Дым и пламя

      В школе прилежно сидят за партами только дауны, умные люди учатся. Я схватил портфель и выскочил из класса под громкий гогот Лыбы. — Рыжий, куда собрался? — Мамку твою проведать, что за вопросы нах? Елене Степановне скажи, что тренировку перенесли, не смолчи только. Ну, бывайте, пацаны.       Апрель — мой месяц! Рыжий как я, молодой как я. С морозными ночами, первыми весенними дождями и первыми походами в лес, где под соснами до самого мая будут лежать кучи посеревшего, покрытого опавшей хвоей снега. Когда солнце будет припекать редкими, но яркими лучами, и охреневшие кузнечики, проснувшись будут вопить гимны звезде. Как же я рад.       Я поднялся по лестнице наверх на шестой этаж, куда, кроме электрика, никто не добирался, достал телефон из портфеля и позвонил Алексею Михайловичу, человеку, которому я всецело доверял и которого хорошо знал — подтвердить свое выступление на Музейной в девять вечера. Нужно было ловить время, пока ночи холодные, а народу мало. Потом краем глаза заметил даже не человека, струйку сигаретного дыма, предательским завитком потянувшуюся к потолку. Вот уж не думал, что встречу здесь кого-то… Тем более тебя. — Знаешь, тут недавно покрасили стены в белый… Но ты не стена и не столб…       Да я же вижу, как дергаются твои глаза, ну и что ты мне сейчас скажешь? Ну давай, что, язык проглотил? Эх, тряпка. Всегда и был тряпкой, по крайней мере, с тех пор, как я поступил в этот гадюшник. Только раньше еще и выпендривался. Блин, мне нужно было открыть дверь, которую это чмо подперло своей спиной, не напрасно же я таскал конфеты техничке. — Что ты тут забыл, Леонов? Разве тебя еще не выгнали из школы? А впрочем, знаю, ты тут до июня подышишь, потом свалишь.       Сергей Леонов формально все еще был моим одноклассником, но после скандала, разразившегося пару недель назад, его отец, Василий Леонов, отказался оплачивать его дальнейшее обучение. Вроде как он облапал одного парня из параллельного, но на самом деле это, конечно, наши все подстроили. В семье Леоновых, как оказалось, гомиков не любят. Говорил же, гадюшник здесь. Жалко мне этого пидораса не было, он и меня травил… Пытался точнее, не вышло. Вот теперь шатается как привидение по школе. Ходили слухи, что отец его выставил из дома… Интересно, это правда?       Я окинул Сергея взглядом. Пожалуй, что и правда. Драным он каким-то был, как будто надкусанным. И жалким, с этим своим Парламентом и трясущимися пальцами, распущенными волосами… Таких нормальные пацаны не бьют, руки не пачкают. Такие шизики сами себя калечат. — Мдааа, когда это ты успел сбомжеваться-то? Или предки денег даже на шарагу не дали? — Да пошел ты! Что ты вообще обо мне знаешь! — щеки у Леонова стали красными, как у туберкулезника, а лицо еще более белым. У-тю-тю какие мы нежные, когда за нами нет всевластного папочки с толстым кошельком. Того и гляди заплачет. — Мне посрать. Серьезно. Я не тебя искал, мне нужно на крышу, а ты загораживаешь мне дорогу, — я проникновенно посмотрел ему в глаза. — Сережа, хватит стоять у меня на пути, это ничем хорошим не заканчивается.       Он отшатнулся, возможно, испугавшись моего вкрадчивого голоса. Наконец-то. Зря боялся, кстати, меня отец учил никогда не бить лежачих. Во-первых, это себя не уважать нужно, а во-вторых, у них с головой плохо бывает, а ты потом виноват будешь, что он маньяком стал или повесился. — А с тобой на крышу можно? — не понравился мне его голос, подозрительно хриплый. У него ведь сейчас в башке любая чушь плавает. — Ты скинуться? Или меня скинуть? — Какая тебе разница, Рыжий, я просто покурить хочу.       Я прошел, пропустил Леонова и закрыл дверь, обратив внимание, как он вздрогнул, когда я повернул ключ в замке. Да-да, никто нас тут с тобой не потревожит. Я коварно усмехнулся. — Не струсил еще? А то давай, красавица, я открываю, и ты бежишь отседова. Вдруг тут еще человек пять сидит, сейчас как спустим с тебя штаны и голую задницу на камеру снимем. И папке твоему скинем. — Иди нахрен, Рыжий.       Сергей привалился к стене, не поднимаясь по лестнице, и закурил новую сигарету. Казалось, все, что он сейчас мог делать — это курить, пускать дым и бояться. Печальное зрелище.       Забыв про его существование, я поднялся наверх, снял с себя ремень, кроссовки и куртку, вынул реквизит и начал разминаться — готовиться. Я подрабатывал уличным артистом, выступал на корпоративах. Не то, чтобы отец не мог давать мне карманные деньги, просто мне хотелось делать что-то самому, так я чувствовал себя взрослее что ли.       По окончании тренировки заметил Леонова, наблюдающего за мной с широко открытыми глазами. — Расскажешь кому-нибудь — убью, — серьезно предупредил я и спустился вниз, в классы. Нужно было сделать домашку на завтра, забрать сестру из детского садика. Миллион дел… — Ты жалкий неудачник, если действительно не собираешься ничего менять, Леонов, — он снова не сказал мне ни слова, как будто вообще не мог говорить. Молча проглотил оскорбление, так и оставшись стоять там, видно, пока Парламент не кончится.       Вечером мы встретились еще раз на Музейной. Заметил, как мелькнули его светлые волосы в толпе, когда работал с огнем. Должно быть, слышал адрес и время, когда я разговаривал по телефону. Вот приперся теперь, блин. Зачем?       Как-то слишком много думаю я о нем, об этой его ситуации в школе. Когда он со своими дружками-припевалами попытался меня избить, а я дал сдачи — мне дела не было. И потом, когда он шипел на меня из угла и упражнялся в остроумии, мне тоже было все равно. Он, конечно, был моим врагом, но врагом школьным, и я не переносил эту херню на реальную жизнь, в отличие от родителей Леонова. И мой папка знает, что я гей, но, конечно он меня никогда не выгонит. Хотя с каких это пор я сравниваю наших отцов?       Я продолжал выступление. Рисовал фитилями, закрепленными на цепях, фигуры из искр и дыма. Пускай глазеет, от меня кусок не отвалится.       Шоу закончилось ровно в десять. Люди стали расходиться, а Алексей Михайлович расплатился со мной, как обычно, налом в руки. Постепенно, я остался в одиночестве. Ну, если не считать этой фигуры в черной куртке маячившей на одной из лавок.       Пройти что ли мимо, пусть себе сидит. Ночь впереди длинная. Я плюхнулся рядом. Как-то неловко я себя чувствовал, я ведь практически у него перед носом бабки пересчитывал, большой куш срубил, а он на вокзал ночевать поедет. И завтра, и послезавтра тоже, а что будет, когда его из школы выгонят, об этом лучше вообще не думать. — Эй, Леон, хочешь у меня переночевать?       Почему? Да потому, что я могу. Мне стало жалко этого идиота, я начал париться. Человек ведь пропадает, не собака какая-нибудь. Хотя некоторые люди хуже собак…