Чумной доктор

Скромный, но покладистый послушник Люциус, ютившийся в стенах давно, казалось бы, Богом забытого храма близ деревушки Нейве, которую и на карте-то не найдешь, коротал будни скучнейшим образом. Мало того, что и обмолвиться словом не с кем, — не считая ворон, частенько удостаивавших вниманием рядом располагавшееся кладбище, а о прихожанах или случайно пожаловавших путниках и речи не шло — развлечь себя чем-то кроме чтений молитв да монотонного процесса уборки не представлялось возможным. Это обстоятельство удручало. Временами мужчина, наплевав на свой сан, с метлой наперевес носился меж молчаливо-старых могил, плиты которых были испещрены трещинами, а то и вовсе травой поросли, и пугал гнездившихся на крестах безобразно-костлявых пернатых. Материл тех громко и с толком, вкладывая в каждое слово искренний трагизм отшельника поневоле. Он был бы покинуть эти места, стоявшие костью в горле. Стереть из памяти эти удручающе-тусклые пейзажи, открывавшиеся взору, стоило поутру выглянуть из мутного окошка каморки — жилая пристройка, соседствовавшая с храмом и являвшаяся его неотъемлемой частью. Полоса земли, простиравшаяся до линии горизонта холмов Ланге и устланная выжжено-коричневой травой, служила красноречивым напоминанием о том, как же давно дожди не приходили в эти края. Те дубы, каштаны и липы, угрюмо сникнув силуэтами, что там и тут встречались на пути, задыхались от жары и пыли, растеряв всю свежесть своей листвы. Палившее как обезумевшее солнце над головой в дневные часы не щадило никого. Отправиться в скитание по деревням и городам, дабы мир повидать, весьма заманчивая перспектива, но было ли вообще куда идти? Люциуса что-то останавливало. Не то чувство долга, не то очевидная трусость, что могла быть свойственна любому нормальному человеку при таком-то скверном положении дел. Стали земли тут и там малолюдными, а то и вовсе опустели отнюдь не беспричинно. Чума, внезапно нагрянувшая в эти места нежеланной гостьей, выкосила большую часть населения ближайшей деревушки, к которой так не посчастливилось геополитически относиться церкви. Ситуация у поселений, что пролегали дальше и на многие мили вперед, скорее всего, была не намного оптимистичней. Столкнуться в этих краях с прохожим было намного сложнее, чем повстречать тех же крыс, безнаказанно сновавших то там, то сям. Чаще всего Люциус имел дело не с грызунами, а с мертвыми людьми. Обычно их к нему привозили на огромной тачке, доверху засыпанной грудой хладных тел, и извозчик, поручившийся за столь сомнительный груз, просил вырыть яму да поглубже. Происходило подобное мероприятие от силы раза два за неделю. Люциус ничуть не удивлялся, что добровольцы на такое щекотливое дельце каждый раз менялись, что и лиц-то их он упомнить толком не мог. Церемониться с усопшими не приходилось: всех ссыпали в одну яму и погребали под метровым слоем чернозема. А зря. Немногим больше ума этим недалеким отщепенцам от цивилизации и знали бы те, что на заразу это никоим образом не влияет и губительно воздействует на почву. Лучше бы сжигали, сгребали тела в сарай и избавлялись от них одним махом. Только соломы народу, видимо, было жалко, как и лишнего уголька. Людская глупость страшнее любой проказы будет. Навлечет бед и проблем куда серьезней, чем если пораскинуть мозгами и трезво оценить ситуацию: книжек каких почитать, вести с соседних земель послушать и сделать соответствующие выводы. А не замкнуться в своем персональном мирке, натянуть поплотнее скорлупку и игнорировать тревожные сигнальчики, нередко тарабанившие похоронным набатом. Беспечностью чуму не одолеть. Её не переплюнуть, пока человечество не возьмется за голову и не задумается: а почему так происходит? Что сделать такого, чтобы предотвратить эту беду или же минимизировать ущерб от этой проказы? В чем корень проблемы-то? Разве ль в грызунах да кошках с блохами? Задача не из легких. Неудивительно, что столь непосильную простому смертному ношу возложили на светил науки — теоретически, если исключить фактор веры во Всеспасителя — и только на них надежда. Однако, что это изменит-то? Желанная галочка будет поставлена, ещё одна загадка разгадана, но станет ли этот прогрессивный шаг билетом в светлое будущее или же приведет к более мрачному исходу? Будет ли это спасением или же наказанием за то, что посмели тягаться с Богом и оспаривать установленные им же самим правила? Люциус, далекий от столь тяжелых на подъем размышлений, старался лишний раз голову себе ничем не забивать. Он служил во славу Господа, но служба та была лишь поверхностной. Не вызвала духовного трепета и не разжигала искры ни в нем, ни в когда-то заглядывавших сюда на службу прихожанах. Не был он из числа гнилых засранцев, что частенько попадались в рядах священнослужителей, алчных до власти и богатства, но выводы напрашивались сами собой — не для него это всё. Или, возможно, за столько лет, сколько Люциус отдал этому храму, он перестал видеть в своем назначении «временно исполняющего обязанности священника» сакральный смысл и расценивать его как ниспосланную благодать. Это место — его дом и деваться ему некуда. Потому держался как единственного пристанища и почем не зря. Сунься он куда дальше периметра кладбища и участь ждала бы его неутешительная. Шестое чувство шептало ему, что здесь, в этих обшарпанных и блеклых стенах из известняка, гораздо безопаснее, чем там, снаружи. Там правила свой бал Черная Смерть. Тут же он мог запереться так, чтобы ни единая живая душа не потревожила его покой. Такой же мнимый, как и ухищрение утешаться тем, что в божьем пристанище бояться нечего и только сила веры способна исцелить обезображенных недугом людей. Не к тому месту его прикладывали, подорожник молитвенный этот — и имелась ввиду отнюдь не голова и не пораженный болезнью участок кожи. На счастье ли, но сегодня как раз был тот самый день. День, когда должен был приехать посланник из деревни с очередной загруженной телегой. Мужчина ещё не успел подготовить яму для усопших, равно как и немного подкрепиться перед физической работой. Время медленно и лениво клонилось к обеду, но из-за того, что порядок в стенах этого святилища никем не координировался, верноподданный мог иногда дать себе поблажку. Размеренно относиться к труду любого рода не возбранялось. Люциус уже потерял счет годам, проведенным в этом месте. Он был подкидышем, чьим-то нежеланным приплодом, от которого избавились, оставив на пороге этого богоугодного местечка проживавшему в те времена здесь священнику, что еле-то передвигался на ногах и уже собирался отходить к праотцам. Появление внезапного поселенца продлило его существование лет на шесть, прежде чем он помер, оставив на совесть мальца службу и всяческие хлопоты о храме. Не то что бы старикан пламенно его возлюбил, но и выставить на улицу ввиду собственной немощности не смог. Помощник ему был нужен, тот же стакан воды принести или помочь справить нужду. Прожили они бок о бок до тех пор, пока не пробил траурный час и Люциусу не пришлось, будучи подростком, предавать земле собственного опекуна. Тем самым он остался один на один с миром и кучей вопросов, копившихся в нем по мере лет. Старикан страдал маразмом, а то и вовсе отмахивался от прыткого и любопытного паренька, лупил по мере надобности и наказывал за малейшие шалости. Впрочем, куда ему было угнаться за молодой кровью и прытью в его-то почтенных годах. Люциус не таил на мужчину злобы и ни в чем не винил. В конце концов, тот стал ему отцом и наставником, обучил всему, и он имеет счастье знать это сейчас. Малодушно корить его за доброту и безотказность, что была сопряжена с возрастными прихотями. Времени не отмотаешь, как и не умолишь заслуг старика перед тем, что воспитал в подкидыше преемника. Немного трусливого, но покладистого человека, что в труд свой вкладывался по полной, да и не отказывал страждущему. Если не гордость, то точно признательность ныне покойный должен был испытывать после смерти. Его пост не был брошен на произвол судьбы, невзирая на то, что высшие чины давно забыли сюда дорогу и слали, разве что ли, редкие и случайные письма, но уж никак не посыльные приезжали с проверками и ревизиями. Банальная отмашка в виде нескольких конвертов да пара брошюрок как видимость заинтересованности мелкими сошками. Свора намалеванных и напыщенных идиотов, не иначе. Смена священника в этой глубинке касалась их в последнюю очередь, а ввиду бушующей эпидемии Чумы рассмотрение этой темы вообще списали бы со счетов. Жалко мужика-послушника, но что бы дала эта огласка? Его бы по щелчку пальцев вызволили в сам Ватикан из пекла? Спасли как сокровище, что хотели сохранить и припрятать под надежный засов, но боялись потерять? Он не представлял конкретной ценности, да и доносов о нем на верха не существовало. Откинувшийся старик в последнем письме, написанным своей рукой незадолго до кончины, и словом-то не обмолвился о нарисовавшемся преемнике. Как часть церковной иерархии Люциус и не существовал вовсе, всего лишь занимал должность, что ему была эгоистично навязана, а не присуждена официальными представителями. Он мог и вправду свинтить и плюнуть на все, изменить круто жизнь и избрать судьбу любую, но держался комфортной, привитой ему с детства модели. Трусил люто, но умом понимал, что перемены не принесут ему радужных перспектив. Да и в нынешнее время там, где ему ютилось, казалось безопаснее всего. Это ли не главное? Место, ставшее ему родным домом, он любил. Было бы глупо отрицать тот факт, что мужчина был тем ещё везунчиком. Бушевавшая в каких-то парах километрах от храма чума обходила его стороной: то ли брезговала, то ли отгонялась поганой метлой силами, что понять смертный ум смог бы едва. Уж не Божья ли воля? Судьбоносные происки? Возможно, второе имело место быть. Ну, или ангел-хранитель его оказался на редкость полезным созданием. Извозчик опаздывал. Солнце в зените щекотало плешь на макушке Люциуса. Он переминался с ноги на ногу и щурился от яркого света, что бил в глаза чуть ли не до жалящих искр. Томительное ожидание являлось не самым лучшим времяпровождением, ведь, в конце концов, мужчина добровольно на это не подписывался — а деваться было и некуда. При живом опекуне так повелось, что возня с мертвецами из задачи второстепенной стала чуть ли не основным источником заработка — и за такие дела периодически перепадала скудная копейка, хоть это и не приветствовалось. Прежний могильщик, за которым поначалу было закреплена эта работа, в одну ночь взял и не проснулся; сам он жил в деревне и приходил на вверенную близ храма территорию кладбища из практической необходимости. Видимо, что-то с сердцем случилось, вот и умер во сне. Других добровольцев на его место не нашлось, и старик-священник поручил это занятие своему преемнику. Должен же был пользу приносить, хлеб свой отрабатывать. Со временем и срослось-слюбилось — по крайней мере, так выглядело со стороны. У Люциуса, живущего скучной размеренной жизнью, существовало мало поводов для радости. Никакого разнообразия, да и жажда обыкновенной компании давила на осознание собственного одиночества неподъемной ношей. Будто от этого зависело всё на свете. Череда сменявших друг друга труповозов радовали глаз, иногда даже их появление поселяло в душе послушника почти щенячье чувство удовлетворения — какой-никакой, а собеседник и отрада для глаз. Не всегда же с воронами перебранки устраивать. Мужчину не столь интересовало то, кого к нему привозили — вряд ли что переменилось бы от этого в их незавидной части, да и самому менее хлопотно. Не хотелось мучиться непрошенными кошмарами и в красках представлять в собственных снах некогда бытовой уклад почивших. Страшнее этих биографий было, разве что ли, самому оказаться погребенным в земле, да ещё и заживо. Ну, и шуму бы понаделало, узнай кто, что сам служитель церкви страдает подобным страхом! Диковина, а не откровение! Однако, Люциусу было далеко не до шуток. Он всегда старательно подходил к делу и держал дистанцию, когда тела вываливали в подготовленное им углубление в почве, а потом закапывал их с толком и расстановкой, без лишней спешки, дабы самому не угодить в так тщательно вырытую яму. Этого бы бедняга не пережил. Не любил он это все, а ничего не попишешь. Жалко людей чисто по-человечески, живые существа ведь. И так хоронят как скотину какую в общей куче-то словно нехристей. Просто вопиющее богохульство! Предать усопших земле — первостепенный долг, дабы те упокоились с миром, но ситуация была такова, что на каждого отдельно взятого попросту не хватало времени. Количество трупов за один привоз исчислялось порядком десятка: на жаре они начинали слишком быстро разлагаться, потому Люциус, особо не ломая голову, предпочитал с ними не церемониться. Послушник священника, называется. Впрочем, во времена, когда бушевали пандемии, не возбранялись массовые захоронения в братской могиле. Вот и в этот раз, ожидая приезда припозднившегося гостя, он не спеша обхаживал свои владения и опасливо стрелял взглядом по сторонам. Будто в один прекрасный момент земля под ногами обретет свою волю и разверзнется, явив миру покоящихся в её недрах мертвецов, и сцапает его, бедного и беззащитного, проглотит своей сырой смрадной пастью. Могильные кресты клыками вцепятся в его бренное тело, и плоть забьется, застонет нутро от невыносимой агонии от боли, а уста заропщут, изрыгая всевозможные проклятия… Почему людской род так глупо вымирает? Повозка, со скрипом вкатившаяся в открытые ворота на территорию кладбища, резко замедлилась. Деревянные колеса прочертили на земле глубокие борозды. Поводья были резко натянуты властным жестом извозчика, и конь, будучи заложником подвижного механизма, к которому он был прикован оглоблями, протестующе заржал и вынужденно затормозил. — Доброго дня Вам, синьор Люциус, — мужчина, широко улыбнувшись, приветственно стянул с головы широкополую шляпу и ослабил вожжи, — Ну, и жарит сегодня, точно в пекле. С мыслями собраться хотелось, голову в порядок привести, ведь груз, порученный отвезти мужчине, доверить слабонервному человеку можно было едва ли. В этом деле на первом месте, несомненно, крепкий желудок, так как от витавших вокруг повозки ароматов тянуло вырвать по-страшному, а на втором — полнейшая отрешенность от окружающей действительности. Не стоило думать о том, что вообще приходилось перевозить. Хотя с такой-то жизнью люди и без того на сто рядов пуганные да закаленные. — Рад Вас видеть в добром здравии, Карлос, — послушник сдержанно поклонился, выражая свое почтение гостю, и поспешил задать непринужденный тон завязавшемуся меж ними диалогу. — Как поживаете? Как здоровье? — Не жалуюсь, святой отец, — мужчина слез с повозки и потрепал по загривку коня. — Хорошая животина да и служит мне верно, — выдал он, обращаясь к своему скакуну. — Скольких сегодня привезли? — Десять. И то одного из них отдали совсем в жутком виде, чуть ли не обезглавленным…впрочем, все они уродливы и каждый по-своему. — Говорить такое о покойных — дурной тон, — строго укорил того Люциус и не беспочвенно. — Тело же есть оболочка, прах земной, что будет отброшен за ненадобностью после того, как душа оставит плоть. Карлос, пожав плечами, холодно выдал: — Мое дело малое — мне платят, я приезжаю. Дело рисковое, не каждый возьмется, а мне терять нечего. Люциус слышал подобное уже не единожды. Люди, которые по каким-то причинам не ценили собственную жизнь, подавались на такую работенку, лишь бы урвать копейку. Назвать их жалкими и жадными язык бы не повернулся, скорее, они испытывали такую нужду, что единственным утешением мог бы быть лишний серебряник в кармане. А делали ли они это ради кого-то или из личной прихоти — в любом случае, без злого умысла и корысти. Возить трупы мертвецов, да ещё и смертельно-больных — много на этом не выиграешь и рано или поздно проколешься. Удача оставит тебя, как и всех тех мужей, которых ранее приходилось видеть послушнику. А итог у всех одинаков — сыграть в ящик. Карлос, правда, держался молодцом. Везунчик тот ещё. Стоило ли этому радоваться или, наоборот, подозревать что-то недоброе — пожалуй, Люциус не стал забивать себе голову этой ерундистикой и просто наслаждался постоянством. От этого теплело на душе, да и почему-то рьяней вера воспылала в то, что Бог все-таки есть. Раз уж при столь рискованных обстоятельствах этот извозчик жил как ни в чем не бывало и смерть не махала косой прямо перед его носом. Уж не хороший ли то знак? А мертвецы, напротив, даже и не думали заканчиваться. Очередную их партию предстояло сию же минуту предать земле и помянуть добрым словом. Справедливо ли, когда одному дано жить, а второму сгинуть? У церкви существовали несколько разнобойные понятия о том, почему люди умирали, во имя, сука, какой такой миссии. То ли нагрешили знатно, то ли, наоборот, были чисты душой и телом, помыслами, что забрал их Бог преждевременно, дабы избавить от лишений и тяжелых испытаний, выпадавших на среднестатистического человека. И какая тут, к черту, вера в призрачную справедливость, если даже священники не в силах определиться, в чем скрыт истинный смысл смерти — быть наказанным или удостоиться награды наивысшей пробы? Переродиться или кануть в лету и сгинуть в бесконечности никем? Карлос подтащил повозку к свежевырытой яме, приголубив коня угощением в виде горсти сахара, и легким жестом накренил сооружение так, что, убрав препятствие в виде пары досок, тела без лишних усилий сами ссыпались в землю. Благо, что в деревне их сразу перевязали меж собой, дабы была удобна транспортировка. Винить их в том или нет — личное дело каждого, но мужчине те оказали особую услугу — он и пальцем к почившим не притронулся, чем дал себе шанс не заразиться чумой и прожить немногим дольше. Хоть и умом понимал, что тех людей он вполне может следующим рейсом отвезти по тому же адресу, что и этих же. Жестоко и эгоистично, но куда там в такое-то неспокойное время. Да и утешить родных погибших вряд ли кто сможет и какими речами-то? Отнять у них банальное желание попрощаться было подобно катастрофе. Потому Карлос и не встревал, наблюдая из разу в раз идентичную картину, что набивала оскомину. Иногда это до чертиков раздражало. За все то время, что мужчина посвятил себя этой малопривлекательной работе, он выработал иммунитет ко всем тем слезам и соплям, и человеческое горе не трогало его настолько сильно, что он смог бы пережившим утрату искренне посочувствовать. Скорее, Карлос испытывал непонимание, а то и вовсе отрицал душещипательность трагических моментов. Все это умерло в нем в тот день, когда он решил вернуться в родные края к своей семье. Мужчина, ранее уехав на заработки в большой город, потерпел неудачу и остался не удел — только зря время потратил и финансово обанкротился. Как же удивился он, добравшись до конечного пункта назначения и обнаружив не свой дом, а пепелище. Поначалу Карлос перепугался, предположив, что жена бросила его, не дождавшись, и забрала их двоих детей, потом полезли в голову непрошенные мысли о том, что какой-то хулиган постарался и сжег то жилье к чертям собачьим… Наведавшись к соседям, он столкнулся с той правдой, смириться с которой не мог и по сей день. Старушенция, открывшая тогда дверь, не скрывая дрожи в голосе, печально известила обеспокоенного мужчину о том, что на самом деле произошло. Никакого отъезда и в помине не существовало. Никто их не похищал и насильно никуда не увозил. Реальность была такова, что жизнь его семьи прервалась нежданно-негаданно, и она угасла далеко не беспричинно: не убийство её отняло и хулиганство, а болезнь. Сначала захворала сама жена Карлоса, затем слегли и её дети практически одновременно. Спалили потом их дом чисто из надобности, так как сгинули они безвозвратно, да и чтоб заразу пресечь, запереть в пределах этого места и искоренить. И тут уже не до слез и истерик, просто стоило бы принять за аксиому тот факт, что сгинула его семья окончательно и бесповоротно. Кто ж безутешному родителю это объяснит? Необходимость или нет, но не вернет ему то утерянного времени, как и сгинувших родных. Не даст ничего, кроме боли и страданий, осознавания того, что вот она, та точка невозврата, тот тупик, из которого выхода нет. Это конец. Конец всему привычному. Есть только неопределенность и пустота. И как тебе теперь жить, решаешь ты сам. Жестоко, но сущая правда. Карлосу пришлось смириться, принять за чистую монету нелицеприятную истину и проглотить её как пилюлю. У него не было другого выхода. Тем более, и жить негде, податься некуда, и стоило буквально хвататься за все, что ни предложат, лишь бы выжить и не умереть с голоду. Тогда-то и подвернулась работа эта, скверная, но доход приносящая — грех жаловаться было. Первое время мысли отравляли сознание мужчины и не давали ему ни есть, ни спать, и во снах он часто старался дотянуться до своей семьи, бредил тем, чтобы как можно скорее воссоединиться с ними и обрести желанный покой. А судьба как нарочно отводила от него все беды, и жизнь тянулась безрадостной и бессмысленной вереницей серых будней. От этого тошнило и воротило, и со временем Карлос так привык к этому, что перестал обращать внимания на свои собственные чувства. Душа его зачерствела, и он абстрагировался от мира, стал плыть по течению, и изо дня в день он нес свою ношу как кандалы. Сейчас мужчину это ничуть не трогало. Пришлось смириться, перестать отрицать утрату, поскорбеть и оставить позади этот жизненный этап, двигаться дальше. С одной лишь оговоркой — он стал черствым и практически перестал испытывать эмоции. Для работы с мертвецами это, пожалуй, неплохой такой навык — хладнокровие. Так же, как и обычно, в данный момент наблюдая вполне привычную картину того, как Люциус прочитал молитву и тут же схватился за лопату, Карлос не испытал ни грусти, ни сожаления. Его ровный и спокойный взгляд не соответствовал ситуации, но в то же время задавал тон настроению священнослужителя: ему не было некомфортно и одиноко. Стоило бы привыкнуть ко всему этому, но послушник из разу в раз будто начинал все с самого начала и мандражировал: то руки тряслись, то голос дрожал. Ну, не неженка ли? Иногда хотелось залепить ему щедрую оплеуху, дабы привести в чувство. Сколько лет от роду было Люциусу, едва за двадцать перевалило? По крайней мере, Карлос знал наверняка, что тот не старше его самого, ведь ему не так давно стукнул тридцатник. В нынешние времена он считался все равно, что стариком, так как средняя продолжительность жизни ориентировочно варьировалась в районе сорока лет. Считай, что пожил неплохо, повидал всякого и умереть уже нестрашно…а этот божий одуванчик сколько так протянет? — У Вас точно все под контролем? — не мог не изумиться он, наблюдая столь нелепое и почти смехотворное зрелище. Люциус пыхтел как паровоз, орудуя лопатой и разбрасывая комья земли в разные стороны в попытках закопать покойников. Вид у него был замученный и изможденный, да и вырытая яма сама по себе немаленькая. Каштановые пряди облепили его потный и напряженно сморщенный лоб и то и дело лезли в глаза, оттого мужчина периодически дергал головой, пытаясь от них избавиться. Даже одежда его душила, плотно прилегая к телу и создавая дополнительный дискомфорт тем, что сковывала движения. — Всё просто отлично. То ли это был сарказм, то ли и вправду у послушника все под контролем, Карлос так и не разобрался. Не то что бы тут ему обстановка окружающая нравилась, но, с минуту поразмыслив, мужчина пришел к странному умозаключению. А что, если ему поселиться здесь? Старый сарай, нуждавшийся в ремонте, но все еще стоявший на земле, ранее служил домом самому Люциусу при жизни старого священника, а сейчас использовался как склад для разного рода барахла. Снимать комнату в деревне было хлопотно, да и плату подняла бабка, что предоставляла кров. Никакими уговорами её не разжалобишь, потому Карлос и прикидывал варианты, куда бы ему деваться, чтоб по карману не сильно било. Люциус вроде не вредный, уболтать его труда не составит, но осознание того, что единственным живописным видом для его глаз станет кладбище, вынуждало мужчину хмуриться. Хотя и утешался мыслью, что платить за этот вариант он не станет ни копейки: по крайней мере, на то вся надежда. Оставалось только спросить напрямик у священнослужителя, а уж потом что-то загадывать. — Могу я задать Вам вопрос? — оторвавшись от занимательного размахивания лопатой, Люциус был весь во внимании, — Как Вы относитесь к тому, чтобы я поселился тут, в том сарае? — и указал мужчина пальцем прямиком на само сооружение. Послушник замешкался. Слишком неожиданно звучало подобное предложение. Всё-таки он привык к одиночеству, и чье-то соседство вгоняло его в смятение. Дело было даже не в подозрениях на добросовестность поселенца, скорее, это первый раз, когда ему довелось услышать нечто такое, да и удивился не на шутку. Даже лопата выскользнула из рук и на счастье Люциуса застряла в земле на краю могилы, чудом не угодив в неё саму. — Вы застали меня врасплох, синьор, — прокомментировал он свою оплошность. Вечно у него все не как у людей. От помощи он и вправду бы не отказался. Перекинуться парой формальных слов с живым человеком неплохая перспектива, а то временами мужчина склонялся к мысли, что он ничуть не лучше среднестатистического сумасшедшего. Как тут остаться в здравом уме и трезвой памяти с такой-то жизнью? Особенно когда твои единственные слушатели — надоедливые вороны? — Если Вы мне будете помогать с погребением усопших, то, пожалуйста, оставайтесь. Я не очень хорош в этом деле и от толкового работника не отказался бы. — Премного благодарен, ваше святейшество, — Карлос почтительно поклонился, — Я всё тщательно обдумаю в течение нескольких дней, а сейчас, с вашего позволения, откланяюсь, — и мужчина поспешно удалился. Люциус на это, раскрыв рот, собирался что-то сказать, но слова будто застряли в горле. Лопата, торчавшая из земли, не могла посмотреть на своего владельца с укором, но мужчина почувствовал, что ему стало в разы тяжелее продолжать работу. Хотелось все бросить и пойти заняться чем-то другим, но не этим…да черт бы все побрал! Надоело! Впервые такая злость брала. Впервые не хотелось находить аргументы для того, чтобы продолжать тащить это бремя на себе и бросить все. Свалить отсюда и вовек не видеть этого тошнотворного местечка и его пейзажи. Это чувство огнем жгло нутро, призывая дремавшего в человеческой сущности крепким сном демона — эгоизм. — Клянусь Богом, что если подвернётся возможность убраться отсюда, то я ей воспользуюсь, — процедил сквозь зубы Люциус, вновь принимаясь за дело, но уже с осатаневшим рвением. Солнце над его головой, будто смилостившись, спряталось за мимо проплывавшее облако. Дождя ожидать не стоило, поскольку надолго оно тут не задержится, но немного передохнуть от палящего зноя можно было. Аллен мог описать своё состояние как подвешенное — в самом буквально смысле. Придя в сознание, он обнаружил свое тельце в подвешенном состоянии: болтался на плече мрачного доктора, что взвалил того на себя как мешок картошки и упрямо шел невесть куда. Возможно, при других менее удручающих обстоятельствах Уолкер удивился бы такой физической силе, но в данный момент подобное лишь напрягала. Заодно и в памяти непрошено вплыло недавнее происшествие. Ввиду которого он сейчас, между прочим, и находился в этой ситуации. — Ну, и куда мы идем, Канда? — Уолкер, силясь разглядеть окружающий пейзаж, с удручением отметил, что ничего кардинально не изменилось. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Сколько пролетело времени с тех пор, как он бухнулся в обморок? Пейзаж оставался ровно таким же, как и раньше, словно они не продвинулись ни на километр. Возможно, ещё и сумерки были виноваты — Аллен почти ничего не мог различить. Кустарник вокруг — ни то самшит, ни то маквис — напрочь терялся в густеющей темноте. Откуда-то из-за гребня вытянутого холма веяло солью и слышался шум прибоя. Аллен хмыкнул про себя: скорее всего, недалеко от побережья. — О, ты, наконец, соизволил продрать глаза. Долго же ты в отключке пробыл. — Не дождешься, и вообще поставь меня на … — даже не дав парнишке договорить, мужчина с огромным удовольствием скинул с себя тушку попутчика и, насладившись зрелищем живописного приземления наземь, расслабленно выдохнул. Аллен на оказанную любезность протяжно простонал, в красках ощутив все прелести приземления, и злобно пробубнил: — А полегче никак нельзя, не? Скуксив недовольную мину, Канда окинул его убийственный взглядом, но предпочел промолчать. — И как далеко мы от того места, где я потерял сознание? — Лучше бы ты вообще скопытился, и тащить бы тебя не пришлось. — Ну, спасибо за заботу. Дорога предстояла дальняя и нелегкая. Впрочем, когда это Канда искал пути попроще. В Ватикан ему и не на праздник — ценный груз доставить в целости и сохранности, а там и будь свободен, живи, как хочешь. Миссия будет окончена и долг перед покойным отцом оплачен. Иначе зачем ему было давать своему приемному сыну столь сильное оружие — знания — как не с целью сделать что-то для этого мира.  — Иногда ты кажешься той ещё задницей, но все-таки я немного благодарен тебе. На мгновение Аллену показалось, будто от его слов у Канды непроизвольно задергался глаз. Или не показалось? — Ты когда на землю упал, головой сильно приложился? — Да ну тебя… — загадочно протянул парнишка и растянул рот в чересчур довольной улыбке, — Ты вообще имеешь представление, в какую сторону идти? Не то что бы я тебе не доверял… — Поговори мне тут ещё, — огрызнулся Канда. — В отличие от тебя, топографическим кретинизмом не страдаю. У мужчины был план, и он собирался ему следовать. По крайней мере, очень хотелось надеяться на то, что все пойдет по запланированному сценарию и никаких неожиданностей не случится. При жизни его отца, Фроя, потаскало по свету, и большим плюсом этого стало то, что тот старательно и скрупулёзно вел заметки и писал дневники. В своих записях он освещал многие подробности путешествий, где-то и дело мелькали конкретные отсылки к тем местам, где он имел шанс побывать. Потому Канда не был удивлен, что нарыл в этом всем богатстве карту Италии, на которой от руки жирной точкой было проставлено название населенного пункта — Нейве. Правда, ни слова более мужчине нигде так и не попадалось. Успокаивал себя он тем, что нашел эту зацепку не в куче ненужного мусора, а в личном дневнике самого Тидолла. Соответственно, зачем-то же хранил он это, не знак ли свыше? Оставалось и вправду надеяться на то, что появлению чужестранца в том месте не удивятся и предоставят кров ему с Алленом. В противном случае, посадят на кол. — Мелкий, смотри в оба по сторонам и не прохлопай столб с указателями. Возможно, повезет найти нечто большее, чем просто крышу над головой.