажарит живьем на вертеле как поросенка. Хотя Канда был настолько костлявым типом, что любой людоед непременно подавился бы им и умер.       Неприятностей избежать удалось, отмахнуться от них, как от назойливой мухи, и со спокойной душой пойти дальше, оставив позади тучное скопление людей и вновь окунувшись в осязаемо приятную обстановку тишины. Отсутствие лишних раздражителей и гомона отлично сказалось и на мыслительном процессе Канды: он с особой тщательностью смотрел по сторонам и выискивал нужное здание с рвением и щепетильностью поисков иголки в стоге сена. В конце концов, должно же было ему повезти. Не могли же эти похождения длиться вечность.       Упрямство и старания мужчины оказались вознаграждены. Гостиница, которую с таким трудом удалось найти, располагалась по правую сторону от Канды. Она была зажата в тиски между двумя сгорбившимися одноэтажными домами, выкрашенными в одинаковый коричневый цвет, с выгоревшими на солнце треугольными карминовыми крышами и наглухо закрытыми крохотными окнами. При близком рассмотрении в глаза бросалось отсутствие просветов между строениями, что наводило на невольную мысль о том, что, скорее всего, это было целостное здание, но с разными жилыми секторами. Возможно, то даже были отдельные квартиры, принадлежащие разным хозяевам. Центральная же часть высотой в два этажа, с идентичной крышей и цветом фасада, выглядела куда более стойкой и надежной. Вывеска, аккуратно прибитая над входной дверью, гласила о том, что гостиница находилась именно здесь. Буквы из записки, что и служила ориентиром, совпадали. - Добро пожаловать в трактир «Унылый Джо», путник, - с порога поприветствовал Канду незнакомец, гостеприимно открывший дверь.       От него разило кислятиной и алкоголем, хоть и с виду не скажешь, что мужчина был пьян. Темно-каштановые волосы, наспех собранные на макушке в крысиный хвостик, были прилизаны жирным слоем воска. Близко посаженные глаза орехового цвета лихорадочно блестели, а роскошные усы пушком щекотали ноздри. Одежда выглядела опрятной, чистой, но пара пятен на воротнике льняной песочной рубахи, порядком застиранной, выдавали в нем все же простого крестьянина и рабочего, для которого удобство и комфорт были превыше, чем щегольство. Расстегнутая пара пуговиц на груди демонстрировала наличие обильной растительности.       Канда, измотанный дорогой, окинул встретившего его человека нечитаемым взглядом и сухо произнес: - Мне нужен номер. Желательно с толстыми стенами, - призывно звякнули монеты, извлеченные из внутреннего кармана плаща.       Он был уверен, что человек, стоявший напротив него, являлся хозяином этого заведения. Держался тот чересчур надменно, да и осматривал прибывшего гостя с остервененным любопытством, словно взвешивал, сколько сможет с него стрясти денег. - Месье любит ночью пошуметь? – мужчина пошловато ухмыльнулся, пропуская посетителя внутрь и тактично придерживая дверь. - Месье любит ночью крепко спать и ненавидит, когда ему мешают, - ровно ответил Канда, успешно переступив порог заведения и, наконец, поставив на пол свой багаж. Затекшая рука противно заныла, стоило ослабить хватку, и пришлось с минуту её разминать, дабы восстановить нормальную циркуляцию крови.       Шея всё ещё давала о себе знать и то и дело щелкала, стоило попытаться повернуть голову. Зацепиться взглядом, впрочем, было не за что. Интерьер не мог похвастать излишеством и изюминкой в оформлении, сливаясь в одно невнятное серое пятно. Разве, что ли, позорные шторы оранжевого цвета, изрядно заляпанные черными масляными пятнами, привлекали к себе ненужное внимание. Оглядываться по сторонам въедливо и придирчиво совершенно не хотелось, дабы не испытывать очередного прилива раздражения из-за того, в каких условиях приходится останавливаться. Не то что бы Канда обычно ночевал в царских опочивальнях, но, по крайней мере, там все же поддерживался порядок, и пахло свежестью. Здесь же, стоило замереть у стойки, за которой расположился сам хозяин заведения и принялся что-то суетливо искать по шкафам, громко хлопая дверцами, воздух был спертым. Резкая потная вонь стояла плотной стеной так, будто кто-то нарочно ходил тут с флакончиком и разбрызгивал по углам там и тут. - Ох, да куда же он подевался… - запричитал мужчина и тут же смахнул на пол как некстати подвернувшийся под руку горшок с цветком.       Глиняный сосуд упал в нескольких десятках сантиметрах от ног Канды, расколовшись пополам, и присыпал землей носки его ботинок. Хозяин, даже не обратив внимания на произошедшее, беззаботно продолжил копошения, попутно ругаясь себе под нос. В конечном итоге, быстро выдохнувшись, он заметно скис, ведь поиски не дали никаких результатов. Однако, мужчина не растерялся и засунул руку в карман своих брюк. Оттуда он извлек ключ, на который старательно подул, обильно забрызгав слюной, и после протер его краем собственной рубахи.       Ну, это уже слишком!       Канду чуть не перекосило от брезгливости, а рука, машинально сжавшись в кулак, с превеликим удовольствием разбила бы этому отвратительному человеку лицо за такую выходку. Заодно и вышибла пару зубов для пущего колорита. В задницу его ещё бы вставил и там прокрутил, честное слово. - Ваша комната с табличкой номер шесть на втором этаже, в конце коридора, - как ни в чем не бывало произнес хозяин, протягивая ключ.       Подавив накатившую тошноту, Канда сообразил достать из кармана плаща льняную тряпочку, что некогда служила свертком, и спрятал ключ в нее. Позже, прежде чем пускать его в дело, мужчина обязательно обработает этот кусок железа спиртом и лишь тогда использует по назначению. Однако, привкус отвращения к банальному пренебрежению санитарными нормами никуда не делся. Канда совсем не деликатно швырнул на стойку мешочек с монетами и имел честь наблюдать, как они, призывно звякнув, раскатились по дереву в разные стороны. Доселе расслабленно стоявший хозяин резко взъерепенился и жадным коршуном бросился их догонять, беспорядочно размахивая руками, и попутно распихивал всё по карманам. Свершив свою маленькую, но справедливую месть, Канда топнул ногой, стряхивая земельную крошку с обуви и отодвигая преграждающие дорогу осколки в сторону, и поплелся в нужном направлении, в сторону лестницы, волоча по полу увесистый чемодан. - Вы бы руки почаще с мылом мыли, - на прощание бросил он прежде, чем скрыться из поля зрения на втором этаже.       Мужчина, отвлекшись и на громкие шаги по ступенькам, эхом разносившиеся по всей гостинице, и на внезапно прозвучавшие слова, недоуменно выгнул бровь, но даже не обернулся. В его крохотном и примитивном мозгу человека, только и жаждавшего богатств и прибыли, столь дельное замечание, сделанное новым жильцом, не отпечаталось. Меньше, чем через минуту, он вновь вернулся к своим будничным заботам, из которых, пожалуй, самым серьезным занятием считалось ведение учета прибыли в специально отведенной для этого книге.       Канда уверенной и бодрой походкой шёл по длинному и мрачному, пустынному коридору, прислушиваясь к шуму и гомону, раздававшемуся по ту сторону дверей его будущих соседей, и наслаждаясь скрипом досок под ногами. На него не сразу, но снизошло озарение: в таких сомнительных заведениях чистота поддерживалась чаще на словах, чем на деле. В реальности если и делалась уборка, то из рук вон плохо и поверхностно. Если вспомнить поведение трактирщика, то вряд ли он вообще зацикливался на подобных вещах: его больше волновало деньги, что текли к нему рекой, а на такие вещи, как дезинфекция после каждого отбывшего постояльца, он смотрел спустя рукава. Кто знает, сколько опасностей могла таить в себе комната, в которой Канде предстояло жить, и мужчину тут же заколотило от злости.       С этим стоило что-то делать. Не хватало ещё подцепить заразу. Вариант спуститься обратно вниз и попросить помощи моментально отмелся, потому хотелось надеяться на то, что кто-то из постояльцев соблазнится перспективой подзаработать лишнюю копейку. Канда ему с большой охотой заплатит, заодно и проконтролирует качество проделанной работы. С такими реактивами, как у него в чемодане, можно не только от грязи избавиться, но и дыру в стене прожечь, если не соблюсти правильные пропорции.       Слухом мужчина обладал отменным, да и стены, скорее всего, не настолько толстые, чтобы скрыть от постороннего всё то, что происходило за закрытыми дверьми. Фактически все постояльцы гостиницы жили как на ладони, и непотребства, коими занимались они в своих уютных норках, были как на виду. Предавались ли люди похоти или же злоупотребляли алкоголем и азартными играми, всё так или иначе выплывало наружу и вполне могло стать достоянием общественности. В данном случае, сам Канда нехотя, а оказался впутан в такой переплёт.       В одной из комнат звуки были, кажется, чересчур громкими и вычурными, словно бросая вызов всякому, кто не преминул бы полюбопытствовать сунуть нос туда, куда совать его совсем не стоило. На секунду замешкавшись, невольный свидетель резко притормозил у самой двери, из-за которой и доносились красноречиво-бесстыдные, пошлые стоны. Как человеку, закрепленному за церковью, Канде должны были претить плотские утехи и быть чужды греховные слабости, но как мужчине, позабывшему тепло женской ласки, интерлюдия по ту сторону стены не могла не показаться завлекающей. Сложно остаться равнодушным, нацепить вечно надменную и высокомерную маску и пройти мимо, не замедлив шага. Что в действительности и произошло.       Канда натянулся как струна. Иногда он и вправду хотел забыть обо всё на свете, даже о работе, и с кем-то переспать, без обязательств и на одну ночь, а наутро каждый бы разбежался по своим делам и сделал вид, что и не было ничего вовсе. А при деньгах любой желающий сможет с лёгкостью снять случайную девку и отодрать её во все места и во всех позах. Такое развлечение доступно и импотентам, и голубым…да даже самим женщинам, в конце концов! Почему же он сам не мог позволить себе расслабиться, пуститься во все тяжкие… - Да какие же, какие они шумные! – раздалось недовольное бормотание откуда-то из темноты, и через минуту перед взором Канды возник парнишка, державший в руках скромную лампадку. Своим внезапным появлением он вынудил мужчину обратить на себя внимание.       Вот тут-то Канда и решил действовать. - Эй, парень, не хочешь подзаработать?       Неуемное и юное торнадо, что, казалось, своей прытью снесло бы внезапно возникшее на пути живое препятствие и глазом не моргнуло бы, резко притормозило и застыло прямо в паре шагов от мужчины. - Вы кто такой, сеньор, будете? – окинув взглядом незнакомца, бойко поинтересовался мальчишка. На вид ему было не больше шестнадцати, светловолосый, да и ростом доходил Канде по грудь. – Впрочем, можете не отвечать. Наверняка новый постоялец, ведь в руке у вас чемодан…но чего же вы хотите конкретно от меня? Найти вам женщину, выпивку, приключения на филейную часть? Ну же, удивите меня. - А ты остер на язык, хотя всего лишь ребенок. - Я не ребенок, сеньор. И я тут так, мальчик на побегушках, местная знаменитость, - то ли хвастался, то ли сетовал он. - Разочарую тебя: ничего из того, что ты перечислил, мне не нужно. - Тогда чего вы хотите? – парень не на шутку оказался воодушевленно заинтересован. - Приберись в моей комнате. Всё, что для этого нужно, я предоставлю, - Канда взглядом указал на свой чемодан, полный тайн и загадок, и разнообразных вещей. – От тебя только требуется швабра и ведро с водой. - Ха, какой вы скучный, сеньор. Даже у этих, кто шалит за стенкой, и то жизнь интереснее, - юнец вызывающе ухмыльнулся, жестом намекая на владельцев номера с очень бурной увеселительной программой. – Ладно, по рукам. Но деньги вперёд. - Так уверен, что справишься? – не скрывая скептицизма в голосе, ядовито выплюнул мужчина. - Ты хоть раз полы-то мыл в своей жизни? - Я на все руки мастер, сеньор, и вы скоро в этом убедитесь.       Комната, в которую посчастливилось заселиться Канде после проделанной дезинфекции, выглядела аскетично просто. Она не могла похвастать заморскими убранствами: простенькая кровать шириной едва ли с метр и крохотными кривыми ножками высотой с ладошку, потрепанная жизнью и временем тумбочка, кособоко-сколоченный стол и сомнительно устойчивый стул. Вносило свою лепту в постепенно слаживающуюся картину и скудное освещение, пробивавшееся сквозь щель в серых, громоздких шторах, любое прикосновение к которым, того и гляди, обрушило бы балку, на которой они и висели. Стены, не менее «радужные» расцветкой, удручали своим плачевным видом: все в трещинах и расписной мазне коричневатых, красных и желтых оттенков – не то птички, не то волны, не то вообще бумеранги и булыжники. Обстановка, откровенно говоря, располагала к двум крайностям: наложить на себя руки или же свалить отсюда куда подальше и никогда не возвращаться.       Канда, потоптавшись на пороге, лицезрел творившийся здесь тихий ужас с нечитаемым выражением лица человека, который прекрасно понимал безвыходность всей сложившейся ситуации. Крутить носом было бесполезно, как и искать виноватых в том, что его занесло в такое скверное местечко. Впрочем, как-то ему довелось ночевать в сарае с прохудившейся, дырявой, словно решето, крышей, и, как назло, в тот злополучный день нужно было где-то остановиться, так как дождь разошелся не на шутку. Мало того, что и любые передвижения пришлось отложить до тех пор, пока ливень не закончится, в довесок ко всему под утро Канда проснулся в луже. Мокрый и злой, заработавший насморк, а впоследствии и кашель, он ещё долго поминал лихом этот случай и впредь зарекся, что будет подходить к выбору жилья более ответственно. Нынешний вариант, конечно, по сравнению с ночевкой под открытым небом сравнительно выигрывал, но на что-то приличное тянул едва ли.       Для начала захотелось проверить на прочность кровать, и Канда не стал с этим медлить. Она, прогнувшись под весом его тела, жалобно скрипнула, но возложенную на неё миссию успешно выполнила. Мужчина был наверняка уверен, что ночью ножки под ним не разъедутся в разные стороны. Это, правда, ещё и зависело от того, насколько беспокойно он ворочается во сне и с какой аккуратностью вообще ложится и встает, но то было уже мелочами. Всё постельное белье было тщательно обработано специальным раствором, потому сомневаться в безопасности того, на чем придётся спать и чем укрываться, не приходилось.       От грязи, из-за которой зудились и руки, и голова, и тело под одеждой, хотелось как можно скорее отмыться и привести себя в порядок. Перспектива того, что из-за наплевательского отношения к личной гигиене могут завестись вши, а то и вовсе появится чесотка, мало прельщала. Потому организовать водные процедуры было здравым и правильным решением. В гостиницах подобного разряда не были предусмотрены ни душевые, ни бани, – да что там, в самой Европе люди толком не мылись, страшась сия действия наряду с семью смертными грехами - и редко, но всё же на одного постояльца выделялась деревянная лохань для хозяйственных нужд. К счастью, в номере такая утварь имелась, и Канда облегченно выдохнул. Дорога своей муторностью и длительностью измочалила его. Все, о чем он мечтал в течение утомительно долгого времени в пути, так это освежиться, а затем провалиться в сон на часок-другой. Работа работой, но без маленькой передышки организм рано или поздно даст сбой, и где гарантия, что не случится это в самый ответственный момент. Канда всегда фанатично отдавался процессу и частенько забывал выделять время на сон, но пару раз с ним это сыграло злую шутку: он умудрился рухнуть без сил и проспал в неудобной позе почти сутки, ни разу не открыв глаза. Повезло ещё, что, будучи в сознании, мужчина смог дойти до своей кровати и лишь потом отключился, но факт оставался фактом: доводить себя до изнеможения до такой степени не стоило.       Лохань, стоявшая в комнате, уже была наполнена теплой водой и именно благодаря тому мальчишке, который и делал здесь уборку. Всё же он оказался очень трудолюбивым и смышлёным малым, раз наперед подумал о комфорте гостя, проделавшего столь долгий путь и мечтавшего о том, чтобы освежиться. От деревянной утвари шел еле заметный пар. Канда, на секунду завороженный этим зрелищем, стал постепенно раздеваться, избавляясь от надоевшей одежды.       Если б не это везение с внезапным помощником, в противном случае, опять пришлось бы идти до того противного трактирщика и тратить на него и драгоценное время, и нервные клетки, упрашивая предоставить и воду, и лохань, и вообще целовать ему пятки, лишь бы тот сделал хоть что-нибудь. Канде он совсем не понравился. Слишком скользкий тип. Сталкиваться с ним нос к носу хотелось как можно реже и оставалось уповать на то, что удастся продержаться так вплоть до самого отъезда.       В голове Канды непроизвольно всплыл ранее составленный им же самим портрет этого мужчины, и он оглядел свои длинные бледные руки с костлявыми пальцами, попутно скользя взглядом все ниже и ниже, до острых коленок. Смутно припомнилось собственное отражение, на котором ему доводилось заострять внимание раза три в месяц и то из крайней необходимости. Не любил Канда самолюбование, да и было ли, на что там, собственно, заглядываться. Он был ростом под метр восемьдесят, его заостренное лицо не могло похвастать усами, да и кое-где проглядывавшая щетина выглядела настолько жалко, что сбривал её мужчина без тени сожалений, из-за чего создавалось стойкое впечатление, что и не растет ничего вовсе. Раскосые глаза, которые на ярком солнце превращались в две еле заметные щелочки, зрачки – в гипнотизирующе-пугающие точки, мало кого располагали к симпатии и желанию познакомиться. По скромному мнению, Канда сурово и без прикрас сравнивал себя с высушенной воблой, заморенным голодом подростком, потому и смотреться на себя лишний раз не любил. Уж слишком угловатыми казались ему черты на лице, явно не блещущим дружелюбием. А ведь мужчине было всего чуть за двадцать.       Насколько самокритично он сам себя ни оценивал бы, нельзя было утверждать со стопроцентной уверенностью, что такой тип красоты вообще не пришёлся бы никому по вкусу. Если припомнить хоть и скудную, но всё же личную жизнь, то женщины так или иначе обращали на Канду внимание. Иногда даже восхищенное. Всё же в Европе вживую азиатов почти никто не видел, и его странная, малопонятная окружающим внешняя схожесть с девушкой, возможно, кому-то могла показаться пределом мечтаний или же поводом для откровенных воздыханий. Некоторым даже был интересен размер полового органа чужеземца, и особо настырные дамы то и дело пытались стащить с мужчины штаны под любым, даже самым бесстыдным предлогом. Впрочем, сам Канда не питал никакого желания удовлетворять чье-то слишком буйное любопытство и потому пресекал на корню любые покусительства на свою дражайшую персону. Обычный, ничем не примечательный фаллос, не больше, не меньше. Он же не африканец, в самом-то деле.       Канда не торопился покидать лохань, хоть она и оказалась тесновата для него, и тихонько млел от удовольствия, болтая ногами в воздухе. Распаренные розовые пятки соприкасались с полом, усеивая его дорожками из лужиц, и это мокрое безобразие, кажется, и не собиралось заканчиваться. Мужчина поддался моменту, отрешившись от реальности. Каждая клеточка его тела высвобождалась от грязевого плена. Волосы уже не казались жесткой мочалкой, торчавшей в разные стороны репейником, они мягким ковром ложились на угловатые узкие плечи и прикрывали обнаженную спину, кончиками оглаживая талию. Некогда бледное и уставшее лицо разрумянилось, а угловатые черты смягчились. Мужчина не прятал довольной улыбки, наслаждаясь моментом и предвкушая крепкий, здоровый сон. Усталость и раздражительность как рукой сняло. Простая вода и правда обладала поистине чудодейственной силой. Канда был полностью расслаблен и уже не так сильно возмущался по поводу того, в каких условиях ему придется жить. Бывало и хуже. Тело действительно стало как будто легче на подъем и наполнилось силами, кожа приобрела мягкость и бархатистость, точно у новорожденного младенца. Не хватало для полноты картины довольно замурчать, но это, пожалуй, было бы уже за гранью дозволенного.       В сон клонило всё сильней. Канда, подавив невольно вырвавшийся зевок, на секунду прикрыл глаза, ощущая, как тяжелеют веки. Пора было завязывать с водными процедурами и идти отдыхать в кровать. Мужчина нащупал рукой полотенце, которое ранее извлек из собственного чемодана, вылез из лохани и принялся тщательно вытирать мокрые волосы. На этот процесс он тратил времени даже больше, чем на обтирание всего тела. Просушить длинные и густые волосы было делом далеко не из простых, потому, можно сказать, что их обладатель ухаживал за своей шевелюрой как за сокровищем. В этом щепетильном деле спешка не приветствовалась, да и не мог он пойти спать, толком не расчесавшись. Кто знает, когда ещё представится возможность вот так вот беззаботно, с толком и расстановкой поухаживать за собой.       Волосы были приведены в надлежащий вид, и Канда вытерся и обсох, натянул на себя сухую чистую рубаху и портки. Он не знал, что делать с тем безобразием, которое было учинено на полу, но пришёл к решению пожертвовать собственным попользованным полотенцем. В чемодане у него припасено ещё одно, запасное, потому невелика потеря.       Тщательно прибрав за собой, Канда старательно выжал тряпку и аккуратно сложил её на пороге комнаты, лохань оттащил подальше и упер в стену, чтобы ненароком не споткнуться. Выльет он её немногим позже, когда проспится и наберётся сил. Удовлетворившись проделанной работой, мужчина, наконец, с чувством выполненного долга мог отправляться видеть седьмые сны.       День, медленно угасающий за окном, постепенно сменялся вечером, тягучим и непредсказуемым.       Однако, безбрежное умиротворение и спокойствие, снизошедшее на утомленное сознание Канды, сменилось привычным нервным беспокойством. Бессонница в те моменты, когда ситуация накалялась под давлением обстоятельств и нерадужных дум, давала о себе знать вопиюще ярко. Сон рвался, кромсался на жалкие куски, а то и вовсе сходил на нет, оставляя после себя лишь сильную, давящую на черепную коробку усталость. Как ни крутись, ни майся, но глаза упрямо не хотели слипаться, а мозг отказывался отключаться. Отдых превращался в каторгу. Ночное время суток не давало пространства для манёвра и вынуждало быть прикованным к одному месту без возможности сделать что-то или уйти куда-то. При свете дня вполне реально сориентироваться, разобраться, куда путь держать, но в темноте, да ещё и в незнакомом городе, можно заблудиться, просто свернув за поворот.       Канда, проснувшись около полуночи, отчаялся и не смог сомкнуть глаз. Его тело всё ещё было тяжелым, а разум вялым, но уснуть не получалось, сколько бы он ни пытался. Иногда ему помогало успокоиться и настроиться на нужный лад одно нехитрое занятие: мужчина очень любил копаться в недрах своего чемодана и перепроверять его содержимое. Эта дикая, отдававшая помешательством выходка действовала на Канду и как успокоительное, и как снотворное. Разум прояснялся, сужаясь конкретно до поставленной задачи, и все те ненужные мысли, ранее засорявшие голову, исчезали и больше не докучали. Мужчина по алфавиту перечислял вслух всё то, что носил с собой, смотрел и трогал эти вещи, крутил в руках, задумываясь о чем-то недостижимом и философском, а после возвращал на место и продолжал свой странный ритуал.       Сложно было мнить себя спасителем, который, из разу в раз гоняясь за эпидемиями, молча разводил руками в те критические моменты, когда поделать уже ничего нельзя. Он лишь смотрел, бездействовал, сквозь прорези-глазницы в уродливой, пугающей простой люд маске. Такое положение дел Канду не то что бы устраивало, скорее, он действительно был бессилен. Не настолько талантлив, не настолько умен, чтобы быть в состоянии найти какое-то иное решение. Он просто шёл по протоптанной дорожке, вооружившись железно известными фактами и написанными кровью истинами тех других чумных докторов, что сложили свои головы и полномочия в тот миг, когда смерть забрала их. Между прочим, лишь немногие из них смогли продержаться на своих должностях больше года.       Полыхающие пейзажи городов и деревень, клубы мутного и непроглядного, ядовитого дыма, взмывавшие трубой в небеса – оспаривать вопиюще ужасные и даже жестокие методы борьбы с чумой считалось чем-то неправильным и даже порицаемым. Это единственное, что реально было в силах хоть как-то помочь и остановить распространение заразы. Судьба – дама с юмором и, шутки ли ради, но она распорядилась так, что даже пирофил из Канды выходил скверный, а что до толкового врача – тот из него и вовсе не получился.       Неудивительно, что, как только подвернулась возможность отклониться от изначальной специализации, мужчина, не раздумывая, согласился. Жутковатый костюм чумного доктора ему, как не странно, шел. Черный, из плотной ткани, пропитанной жиром, камфарой и их смесями, состоявший из рубахи длиной до пят, плаща, заправленного у шеи под маской, клювастой и полностью покрывавшей голову, и тянувшегося до самого пола. Также всю эту амуницию дополняли штаны, высокие сапоги и пара практичных, удобных перчаток. Для защиты наиболее восприимчивых к инфекции зон, на ноги и пах, надевались рыбацкие забродники. Голову доктора венчала широкополая кожаная шляпа, под которую надевали капюшон с пелериной, закрывавшей стык между маской и одеждой.       Приходилось нехило попотеть, прежде чем облачиться во всё это, потому Канда только по особым случаям представал во всей красе, ну, или потехи ради, но и то, пожалуй, происходило крайне редко. Шарахались от него буйно, ярко и красноречиво, обходя буквально за километр, а то и вовсе спасаясь обходными путями. Пусть за спиной и злословили, но больше от страху бесились, чем по какой-то иной причине. Дурной приметой считалось перейти дорогу этому чумному созданию, оттого и шепотки, поверья странные да скоромолитвенные взмахи рук вслед и скрещенные пальцы за спиной тех трусов были спутниками ему. Не вообразишь даже, какие гримасы исказили бы лица таких зевак, увидь они его в деле, но не провожатым на смертном одре, а актером в коротком этюде и при толпе реальных зрителей где-нибудь в центре Парижа. Окончилась бы подобная постановка с гомоном, треском и аншлагом, потонувшими во внезапно устроенном пожарище – тот, кто был первоначальной целью чумного доктора, умудрился бы перезаражать всю толпу, и ничего лучше, кроме как порешить всех, в такой преотвратной ситуации и в голову не придёт.       Канда, отвлекшись от созерцания собственного обмундирования, перевел бесцветный взгляд на потолок, любуясь паутиной, раскинувшейся в его углах, и тяжело вздохнул. Сколько придется ему здесь проторчать, он и понятия не имел. Очевидным было одно – пока он не проверит те сомнительные слухи, дорога обратно в Ватикан ему заказана. Чума такая зараза, что по суше ли, по морю доберется хоть куда. Тогда действительно не предскажешь наперед, сколько дней продержится тот или иной городишко прежде, чем его последнего жителя постигнет незавидная участь быть зараженным и обреченным на смерть. Канда понимал, что нужно ответственно подойти к делу и дотошно всё разузнать, прежде чем рубить с плеча, потому и не тешился скорым отъездом. Это всегда успеется, а вот оказаться в нужное время в нужном месте тогда, когда только-только дело запахнет керосином, дорогого стоит.       Спешить не стоило, а вот наметить приблизительный план действий при любом раскладе и, исходя из положения дел, действовать согласно ситуации было рационально правильней.       Взгляд Канды, всё ещё беспокойно рыскавший по чемодану, зацепился за скальпель, кокетливо поблескивавший из чемодана. Тот словно обозначил свое присутствие здесь, напомнил о том, насколько же залежался в укромном и тихом месте без дела. Длинная трость, угрюмо и нарочито серьезно выпятившись, хотела оспорить необоснованную смену лидерства в плане симпатии – ранее мужчина отдавал предпочтение именно ей в работе при осмотре пациентов. До того, чтобы резать кого-то, дело, к сожалению, так и не доходило. То ли брезговал, то ли, наоборот, получал извращенное удовольствие от извивавшихся в мучительной агонии тел. Могло создаться впечатление, что перед вами какой-то равнодушный монстр, а не доктор. Хотя, бесспорно, Канда оказывал больным неоспоримую услугу: начни тот вскрывать бубоны, и те, в любом случае, умерли бы от повторного попадания инфекции в рану – такой уж уровень жизни у горожан, которые банально забивают на личную гигиену – или же от потери крови и попросту болевого шока. Тут уже, скорее, виноват был бы взявшийся за операцию врач, разумно не рассчитавший собственных сил.       Канда далеко не относился к числу способных специалистов, которым с детства пророчили стать светилами в медицине. Скорее, отброс, мелкая сошка, что не нашла себе места в жизни и ничего, кроме как пойти по стопам своего гораздо более одаренного отца, лучше не придумала. Деревенщиной был, деревенщиной и остался. Привычная среда обитания располагала к тому, чтобы выбрать себе призвание если не по умениям, то по степени привилегированности. Да и кого там было лечить, так, пару осмотров провел, прописал немудреные рецепты настоек да травяных чаев и на этом все. Какая тут практика и опыт, разгул фантазий в плане карьерного роста, если из твоих самых серьезных заслуг, пожалуй, только та, что ты помог какому-то пьянице завязать с алкоголем и то чисто потому, что однажды разбавил его пойло разведенной коровьей лепешкой.       Когда чума пришла в деревню Канды, он, как и полагалось умному, не лишенному инстинкта самосохранения человеку, убрался как можно дальше из очага заразы. Точнее, мужчина и так жил за пределами своей деревни, в старой хибаре на опушке леса, потому особо и не опасался за свою жизнь. Не достанет до него, не доберётся, проклятая.       По крайней мере, он был в этом свято уверен.       Канда слишком резко дернул головой, стряхивая накатившее наваждение, и утомленно вздохнул. Иногда он искренне недоумевал, как вообще взвалил на себя эскулаповский промысел – чистой воды безумие, не иначе, выходка. Иногда корил себя за то, что превратил свою тихую и скучную жизнь в унылые скитания и вечные гонения. Хоть поначалу это казалось соблазнительным и завлекающим, бодрило и адреналинило, но со временем быстро наскучило. Иногда мужчина вспоминал о том, что все-таки женат. Заглядываться на других дам – дурной тон, но, впрочем, они ему и без уз брака были бы неинтересны. Иногда даже забывал о том, что наличие супруги его совсем не тяготило.       Она давно умерла.       Если бы стезя вдовца Канду так не удручала, вряд ли бы он вообще отказался от прежнего уклада жизни. Чтобы из юнца из мелкой деревушки дорасти до амплуа цепного пса Ватикана, нужно было изрядно попотеть и хорошо постараться, не жалея ни сил, ни времени, ни всех доступных и возможных способов.       Жажда карьерного роста и смена обстановки вытекала не из желания удовлетворить собственные амбиции - покривить лицом да набить себе цену покрупнее. Канда хотел просто сбежать. Как можно дальше от прежней жизни, от таких родных и дотошно знакомых мест. Он мечтал забыться, стереть из памяти то настоящее, что имел, и оставить его глубоко-глубоко в прошлом. Реальность не имела смысла – она стала тем, что причиняло боль, и выносить это было всё равно, что самолично копать себе могилу. Бесконечное сожаление и жалящее пчелой чувство вины оказались поистине разрушающими. Настолько, что чуть не стоили мужчине жизни.       Его жена сгинула не потому, что её забрал злой рок и несчастный случай, слабое с рождения здоровье.       Её забрала чума.