Изнанка

Виски до боли стиснет холод, Мы утонем в плену этих комнат. Играем до первого фола — Ты стянешь с меня поло, Мне нужен виски с голой. Грязный кинематограф. Бюджет — one last dollar. Взять такси бы до дома. Где твой ангел наколот? Пообещаю руками не трогать, Какой бы ты мне не дала повод… (Джиос)

Драко не спал. Уже который день подряд он падал от усталости на кровать, но сон не приходил к нему. Всё время в голове звучал голос. Набатом. Властный, звучный, громкий или порой — тихий, походящий на интимный шёпот, — голос его тётки Беллатрисы. Приезжая на шестые по счету каникулы, Драко и знать не мог, что все своё свободное время будет проводить с ней. Малфой плохо знал её — Белла большую часть жизни умудрилась просидеть в Азкабане. Однако при том, что в его памяти не было ни одного эпизода, связанного с ней, он узнал черты её лица моментально, как только увидел, словно был фотографом, умеющим запечатлевать людей в «вечную память» на фото, на подкорку, туда, где живут самые сокровенные фантазии и мечты, неосознанные страхи и переживания. Наверное, после заточения на такой длительный срок, в человеке всё должно кардинально поменяться: от манер и поведения, до мельчайших психологических штрихов и внешности. Драко до чертиков боялся первым подойти поздороваться. Беллатриса не жаловала общество с тех пор, как вышла. Она дичилась всякого общения первые дни. Даже эльфы к ней не заглядывали. Новости о том, что Лорд полностью дееспособен и возродился, смогла вытащить Беллу из шелухи и этих стен, в которых она проводила меньше всего времени, будучи замужней и после — когда стала верной слугой Волан-де-Морту. Лестрейндж так спешила поделиться своей радостью с кем-нибудь, что Драко выпала «честь» первым поздравить её с освобождением. Он тогда ещё не понимал истинного намерения Лорда — сделать всё возможное, чтобы Беллатриса оставалась в Малфой-мэноре подольше. Беллатрисе, не имевшей своих детей и не особенно стремившейся к деторождению, было приятно увидеть племянника. Она не скрывала этого. Но вот у Драко всегда складывалось впечатление, что она «любит» его только как вынужденного члена семьи. Только потому, что Нарцисса — её сестра. Слизеринец был удивлен, что Пожирательница ни слова не сказала о новом назначении его отца. После Азкабана Лорд перестал доверять ей так же, как прежде. Люциус занял место его «телохранителя». Было ли Белле обидно? Без сомнения. Когда Драко Малфой был даже маленьким, то частенько замечал, что между Люциусом и Беллатрисой есть некие точки соприкосновения. Точно идентифицировать эти чувства, как «любовь» или «страсть» он не мог, но знал — у них, если и не было романа, то интрижки случались. Драко не стал заострять внимание на этом, потому что боялся оскорбить или задеть Беллатрису. Общаться с родственниками, чуть более дальними, чем отец-мать-бабушка-дедушка, для Драко Малфоя было испытанием. Он рос в замкнутости и не привык к тесным взаимоотношениям между даже близкими людьми, что уж говорить о посторонних. Родители в его присутствии вели себя настолько сдержанно, что становилось тошно. Драко не обнимал мать или отца с того момента, как ему исполнилось пять лет. Люциус твердил, что после этого возраста любые нежности могут испортить психику или повлиять на становление мужчины, как личности… Когда Беллатриса впервые обняла его, юноша сильно испугался. Он подумал, что теперь его перестанут считать мужчиной. Он никак не мог понять, почему женщина это сделала — чего она хотела добиться? Просто успокоить его? Пожалеть? То ли от переизбытка эмоций она стала столь внимательна к нему? Но её объятия повторились спустя пару дней, и Драко задался вопросом: «Что они значат?» с удвоенной силой. Малфой, лишенный материнских рук и вообще любого проявления заботы с её стороны, в последнее время, отметил, что руки Беллатрисы Лестрейндж стали чем-то вроде необходимости. Особенно после использованного ею же пыточного непростительного. Драко предстояло научиться сопротивляться «Империо» и многим другим серьезным заклятиям, которые могли быть посланы в него любым Пожирателем смерти, находящемся в доме. Беллатриса с радостью и азартом взялась за его обучение. Непривыкший к столь сильной боли, Драко закатил истерику. Он позорно катался по полу и глотал слёзы, которые являлись верхом слабости в их семье, но ничего не мог с собой поделать. Беллатриса поняла, что перестаралась, и начала успокаивать племянника. Прижимая к себе и шепча что-то не совсем ясное на ухо. И вот тогда между ними что-то стало происходить — Драко был уверен в этом, — что-то странное, запретное, но такое чертовски-нужное. Ему нужное. А, может, и ей тоже? Неделя за неделей, и к концу лета они понимали друг друга с полувзгляда. Без слов. Драко начал считать обычным то, что происходило — утром она врывалась в его спальню и сталкивала с кровати с почти безумным криком «Солнце уже высоко!» Наверное, ей в Азкабане было слишком темно и холодно. Драко стало казаться, что Беллатриса сама не осознавала, что именно делает. Белла стала едва ли не единственным человеком, кто мог в любое время найти Драко Малфоя в огромном поместье и пригласить в сад для прогулки. Словно они не учитель и ученик, а сладкая парочка под луной. Лестрейндж хохотала громко. У Драко частенько болела голова после её смеха — он пробирался туда, где струнами были натянуты нервы, в предвкушении или в страшном, томительном ожидании, — вопрос оставался открытым, — когда же придёт Лорд Волан-де-Морт, и Беллатриса сможет снова быть с ним. Но Драко не мог понять одного: почему ему так расхотелось лицезреть Лорда и кого бы то ни было из его окружения? Драко не с первой попытки, но понял, что хочет узнать о Беллатрисе как можно больше. Он сам пришел к ней среди ночи и попросил поделиться воспоминаниями о заключении в Азкабан. Лестрейндж была куда разговорчивее его матери — Нарциссы. Драко никогда не знал наверняка, какая тема близка его матери и о том, что можно ей доверить, а чего — нельзя. Они были чужими, хоть и для многих являлись примером для подражания. Люциус любил пускать пыль в глаза. Слишком. Даже для Малфоев. Драко успел порадоваться тому, что в любых разговорах Белла не строила из себя пафосную леди, а общалась с ним на равных. Настолько, насколько позволяла ей «должность» приближенной к Лорду Пожирательницы смерти. Малфой оказался удивлен эрудицией тётки, которая в прошлом могла «набираться» знаний разве что в тюремной камере у таких же зеков. Но она не уронила в грязь свою девичью фамилию — Блэк. Драко нравилась фамилия. Он презрительно кривил губы только когда речь шла о Сириусе или Андромеде. А все другие члены семьи Блэк вызывали лишь уважение. Благоговейный страх и трепет. Беллатриса ставила себе в заслуги именно этот пункт. Беллатриса (по возвращении) поселилась в старой гостевой. Там оставались только потрепанный диван и письменный стол с большим старинным стулом, покрытым кожей и на высокой спинке которого висела проеденная молью шаль. Та, в которую когда-то куталась Белла, в надежде спастись от вечного холода. Окно было завешено плотными занавесками. Лестрейндж велела не открывать его. Она уже привыкла существовать почти без света и в страшном леднике. Куда сильнее, чем просто холод. Драко вошел и сразу ощутил, как стынет кровь в жилах от температуры воздуха, ничуть не меньше, чем от страха… Белла достала с антресолей одеяло и бросила его племяннику. Она усмехалась. И Драко не знал, что будет дальше. Драко Малфой не знал, позволено ли ему столько долго находиться на её территории. Но внутри у него что-то взбрыкнуло, — гордость или даже гордыня взыграли в самом-ледяном-мальчике-мэнора, — ему почему-то не хотелось принимать одеяло. И греться… Он узнал много. Наверное, слишком много в ту ночь. Так много, что впору было бы вскрыть себе вены где-нибудь в укромном уголке, но нужно было держаться. Ради матери. Ради Беллы. Драко слышал её слова даже спустя несколько дней полной тишины. Один дома. Когда такое бывало? В мэноре больше не было ни Пожирателей, ни Лорда — они нашли себе другое убежище. В Министерстве. Убили всех «орденосцев» и заняли позиции в самом главном здании магического мира. Малодушного Люциуса повесили в гостиной. Нарцисса оказалась слаба здоровьем и её, полумёртвую от страха, отправили в Мунго. А он остался один. Сам себе раб и господин — Драко Малфой. Беллатриса долго бродила по комнате, словно не могла найти себе места. Драко наблюдал за ней с дивана, завернутый в одеяло и без конца трясущийся, как в лихорадке. И в тот момент, когда слова о том, что Беллатриса всегда любила только одного мужчину и именно это помогло ей выжить в те дни, сорвались из её уст, Драко кинулся к ней, и сам не понимая, что делает, поцеловал. Просто коснулся губами её губ — полных и покрытых недюжинным слоем, — жирной, яркой и пахнущей острым одиночеством, — помады. Она оказалась слишком близко к нему, чтоб иметь возможность улизнуть. Палочка не помогла бы, даже если бы Белла сильно этого захотела. Драко отшвырнул одеяло и положил нагретые ладони на плечи женщине. Вынуждая посмотреть в глаза. Беллатриса умно сделала вид, что ничего не случилось. Она понимающе грустно кивнула и усадила юношу на диван и снова принялась закутывать его в чёртово одеяло. Просто вторая мамочка. Или первая? Драко внутренне выматерился — он теперь совершенно не понимал, как себя вести. Все пути преодоления одиночества для Беллатрисы в его голове сформировались ещё до этого поцелуя. Да и был ли он вообще? — Мне уйти? — Драко не узнал свой голос. Словно он провёл столько же лет в морозильной камере, сколько Белла в Азкабане. — Если ты пришел только за этим, то… — Я идиот? — Иногда бываешь, — Беллатриса пожала плечами, — но не сейчас. В голове у Малфоя резко стало пусто — раз и все здравые мысли исчезли, будто бладжер врезался. Только кровь в висках застучала сильнее. Болезненная, но страшно и странно необходимая близость женского тела, выкрутила Драко наизнанку. Именно наизнанку, потому что, он прекрасно понимал, что связь между кровными родственниками должна была быть приравнена к преступлению. Понимал он. Но понимала ли она? — Что со мной происходит? — Драко спросил у неё, не поднимая глаз. Он решил, что будет рассматривать сложенные на коленках собственные руки. — И почему с тобой… Белле было трудно говорить с ним. Отвечать на его бесконечные вопросы. Он понимал это. Слова застревали в глотке и вырывались сжеванными обрывками и нечленораздельными нотами. В конце концов ей снова пришлось прижать к себе племянника. Положить подбородок на плечо. С силой вцепиться в его худые, напряженные лопатки и проскрести ногтями по материи. Драко чувствовал, как её волосы щекочут ему скулу. Как заслоняют собой слабый свет, льющийся от канделябра, где все свечи почти прогорели. Драко вдыхал запах волос Беллатрисы Лестрейндж и думал о том, что мерзкая жизнь слишком несправедлива. Глаза у него начали закрываться, а голова — кружиться, будто он опьянел. Драко много раз пробовал алкоголь разной крепости и готов был признаться, что запах, исходящий от волос Беллатрисы, был сравним, разве что, с огневиски. Выдержанным. Качественным. Многолетним. Она и сама пахла стойко и терпко, как дорогое французское вино, как созревший плод какого-нибудь фруктового дерева. Она пахла не так, как пахли для Драко его сверстницы — он отлично это уловил. Его возбуждало. Всё. И сразу. Её дыхание за ухом, её руки не отпускающие и не дающие вырваться. Холод начал отступать, когда Драко пошевелился и сделал ещё одну попытку обнять Беллатрису в ответ. Драко хотелось впитать в себя этот обреченный аромат. Именно этот, а не какой-то другой. Её запах. Сейчас. Прочувствовать его. Полностью раствориться в нём, чтобы на минуту забыть о том, как всё паршиво. Если задуматься, то всё стало так уже давно и не Белла в этом виновата. Она вообще, по мнению Драко, должна была отсидеть гораздо меньше. Малфой знал, что его отец причастен к её аресту и обвинению в пытках Долгопупсов. А ведь он там тоже был и тоже посылал непростительные направо-налево. Но почему-то не попал под суд… Запах может много сказать о человеке. Запах женщины — дело тонкое. Ювелирное. Драко убедился, что только по умопомрачительному запаху, Беллатриса Лестрейндж может претендовать на место одной и единственной среди всех прочих. Навсегда. И как Волан-де-Морт не учуял её? Почему не обратил внимания? Женщина, пахнущая страстным адским огнём любви и пьянящей ледяной свободой мысли, дорогого стоит. Драко очень хотел распробовать все сочетания запахов, которые кружились в воздухе, но Беллатриса вдруг начала сопротивляться и быстро-быстро, как скороговорку, твердить, что «этого не должно случиться». Драко не мог понять, чего она так испугалась, но отступить уже не имел права — настоящий мужчина, поставивший цель, идёт к ней, плюя на всех. — Я не хочу снова чувствовать себя последней дрянью, — женщина отодвинулась и почти встала с дивана. Драко дёрнул её на себя. — У тебя, оказывается, есть совесть? Похвально. — Ах ты, маленький сукин сын! — взвизгнула Беллатриса и влепила ему пощечину. — Не смей так со мной разговаривать! Драко понял, что только боль сейчас может чуть умерить его пыл. И он оглянулся на стол, где лежала её палочка. — Давай, как тогда, — сказал юноша. — Круцио, а потом сразу Империо. И ты не будешь чувствовать себя дрянью. Будешь победительницей. Так? Беллатриса зашипела ему в лицо. Драко потянулся за волшебной палочкой. — Пошёл вон. Малфой качнул головой. Его щека горела от пощечины, а в груди прыгало сердце, разрываясь толчками крови от зашкаливающего пульса. Внутренности подбрасывало сердечными ударами — такой они были силы. — Знаешь, от чего отказываешься? — Откуда в тебе столько желчи? — женщина сузила большие карие глаза до щелок. — Драко, неужели ты на самом деле так похож на папочку? — А ты сомневалась? — ядовито выплюнул её в лицо Драко и резко поднялся с дивана. — Как воспитали — такой я и есть! — Стой! — требовательно произнесла Белла. Драко не спал. Его глаза не закрывались. А если он и пробовал задремать, то тут же подрывался от того, что едва смыкал веки, в голове возникали слишком откровенные образы. Порочные. Неправильные. Аморально-больные. Бледное, как и у него, тонкое и изящное запястье Беллатрисы… с браслетом, который подарил ей когда-то Лорд. Драко вгрызался в него зубами, желая снять. Стереть следы его пребывания в её жизни. Удалить. Пусть и на время. Её выгнутая спина, на которой виднелись тонкие полоски шрамов… Драко водил по ним подушечками пальцев и млел от неизведанных ранее ощущений. — Паршивец! — Беллатриса всё не могла перехватить инициативу. Драко едва заметно усмехнулся и продолжил своё путешествие по её телу. Свечи догорели, и тьма стала неким оправданием для обоих. Ориентироваться на ощупь Драко было сложно, но Беллатриса умело направляла его. — Ты же понимаешь, что… придется стереть… тебе память? — она всё ещё силится не стонать и не показывать возбуждения, нарочно пялясь в сторону и зажмуриваясь. — Драко? Ногти впились в его плечи и тонкими, раскалёнными иглами ощущений проникли глубже, почти под кожу. Драко мотнул головой, чтобы не сорваться раньше времени. Это с девочками из Хогвартса можно было опозориться — уснут и не заметят, а здесь всё несколько сложнее. Словно бегун на марафоне. Страшно. Его руки расположились по обеим сторонам от её бедер и при первом толчке старый диван издал скрип, поистине душераздирающий. Уши чуть не свернулись в трубочку. Драко выводили посторонние звуки. Он выпадал из равновесия, словно слепой щенок. Он промазал… Беллатриса выругалась, и сама направила его рукой, от прикосновения которой ему сделалось ещё хуже — гул в голове усилился, а желание будто стало пропадать. — Да ты ещё и трус. Вы с папашей один в один, Драко. — Белла пододвинулась чуть ближе и схватилась за его руки. Резко и болезненно переплетая их пальцы, она вынудила Драко грудью улечься на себя. — Слышишь? Драко встал с кровати. В очередной раз подошел к окну. В саду трещали кузнечики. Громко. Даже двойное стекло не помогло. Оставалось только применить заклинание оглушения, но Драко не помнил, куда девал палочку после последней пьянки. Он смотрел наружу и понимал, что там для его всё потеряно. Давно потерялся тот чистокровный мальчик, учащийся в Хогвартсе и мечтающий о значке старосты. Потерялся и смысл в этой жизни, после того, как всё, во что он верил, рухнуло. Та ночь стала просто подтверждением его никчемности. А совесть у Беллы всё же была под вопросом — она не стёрла его память, но и не дала клятву, что никто никогда не узнает об их сексе. Драко оставалось только ждать и лелеять в глубине души надежду на… малейшее проявление человечности. Он всё ещё хотел помочь своей тёте — запутавшейся и несчастной женщине. Он всё ещё хотел, чтоб она поняла, насколько ошибалась в Лорде. И дело не в том, что, кончая той ночью, Драко не ощущал себя жалким (даже наоборот), а лишь в том, что изначально это показалось ему противным и низким. И уже потом, понимая свою же ошибку, он так хотел отпустить Белле и её грехи… Драко уснул на старом пружинном диване. В одиночестве. С одеялом. Колющимся и дурно пахнущим от пота и сигар, к которым пристрастилась Беллатриса ещё до отсидки. Последнее, что он услышал сквозь сон: «Мы в жизни любим только раз, а после ищем повод поскорее сдохнуть!» Тогда он не поверил её словам. Напрасно? В окно постучала сова. Она принесла письмо. Драко принял почту. И думал, что это от матери. Но на самом деле — от Министра. Кингсли писал о том, что скоро мэнор будет конфискован за долги Люциуса. И поскриптумом шла весть о смерти Пожирательницы Беллатрисы Лестрейндж от руки Молли Уизли во время битвы за Хогвартс…