hitori to hitori ha chigau

Что такое оберегать кого-то? Правильно, запрыгивать на спину, садиться на колени, хвататься при любой возможности за плечи, издеваться, обниматься, целоваться… И так далее. Именно так думает Тэхён и поэтому творит всякие такие разные вещи с макнэ. А всё потому что Чонгук — свой, уютный, милый, ласковый, да бывает остёр на язык, но с кем не бывает. Тэхён наблюдает: за тем как растёт этот умелый мальчишка, похожий на зайчика. Плюшевого белого зайчика. Мальчик растёт, меняется, нет больше того угловатого вида, какой-то детской наивности, нет уже привычного смущения. Он — вырос. А вместе с ним прорезались и те чувства, что спали в Тэхёне, числясь в подкорке сознания как «мой очаровательный младший братик». В какой-то момент всё пошло наперекосяк. С какого такого периода времени захотелось больше? Больше объятий, больше проводить вместе? Тэхён не знает. Однако ему до безобразия нравится снова видеть смущение на лице этого ребёнка. Смущение, которое почему-то приходит когда рядом Тэхён. Такое очаровательное и заразительное. Тэхён не может себе позволить большего, потому что «я же растлитель невинных маленьких мальчиков», и прикладывает ладони к щекам, делая уже всем знакомый смайлик «безысходность». А потом происходит что-то странное, по меркам самого Тэхёна, — Чонгук отдаляется. И делает это открыто, показывая свою холодность и отчуждение. И становится больно, так скребётся на душе что-то, что впору схватить это недоразумение, которое нагло отшивает, за шкирку и хорошенько встряхнуть. Потому что — не дело. Тэхён молчит, хмурится, жуёт губу, а макнэ что-то ему активно заясняет — явно напрашивается на ссору. Ким терпит. Долго держит себя в руках, настолько долго, что Чонгук, устав, махает рукой, грустно улыбается и проговаривает тихо-тихо: «Хён, мне страшно, я боюсь, но… Ты мне нравишься». Слова, как неожиданный метеорит пролетают и, вводят в ступор. Тэхён сам хотел сказать эти слова! «Это не…», — а дальше глупое молчание, которое не знает как объяснить. Чонгук, кажется, понимает («Это не правильно, вали отсюда», — такие же должны быть слова (?)), поэтому кривится в ухмылке (защитная реакция), отворачивается к двери и собирается сделать шаг, как… «Дурак!» — макнэ останавливается, так и не взявшись за ручку двери. — «Это не ты должен был сказать, а я!» Теперь, кажется, пошатнулся мир у Чонгука. Потому что такого не может быть. Он зависает возле двери и не знает что делать, что говорить и, вообще, стоит ли разворачиваться и смотреть назад (?). Голос Тэхёна немного грубый, никак не вяжется с его внешностью, но то, сколько ноток спокойствия он приносит Чонгуку — не передать словами. А сколько приносит удовольствия снова ощущать на спине тяжесть от, запрыгнувшего на него, Тэхёна — готов на месте умереть. Тэхён обвивает ногами талию, руками шею и шепчет интимно в самое ухо: «Теперь не сбежишь от меня. Можешь забыть о других, ты — только мой». И Чонгуку кажется будто его связали в узелок: так тяжело дышать, но легко на сердце, чувствуется будто всё встало наконец-то на свои места. Тэхён спрыгивает со спины, разворачивает к себе и тихо-тихо (ему в принципе тяжело говорить громко, потому что «а вдруг эта магия исчезнет?!»), в самые губы: «Чонгук, ты мне нравишься». Чон ухмыляется, совсем так покраснев-покраснев, и хочет показать язык, но… Тэхён успевает быстрее. Язык оказывается в плену другого языка. И что там дальше будет происходить — совсем не важно, потому что это их маленькая тайна для двоих.