hitori to hitori ha chigau

В какой момент всё изменилось? В какой такой период Чонгук понял, что пропал. Пропал без суда и следствия. Нет, не исчез из Южной Кореи, даже в том же городе живёт — Сеуле, а попал в сети своих чувств. Сложных и запутанных. И особенно как его угораздило влюбиться в Ким Намджуна — не понятно. Всё было отлично, скрываемые чувства роились только в его собственном сознании, проникая глубже, туда, куда по идее и не должны были попасть совсем — в сердце. В сердце, что глухо отзывалось на каждое слово, на взгляд, что мельком скользил по всем участникам группы, ведь Намджун — лидер, ему нужно следить за всеми, а Чонгук — совсем ещё мальчишка, что ловит обращённые на него взгляды. Чонгук любит сильно. Запоминает всё, что говорит ему лидер. И каждый раз пытается показать, что — взрослый, может понимать чувства, что вспыхивают между взрослыми людьми. А ещё ему больно. Потому что Намджун пропускает мимо ушей, да и глаз, его знаки внимания: совсем ещё невинные, но такие тайно хранящие процветающую любовь. А потом… Потом Чонгук сдался. Тэхёну. Не понял, как заманили в сети, такие долго плетущиеся. Ви тоже любил, только немного на свой вкус — грязно, извращенно. Хотел подчинять и ломать. Его чувства давно горели огнем при виде маленького макнэ, которого он сам-то не сильно старше. Но его хотелось — хотелось до пошлых мокрых снов и вкуса крови на губах, которые сам прокусывал, лишь бы никто не видел — какими глазами он смотрит на младшего. Всё пошло не туда. Чонгук кричит и просит, чтобы Тэхён не делал того, что задумал, нависая сверху, тяжело дыша в губы. А потом… Потом что-то идёт не так, свернула чистая непорочная дорожка в чёрные дебри густой чащи. Не так себе всё представлял Чонгук, и не тот человек вбивает его в кровать, что противно скрепит. А самое главное: не планировал, что Намджун вернётся раньше, пройдет мимо чуть приоткрытой двери в комнату Тэхёна и увидит это — как Чонгука вдалбливают в постель, как глаза слезятся от непролитых слёз, как он закусывает подушку, лишь бы не закричать. Только ему ещё непонятно от чего: того, что приятно или больно? А может от противности происходящего? Намджун выбежал. Чонгук разбился. Потемнели глаза, сознание ушло в себя. Осталась лишь голая похоть и Тэхён, что говорит такие пошлые слова, что в сердце поселяется бездна. Намджун не верит. Он бредет, не зная дороги, но — лишь бы уйти. В душе огромная рана, что кровоточит от увиденного ранее, потому что… Потому. Чонгук милый и весёлый, с ним приятно проводить время, приятно останавливать взгляд, задерживаясь на нем чуть дольше, чем на других мемберах. Противно. В голове бьётся, что «Чонгук же всегда смотрел только на меня… Когда он… С Тэхёном?..», — и дальше провал в мыслях. Возвращаться в общагу, где всегда царил смех, веселье, бурные дебаты по поводу и без, а главное — где можно было без зазрения совести приходить к Чонгуку, заставляя того учить ненавистный — наверное — английский, и мимолетом касаться: плеч, волос — в подбадривающем жесте. Все такое незначительное и в тоже время приятно-волнующее. А главное — приятно было видеть смущение на лица и робкую улыбку, а иногда, когда споры, что «Да надоело мне. Только не сегодня давай с учебой, а?!» — такое дерзкое поведение тоже отдавалось приятным стуком в сердце. А теперь — его убили. Кажется, что там, под грудиной, все покрылось корочкой льда. Намджун остановился, огляделся и ушёл. Нет, не навсегда, но взял перерыв: с гневным криком от директора, с выговором от других мемберов, что безответственно (правда из шести мемберов причитания были услышаны только от четверых, остальные двое — виновники — молчали). Он просто собрал небольшую сумку, закинул её на плечо и уехал. Чонгука трясло. Тэхён радовался. Противно. Чонгук в который раз за пару дней принимал ванну: пытался заставить пройти запах, которым, как ему казалось, пропитался весь он — таким горьковатым, грязным. Запах Тэхёна, такой карамельный, вроде сладкий, вкусный — оказался на деле совсем другим, и на теле — будто клеймо впаяли. Чонгука трясло. Тэхён молча наблюдал. В голове ни одной мысли. Он сделал что-то непоправимое и не мог это осмыслить. И поэтому пил. Пил по-чёрному и… Выговаривался Юнги. Юнги не понимал на первый день, «что вообще творится в этой чертовой группе, что все поразбежались, идиоты». А потом, на третий день, когда вина Ви — наверное — уже не могла держаться в себе, требовала выхода — он высказался. Промолол что-то про то, что до боли хотел Чонгука, что взял его «не то, чтобы силой», но неправдой и грязно. И тут Юнги накрыло: пазл головоломки встал на место, и он — от всей души — стукнул. Вначале кулаком по столу, напугав Тэхёна, а затем уже врезал в лицо. Плюнул себе под ноги, встал, смотря взглядом так, что наконец-то сознание прорвалось и в голову Тэхёна. Ик. Взгляд Юнги с бешеного меняется на удивленный. Ик. Тэхён смотрит немного затравленно, но уже осознанно и понимание всего накрывает. Икота проходит. Юнги лишь тяжело вздыхает и садится обратно к Ви, обнимая, давая жалобному вою исчезнуть где-то у него на груди. Намджун пропадает в студии, спит на неудобном диване, пишет песни (точнее совсем не пишет, а лишь бездумно что-то щелкает на компьютере и бездумно злится на вдохновение, которого нет). Тяжело. Голова опускается на сложенные на столе руки, глаза закрываются… Открываются они только, когда он слышит неловкое покашливание сзади и как его требушат за плечо. Открывается один глаз, мутная пелена не сползает, а трясти начинают активнее. «Съебись», — мозг спросонья не даёт лидеру здраво мыслить и выражаться культурнее, особенно когда он не спал по человечки уже примерно неделю. «Хён?» — звучит так жалобно из чьих-то знакомых уст и по телу проходят мурашки, сон снимает как рукой. Перед ним Тэхён, а рядом стоит Юнги. И кулаки так чешутся дать в морду, но… Кажется это успели сделать за него и почему-то злость берет уже из-за того, что кто-то успел быстрее него начистить это красивое лицо. Тэхён стоит, жмется, трясется и смотрит на Юнги. Юнги лишь кивает головой в сторону Намджуна. Намджуну же кажется, что ещё секунда и точно взорвется. «Либо говори, либо съебись», — слова хлестко бьют под дых, Ви опускает глаза и хочет сбежать, но… Ему не дадут. Юнги крепко держит за запястье и не даёт уйти даже на метр дальше от него. «Я виноват! Прости!» — слова вырываются из уст, льются потоком: и какой он идиот, и какой неадекватный, и что за дьявольские мысли были в его голове по отношению к макнэ, и как ему тяжело от того, что сделал, и вообще «макнэ не выходит из комнаты практически! Только до ванны и практически не ест». Намджуну больно от слов Тэхёна, но начистить эту симпатичную морду всё ещё хочется. Он смотрит зло и не скрывает этого. Ви склоняет голову ещё ниже. «Ударь меня», — слова быстро вылетают и Тэхён дерзко поднимает голову, он чувствует, если Намджун сейчас ударит — все ещё сможет вернуться обратно, а если нет, то… И боль в скуле отрезвляет, пятая точка приземляется на пол, Тэхён вытирает тыльной стороной ладони рот и улыбается — благодарно. Заслужил и, кажется, на 1/5 прощен. Юнги ухмыляется, протягивает руку Ви и, когда тот в ответ сжимает своей, поднимает на ноги. Намджуна уже в это время в студии нет. Он несётся туда, где должен быть. Намджун вбегает в общагу, снимает практически на бегу обувь, расшвыряв ее по коридору, — пофиг на всё. Он вносится, как вихрь, в комнату Чонгука и захлопывает за собой дверь. Он должен что-то сказать, чтобы разрешить всё то, что нельзя говорить, то, что обычно скрывается в глубине души. Чонгук смотрит затравленно. Он лежит на кровати, завернувшись в одеяло, в позе эмбриона и смотрит с ошалевшими глазами на Кима. Ему страшно, что сейчас ему наговорят… «Чонгуки», — голос лидера тихий, но от него тело пронзает дрожью страха, Чонгук затыкает уши руками — он не хочет ничего слышать. Но Намджун не остановится. Он подходит к кровати, садится на неё и тянется к макнэ, что вжимается спиной в стену, стараясь с ней слиться. Руки мягко касаются ладоней Чонгука, отстраняя их от ушей. «Чонгук, послушай, пожалуйста», — мальчишка хмурится и мотает головой из стороны в сторону, Намджун тяжело вздыхает. Он ложится рядом, лицом к лицу младшего. А тому теперь и глаз раскрыть страшно, губы сжимаются в тонкую линию. Всё слишком перемешалось и… Чонгук грязный, он не может смотреть на себя в зеркало, а ещё этот запах карамели въелся в тело и кажется будто все провоняло им. «Чонгуки, не смотря ни на что», — Намджун делает глубокий вдох и быстро на выдохе выпаливает: «Ты мне нравишься». Чонгук открывает глаза, смотрит, таращась. «Нет, нет, нет», — страх маленькими шажками подкрадывается. «Я грязный, противный… Нет», — он зажимает себе рот ладонью и стукается головой об стену — дальше уже не убежать. Намджун матерится сквозь зубы на Тэхёна, до чего он довел самого милого и невинного макнэ. Младший смотрит, не отрываясь на лидера, а Намджун выдыхает и сгребает его в свои объятия. Чонгуку страшно пошевелится, всё тело как натянутая струна, а губы Намджуна так близко к уху и что-то шепчут, и от этого шёпота пробегают мурашки и ему противно — от себя. Неужели он стал таким грязным из-за Тэхёна? Больно. «Чонгуки, ты мне нравишься», — эти слова, как пиявки проникают в самое нутро, сердце начинает глухо стучать. «Чонгуки, ты не грязный, совсем неопороченный, ты все такой же — милый и невинный, мой весёлый макнэ, который показывает всегда будто взрослый», — Намджун говорит, а Чонгук затаив дыхание слушает и что-то трепыхается в сердце, туго так отзывается теплом и… Надеждой. Слова Намджуна вселяют прежнюю уверенность и где-то посреди монолога лидера о том, какой Чонгук замечательный, этот самый Чонгук его прерывает: «Я взрослый», — и неловко улыбается Намджуну куда-то в плечо. Ким это чувствует и на сердце отпускает окончательно — достучался. Следует лёгкий поцелуй в макушку. Чон поднимает голову и удивлённо смотрит на Намджуна, а затем сам касается губ старшего — таким целомудренным поцелуем. Отпустило. Всё прошло. И пахнет теперь вокруг только солёными фисташками, ведь у Намджуна они любимое лакомство.