Трудное время 11: Месть демонов

      В той зоне планеты, где обучался Ричард, царила глубокая ночь. Воздух был непривычно жарким и влажным: я очутился в тропическом поясе.       «Экстрим» опустился неподалеку от корпусов лицея, отделенных от остального мира небольшим зеленым забором. Я вышел на улицу и минут пять стоял, растерянно вглядываясь в темные силуэты зданий. Вечная проблема с часовыми поясами — очень трудно рассчитать время прибытия.       Первым желанием было броситься к корпусам, разбудить охранника, который наверняка уже видел третий сон, и потребовать, чтоб меня немедленно отвели к Ричарду. Но взвесив все «за» и «против», я решил дождаться утра.       Страшно представить, какой переполох я поднял бы внезапным ночным визитом. Я закрыл глаза и увидел, как одно за другим вспыхивают золотистым светом окошки, услышал, как яростно хлопают двери, как стучат по новенькому покрытию каблуки, и сотрудники по запутанной, только им самим понятной цепочке передают ошеломляющую новость — сам правитель галактики пожаловал неизвестно зачем. Только проснувшаяся заведующая выливает в себя полпузырька успокоительного и все равно не может сосредоточиться и взять себя в руки. «Да как же это? Да за что ж?» — нервно бормочет она, судорожно натягивая поверх пижамы официальный костюм. Ученики тоже подхватывают волну, высовывая носы из комнат и переспрашивая друг друга: «Что там случилось-то? В чем дело? Локи? Сам Локи? Серьезно?»       Да, суматоха будет как на пожаре. Моё появление невольно нарушит гармонию этого маленького мирка, живущего по своим собственным установкам. И мне неминуемо придется ответить, ради чего я вторгся к ним среди ночи. И что я скажу? Про огненных людей, демонов и апокалипсис, чтобы окончательно разворошить этот и так растревоженный муравейник? Нет, я уже решил, что сохраню все втайне. И что мне сказать тогда? Зато если я пережду несколько часов и приду уже утром, все пройдет гораздо спокойнее. Скажу, что я не с инспекцией, а просто пришел навестить ребенка: Рич рассказывал, что к другим ребятам часто прилетают родители, и все к этому привыкли. Значит, ждем рассвета.       Приняв окончательное решение, я облегченно выдохнул и вновь бросил взгляд на многочисленные, но слепые глаза домов — темные окна. Почему-то захотелось угадать, за каким же из этих окошек спит сейчас мой приемный сын.       «А вдруг не спит? — мелькнула в голове тревожная мысль. — Вдруг сидит на кровати, закутавшись в одеяло и дрожит от страха перед огненными силуэтами, которые опять бессовестно вторглись в одно из его сновидений? Или стоит у окна с чашкой чуть теплого чая, пытаясь увидеть что-то сквозь непроглядный мрак тропической ночи. Точнее, кого-то. Меня».       Ладно, если бы так. Мальчишка сильный, переживет. Воображение пошло дальше: а вдруг эта ночь окажется для Ричарда роковой? Вдруг прямо сейчас, в эту самую секунду вестники апокалипсиса пришли к моему ребенку в последний раз, чтобы забрать с собой? А утром полицейский, ради такого случая сменивший обычную форму на траурный черный костюм, безучастным голосом выразит соболезнования и попросит расписаться в некрологе.       Я так живо представил эту картину, что даже сердце застучало с перебоями. Еще немного, и я перестану отличать реальность от собственных страхов. Интересно, это часть моего проклятия, или я просто схожу с ума на фоне происходящего?       «Нет, не думай об этом, — приказал я себе, стараясь привести в норму участившееся дыхание. — Если верить словам Ричарда, здоровье у него пока не ухудшилось, он просто видел силуэты. Стало быть, запас времени есть. И если бы что-то случилось, он бы сказал. Или нет? Вдруг он будет молчать, чтобы казаться взрослым и не доставлять мне новых проблем?»       В какой-то момент мне мучительно захотелось позвонить ему и спросить, все ли у него хорошо, но и этот порыв удалось сдержать: если у него все в порядке, после моего звонка он всерьез встревожится и будет выпытывать, в чем дело, а этого ни в коем случае нельзя было допускать.       Чтобы не торчать всю ночь под забором, словно бродяга, на которых прохожие обычно смотрят со страной смесью жалости и презрения, я решил прогуляться по городу, на окраине которого и был расположен элитный лицей.       Городок был совсем небольшим, и потому его улицы пустовали. В свете электрических фонарей таинственно мелькали широкие ветви пальм. Если не смотреть на тротуар под ногами, можно представить, что шагаешь по диким джунглям, а фонари — это светящиеся цветы или глаза притаившихся хищников. Наверно, будь я моложе и беззаботнее, я б так и делал.       Я улыбнулся, вспомнив, как любил ночные прогулки в юности. Мне всегда казалось, что ночью гравитация падает и ходить становится легче, чем днем. Поверхность будто пружинит под ногами, уговаривая помчаться вприпрыжку — все равно никто не видит. И так хочется оторваться от земли и унестись далеко-далеко, в мир, полный искренности и больших свершений. В мир, где есть только самое главное.       В детстве я почему-то думал, что этот мир где-то там, в недосягаемой вышине, затерялся среди осколков гигантского, разбитого на заре мироздания кем-то всевышним звездного зеркала.       Я резво сбегал вниз по крутому холму и падал на ковер из мягкой, сочной травы, полной грудью вдыхая её медвяной аромат и наслаждаясь каждым мгновением. А потом переворачивался на спину и глядел на бесконечный звездный калейдоскоп.       Мысли уносились от серой обыденности, открывая передо мной неведомые миры, вобравшие в себя все самое яркое и чудесное. Я словно переносился в другую реальность, и для меня эти ночи становились волшебными.       Порой мне казалось, что именно ночью я живу настоящей жизнью, а днем просто играю роль в каком-то грязном и дешевом балагане. Роль, от которой уже тошнит всех, включая меня.       Лишь в одиночестве я мог обрести свободу и стать собой. Понять, а какой я на самом деле, вне этой паутины из лжи, лицемерия и притворства. Среди людей я всегда был в какой-то мере ненастоящим, и даже мысли мои словно были продиктованы кем-то извне, а я просто их повторял, да еще и с почти искренней верой.       Если подумать, с тех пор ничего и не изменилось. Разве что даже по ночам я разучился обретать свободу. Я шагал по тротуару, и мне хотелось, как в детстве, отпустить все дневные сомнения и тревоги, раскрыть руки навстречу ночному ветру и наслаждаться свободой. Но я не мог. Насущные проблемы приковали душу к земле и не позволяли ей оторваться. Мама, Сьюзен, Ричард, Тор, потерявший возлюбленную, проклятие, апокалипсис… Не слова, а тяжеленные камни, которые не снять, не сбросить.       А тот неведомый мир, в который я верил в детстве, оказался фальшивкой. Побывал я в космосе, и что? Там нет ничего, кроме холодной пустоты и застывшей вечности. А то, что я видел тогда, лежа на склоне холма, на самом деле было в моем сердце. И реальность разрушала по крупицам этот прекрасный мир, как вода подтачивает камень. Каждая непоправимая ошибка, каждый погибший друг — новая трещина в нем. И с каждым днем этот мир расшатывался, становясь все более зыбким и эфемерным. А потом он просто раскололся, не выдержав натиска, и исчез, оставив в душе лишь зияющее отверстие.       Наверное, я сказал бы, что умер, если бы не стоявшие передо мной проблемы. Только они заставляли меня мыслить, принимать решения, действовать — словом, жить. Выходит, и они несут в себе пользу? Как же все сложно, и как жаль, что рядом нет мамы, которая помогла бы во всем разобраться.       Наверное, так я бы и проскитался всю ночь по улицам, копаясь в себе и запутываясь все больше, если бы внезапно не налетел ураган.       Неукротимые тайфуны, приносящие с собой тяжелые, напитанные влагой и пронзаемые стрелами молний тучи — обычное дело для тропических и субтропических широт. Такое вот неприятное дополнение к вечной зелени пальм, теплому морю и яркому солнцу. Да, здесь погода менялась еще более непредсказуемо и стремительно, чем на осенней базе.       Я и глазом не успел моргнуть, как не пойми откуда налетел порывистый, буквально сбивающий с ног ветер, звезды на небосклоне померкли, словно кто-то шутя щелкнул магическим выключателем, а сверху начали падать тяжелые капли, прибивая к асфальту скопившуюся за день пыль. Еще через несколько секунд дождь уже хлестал как из ведра, посаженные ровными рядами пальмы кренились к земле, а над головой оглушительно грохотали раскаты грома.       Я прочел достаточно книг о людях, унесенных ураганами, чтобы понять: находиться на улице в такую погоду небезопасно.       Мысленно ругая себя, что не остался ночевать в корабле, я поспешил на центральную улицу — единственную, что не пустовала в столь поздний час — и, предварительно скрыв свой облик произвольной иллюзией, заскочил в первое попавшееся заведение.       Непривычно громкая, ритмичная и раздражающе однообразная музыка жестоко давила на уши, а громкий смех и развязная болтовня подвыпивших завсегдатаев вызывали пульсирующую боль в висках. Но я все равно остался посреди этого ополоумевшего балагана: все лучше, чем мокнуть под проливным дождем и без конца сопротивляться порывам ветра.       Посетители бросили на меня равнодушные взгляды и тут же вернулись к напиткам и разговорам: должно быть, насквозь промокшие и лохматые люди, врасплох застигнутые стихией, были здесь привычным явлением. Вот если бы я не скрыл себя иллюзией обычного парня, мое появление породило бы ажиотаж: не каждый день в этот кабачок заскакивают галактические лидеры.       Я сел за самый дальний и неосвещенный столик: хоть я и скрыл свое истинное лицо, привлекать внимания все равно не хотелось.       Не успел я скинуть уже изрядно потрепанный и выцветший плащ, впитавший в себя так много дождевых капель, что в пору выжимать, как ко мне резво подскочил официант.       — Что вам будет угодно? — спросил он, заискивающе улыбаясь: должно быть, надеется на чаевые, вот и подлизывается.       — Черный кофе, — угрюмо бросил я, не глядя на официанта: от его насквозь пропитанной фальшью улыбки тошнило.       Я поймал себя на мысли, что в последнее время меня вообще раздражают веселые голоса, улыбки, смех и иные проявления благодушного настроения. Как, в самом деле, можно радоваться, когда все так плохо? Наверное, я им просто завидовал.       На лице официанта мелькнуло удивление: видимо, здесь было принято заказывать только спиртные напитки. Но, поразмыслив секунду, он кивнул и удалился.       Не прошло и минуты, как я уже сидел, сжимая в руках горячую чашку (из-за промокшей насквозь одежды я порядком продрог, и потому пытался хоть как-то согреться), и глядел в окно: разноцветные огни и полуголые девушки ночного заведения меня не привлекали.       Напиток обжигал не столько температурой, сколько горечью, точно так же, как мысли обжигали душу.       Я размышлял о том, что скоро наступит рассвет, я заберу Ричарда из лицея и отвезу к Нике. Ведьма погрузит его в недолгую кому, после которой Рич уже обо мне и не вспомнит. И больше никогда не наберет мой номер, никогда не улыбнется, никогда не будет сидеть, завернувшись в плед, и слушать мои истории.       Он просто уйдет из моей жизни. Навсегда. Как Фригга. И что бы я ни говорил о том, что другого выхода нет, сердце ни в какую не желало мириться с этим. «Я и так уже потерял достаточно близких! — никак не унимался внутренний голос. — Почему теперь я должен потерять еще и ребенка?!»       Да, Рич был последним островком света посреди океана тревог, сомнений и страхов, а теперь и его должны поглотить холодные волны.       «Вот вечно ты жалеешь одного лишь себя, — мелькнула вдруг мысль, пропитанная язвительностью, сарказмом и даже искренним отвращением. Даже Рэй никогда не разговаривал так презрительно. — Бедный-несчастный, всеми покинутый и одинокий — какая трагедия! А попробуй хоть на минуту отбросить самовлюбленность и подумать про Ричарда. Скажешь, спасаешь его от огненных, принося в жертву родительские чувства? А ты хоть раз задумывался, что после этой твоей операции не только ты потеряешь Ричарда, но и Ричард потеряет тебя?»       Осознание этой вполне очевидной истины на какое-то время повергло меня в замешательство. Конечно, я всегда понимал это, но только сейчас отважился признаться в этом себе. Мой поступок сломает ребенку жизнь — отрицать было глупо.       Я собираюсь принудительно сделать с Ричардом то, чего так не хотела для себя Сьюзен — вместе с воспоминаниями забрать у него частичку души, очень важную. И потом, у Ричарда ведь нет никого, кроме меня. Совсем никого. Бесчувственную красноволосую ведьму, на попечение которой я собираюсь оставить сына, в расчет можно не брать.       И каково ему это будет — очнуться и с ужасом осознать, что он — один посреди необъятной вселенной, такой холодной и равнодушной к его проблемам и страхам. Мне, взрослому и видавшему виды человеку, и то больно с этим мириться, а ведь Ричард — совсем еще ребенок, его душа такого не вынесет! Вспомнить хотя бы, как сильно он мучился после смерти Сэма и Кайсы, и я, хоть и с большим опозданием, спас его, доказал, что он не один… чтобы потом безжалостно бросить на космической станции, не оставив после себя ничего, даже воспоминаний.       От таких мыслей подступала тошнота, и чувствовал я себя мерзко: точно жирный зеленый слизень ползает взад-вперед по горлу, обжигая его своим желчным ядом.       «Я собираюсь бросить ребенка, оставить его одного, без помощи и поддержки! — крутилась мысль, словно заевшая кинопленка. — И как сложится его жизнь, если никто не будет оберегать его от бед и предостерегать от необдуманных решений? Что его ждет? И сможет ли он не сломаться? А если ударят эмоции, он натворит глупостей, и никто его не остановит, никто не образумит и не успокоит?»       Все-таки одиночество — страшная вещь, особенно в столь юном возрасте. Оно и вправду может свести с ума — мне ли не знать, какие чувства испытываешь, понимая, что всему миру на тебя наплевать.       Конечно, я мог бы подыскать для Ричарда какую-нибудь любящую семью, но это было слишком рискованно: во-первых — ненужные вопросы, во-вторых, неподготовленные родители могли нечаянно сболтнуть ему правду и все испортить, в-третьих — Ричард чересчур необычен, чтоб отдавать его на воспитание простым людям. Зато Ника — вполне подходящий кандидат. И пусть она не окружит мальчика теплом и заботой, зато и не наломает дров.       И все равно было стыдно и мерзко. Я чувствовал себя наихудшим отцом, какого только можно вообразить. Если бы меня так бросили, я бы никогда не простил, и оправданий бы слушать не стал.       У меня и так немало грехов перед Ричардом: как ни крути, на моей совести смерть его родителей, а потом он месяц проторчал в далеком прошлом, ожидая, когда я его вытащу. Теперь еще и это. Ну почему, почему этот ни в чем не повинный малыш с волосами Сэма и глазами Кайсы должен все время из-за меня страдать?! Ведь я так люблю его, так хочу, чтобы он прожил светлую жизнь, полную радости и тепла! И я пытаюсь, все силы прикладываю, чтобы ему эту жизнь обеспечить, но выходит из рук вон плохо, и в результате я только даю ему новую почву для переживаний. Почему я такой неправильный, почему в корне гублю все, за что ни возьмусь?       Я знал, если после операции Ричард каким-то чудом узнает правду, он вновь меня возненавидит. И правильно, в общем-то, сделает. Но что поделать, если нет выбора?       «Ты можешь сказать ему правду, — разумно заметил внутренний голос. — Можешь поставить его перед выбором, как Сьюзен, и позволить ему решить самому».       «Нет», — тут же отбросил я эту мысль, решительно поставив опустевшую чашку на стол.       Ричард ещё ребенок, и ставить его перед таким выбором бесчеловечно. В таких случаях выбор должен делать попечитель.       И я этот выбор сделал: Ричард будет жить. И пусть ему придется несладко, возможно, однажды он найдет ту дорогу, что приведет его к счастью. Шанс маленький, но все же он есть. А если Рич погибнет, то его не будет вовсе. За шанс надо бороться.       Я твердо решил, как буду действовать, и все равно было совестно перед ребенком. Да уж, заманили меня демоны в ловушку: какой бы выбор я ни сделал, он неминуемо принесет боль и несчастье! Хоть головой об стену бейся.       Мне и в самом деле вдруг захотелось что-нибудь разбить, и я даже начал оглядываться по сторонам в поисках подходящего предмета, но тут, к счастью, неожиданный писк коммлинка отвлек меня от яростного порыва.       — Да, Тор, слушаю.       Я старался, чтобы мой голос звучал расслаблено и спокойно, потому что заботливый вопрос брата: «Ты в порядке, Локи?», взбесил бы меня лишь сильнее. Я не хотел обсуждать с Тором своё состояние.       — Хочу принести соболезнования. Я… уже в курсе, что случилось со Сьюзен. Такое ужасное совпадение: сперва моя жена погибла, теперь твоя девушка.       — Это не совпадение. — Я решил, что уж кто-кто, а Тор знать обязан. — Это атака.       — Атака? Но кому могла насолить Джейн?       — Она никому не насолила, равно как и Сьюзен. Все беды — из-за меня. О да, теперь ты можешь сорвать на мне свою злость — я один виноват в твоем горе! Впрочем, ничего нового!       — Я в это не верю. Причем тут ты?       — Демоны меня прокляли, и теперь всех близких мне людей забирают огненные люди — что-то вроде их прислуги.       — Куда забирают?       — Ты лучше спроси: «откуда». Из этого мира. Убивают, попросту говоря. Всех, кому я дорог. Эти уроды забрали Джейн, Сьюзен, и теперь нацелились на Ричарда…       — Ладно, с последними двумя ясно: Сьюзен — твоя возлюбленная, Ричард — ребенок, но как в эту компанию попала моя жена?! Каким боком она попала в число самых близких тебе людей? Или… — Тор на мгновение замолк, — ты с Джейн за моей спиной…       — Нет, что ты, между нами ничего не было, — поспешно возразил я, недоумевая, как Тору пришла такая нелепая мысль, и одновременно понимая, что ситуация действительно странная. — Ты же знаешь, я никогда в жизни не стал бы… Да я её вообще пару раз видел, и то мельком.       — Согласен. Не похоже это на тебя. Но почему тогда огненные выбрали её первой жертвой, если забирают они только тех, кому ты дорог?       — Понятия не имею. Может, все это время твоя дражайшая супруга была тайно в меня влюблена?       Это я сказал, чтобы отомстить брату за его подозрения.       — Не мели чепухи! Джейн не такая.       — Вот и я не такой.       — Знаю. И верю, что между вами не было интрижки. И вопрос остается открытым: почему пострадала Джейн? За что?       — Будь я Никой, сказал бы, что сейчас уже все равно, но я понимаю: тебе это важно. Если будут идеи, я обязательно сообщу. Но даже не сомневайся: виновен буду я, так что сорвись лучше сразу. Поверь, мне уже хуже не будет.       — Нет. — Хоть я и не видел сейчас брата, мне почему-то представилось, что в это мгновение он решительно потряс головой, и его длинные волосы с мягким шелестом рассыпались по плечам. — В моем сердце лишь боль, и никакой злобы. Тем более на тебя. Знаешь, я не специалист по демонам, но мне кажется, ты главная жертва в этой сумасшедшей игре.       — Одно другому не мешает, — заметил я, поднеся к лицу пустую чашку: отчего-то захотелось еще разок вдохнуть аромат кофе. — Но все равно спасибо. Ты там держись, не раскисай.       — Постараюсь. Ты тоже, — отозвался брат и отключил связь.       Как бы странно это ни прозвучало, а все-таки я был рад, что мысли Тора заняты Джейн, и он не стал вдаваться в подробности и выяснять, за что меня так возненавидели демоны.       — Эй, босс! — прозвучал вдруг сзади грубоватый женский голос.       И хоть кругом было полно народу, интуиция подсказала, что обратились ко мне.