hitori to hitori ha chigau

«Чонгук милый». Именно так думает Намджун, когда смотрит, как макнэ спит. И не только спит, а в принципе, когда меньше разговаривает и больше смотрит на него — Рэп Монстра, а ещё лучше — на Намджуна. Который не притворяется крутым и супер сильным. Который просто заразительно смеётся и показывает свои ямочки на щеках. «Намджун милый». Так думает Чонгук, когда видит макушку лидера, что виднеется из-за экрана монитора, где тот снова создаёт какую-то крутую мелодию или песню. Потому что когда хён творит — это поистине завораживает. Поэтому он тихонько проходит в комнату и садится на кресло, стоящее рядом. У Чонгука не хватает сил называть лидера — Рэп Монстр, когда их не снимают. Ведь он Рэп Монстр для всех вокруг, а для него просто хён. Хён, который видит, что его ночью отвлекают от создания нового шедевра, и, который старается выгнать нахального макнэ. Но по итогу ничего не получается и они вместе засыпают в студии. Нет, засыпают они в разных неудобных креслах, но рядом. Намджун накрывает макнэ тоненьким пледом. Ведь он заботится о своих донсэнах. И немного дольше положенного зависает над спящим. Чон во сне хмурится и прикусывает губу, тяжко выдыхает и вновь становится безмятежным. Лидер тоже выдыхает, оказывается задержал дыхание, чтобы только младший не проснулся, не увидел как его разглядывают буквально в метре. Ещё пара минут уходит на разглядывание совсем юного мальчишки, потом пара минут на то, что ни черта не выходит сотворить, и, совсем обессилев, Намджун укладывается на клавиатуру от усталости. Рэп Монстр спит, хмурясь, либо не очень удобно спать на клавиатуре, либо снится что-то не очень приятное. А Чонгук смотрит, уже минут десять, как изменяется лицо старшего. Чону нравится — он может просто наблюдать за ним и ему уже хорошо. Он младший, немного наглый, или всё-таки очень наглый (?), но это не так важно на самом деле. Главное в том, что Чонгук никогда не сможет прямо сказать Намджуну (не Рэп Монстру, а именно Намджуну), что любит. Написать письма на тиви, говорить на тиви — без проблем, а вот лично — уже проблема. Чонгук замирает. Точнее замирает его рука над головой Намджуна, она как-то независимо от мозга поднялась и хотела коснуться волос. Макнэ затрясло — ведь это неправильно, не хорошо и… обидно. И почему-то больно, где-то там внутри, и хочется проораться о несправедливости, но надо молчать. Он прикусывает щёку, хмурится и роняет голову на ладони. Тяжело. Намджун спит и ему снится что-то неправильное. Точнее во сне то ему все нравится, а вот в реальности, он даже в забытье понимает, что — нереально. И даже в мире снов он думает, что «лучше остаться здесь», но… Выходить из сна горько, тоскливо, — в общем-то, не хочется. Но щека уже болит от продавивших её кнопочек от клавиатуры. Глаза медленно открываются как раз в тот момент, когда Чонгук, не видя что кто-то проснулся и не чувствуя, как собственной рукой прикоснулся к теплой коже, роняет голову на ладони. А Намджун ощущает то мимолётное касание как раскат грома: кожа покрывается мурашками, а место прикосновения чуть ли не горит. Сердце бьётся как сумасшедшее и желание, маленькое такое желание, вспыхивает быстрее, чем он успевает подумать: выдергивает руку Чонгука, которой тот прикоснулся, и легко касается губами ладони. Неловкое молчание. Глаза в глаза. Такое тихое: «Хён?» Открытый взгляд, помятое лицо (вмятины от кнопочек клавиатуры быстро не сходят), и такое невнятное: «Прости». Глаза пустеют, будто душу выпотрошили и выкинули за ненадобностью. Губы кривятся, произнося: «Да ладно. Попутал, да…?» Сердце у Намджуна перестает биться, потому что Чонгук жуёт губу, ещё пара минут и, кажется, что от макнэ здесь больше ничего не останется. Слова даются Киму тяжело, но выдергивающаяся рука отрезвляет и даёт пинка, потому что — это не сон. И макнэ здесь. И он готов убежать сию секунду, как только вырвет свою руку из захвата старшего. Намджун просыпается окончательно и бесповоротно. Резко вскакивает, все так же держа руку младшего, и подкатывает его кресло к себе. Сдавливает коленями колени Чонгука, хватает обе руки, и смотрит. Пристально так, будто в душу пытается залезть; в душу, что уже начала покрываться израненными кусочками льда: это когда кидаешь маленький холодный комочек в стакан с виски, а он пшикает на тебя, покрываясь трещинами и постепенно растворяясь. Чонгуку показалось, что он одна большая трещина, что скоро распадётся, исчезнет и уже навряд ли будет цельной. А Намджун все смотрит и смотрит. Вырывается глубокий вздох, Чонгук поднимает глаза, и ему кажется, что его оглушили. «Чонгуки, ты мне нравишься». У Чонгука душа леденеет. А кусочек израненного льда собирается обратно. Его будто вытащили из стакана виски, снова положили в форму для льда, залили водой и поставили в холодильник. Душа собралась снова, да чуть-чуть с привкусом дубового и крепкого алкоголя, но главное — цельная. Намджун не верит, что сказал это, и не верит, что Чонгук — согласился. Ему все до сих пор кажется сном. Даже спустя полгода, когда макнэ уже бесцеремонно забирается ему на колени, показывая всем остальным участникам группы язык, и целует. Уже совсем не невинно, как тогда за закрытой от всех двери студии.