Последний удар

Хочется отметиться засосами на шее, укусами на ключицах, хочется вписать себя в чужую жизнь размеренно, строчка за строчкой, так, чтобы не смог ни стереть, ни вырвать, ни выбросить на обочину. Хочется впечататься головой в стену и выбить из нее все эти мысли, выбить нездоровое, противоестественное желание, сжигающее нутро, выворачивающее целый мир наизнанку, делая его незнакомым, чужим, даже пугающим. Хэ Тянь наблюдает за Рыжим исподтишка, неосознанно облизывает враз пересыхающие губы, когда тот запрокидывает голову назад, разминая шею и подставляя внимательному взгляду беззащитное горло. Так неряшливо и бездумно, не подозревая, что кто-то может наблюдать и облизываться плотоядно, пока в голове против воли всплывают картинки того, что губами, зубами и языком можно с этим горлом сделать. Заебало, как же заебало. Резко выдыхая сквозь стиснутые зубы, Хэ Тянь закрывает глаза и запрокидывает голову, по наитию повторяя жест Рыжего и чувствуя, как солнечные лучи горящими иглами впиваются в кожу. Нужно забыть обо всем этом. Нужно вернуть течение своей жизни обратно, в правильное русло, где не было этой странной, выводящей из себя зависимости, которая путает мысли и заставляет блуждать потерянным на задворках собственного сознания. Но Рыжий, кажется, везде. За каждым поворотом, в каждой тени, огненный всполох волос где-то далеко за спиной в отражении зеркала, когда Хэ Тянь в собственной квартире один и точно знает, что никого здесь больше нет. Никого. Только он и это болезненное, требовательное покалывание в пальцах – зарыться в рыжие волосы и притянуть к себе, и не отпускать, не отпускать, не отпускать. Хэ Тяню кажется, он смертельно болен. Он подыхает вот прямо сейчас, здесь, сгорает, и тонет, и глупо задыхается кислородом; с обрыва летит вниз, когда за спиной сложенный парашют, но кольцо, которое нужно выдернуть, осталось в руках Рыжего. И остается падать, падать, падать, чувствуя, как паника перехватывает горло удавкой, заставляя сердце загнанно биться, будто оно хочет наверстать все те удары, которые отберет у него скорое приземление. Зато стоит Рыжему оказаться рядом, и Хэ Тянь не падает больше – летит. За спиной вырастают крылья, огромные, черные, кожистые, они вспарывают воздух взмахами, режут облака на части, как сахарную вату, которую хочется собрать горстями и преподнести в дар. Кажется, Рыжий должен оказаться сладкоежкой. Просто обязан. Может, хотя бы сладкое сгонит с его лица это вечно хмурое, обжигающее ненавистью к миру выражение, поселит на нем солнечную улыбку. А потом их глаза опять встречаются, и взгляд Рыжего – как удар под дых, по ребрам, гематомами и переломами, пальцами прямиком в сердце, и сдавливает, сдавливает, будто ждет, пока последняя капля крови не разобьется об пол. Потому что нет в этом взгляде ничего того, о чем Хэ Тянь против воли грезит, что ему, безнадежно зависимому, мерещится в темноте ночи, как какой-нибудь глупой влюбленной малолетке с ванильными мечтами. С розовыми очками, которые всегда бьются стеклами внутрь. Он ведь дышит Рыжим, дышит его веснушками, его плотно сжатыми губами, его скрытой за ершистой стеной глубинной нежностью, такой горестно-хрупкой, такой нужной. Хэ Тяню хочется разрушить стену, вытащить эту нежность наружу и направить ее на себя, заставить дышать собой, привить зависимость, отзеркаленную от собственной тоскливой зависимости. Хочется потянуться к теплу тела рядом, и уткнуться в него, подождать, пока укроет колючим одеялом, подождать, пока это одеяло станет мягким и ласковым, по мере того, как ершистая стена будет рушиться. Но взгляд Рыжего – это настороженность и опаска, это ничем не прикрытое презрение и страх, который там, чуть дальше, если присмотреться, если копнуть глубже. От этого страха Хэ Тяню особенно тошно, потому что он сам любезно предоставил почву для его взращивания. Всегда пожалуйста, блядь. Всегда пожалуйста. У Рыжего глаза загнанного дикого зверя, испуганно-яростный взгляд хищника, который не хочет умирать – но лучше умрет, чем позволит засадить себя в клетку. И Тяню хочется то ли податься вперед и успокаивающе мазнуть пальцами по загривку, рискуя лишиться руки по локоть. То ли достать из-за плеча несуществующую винтовку и добить. Потому что надежды, кажется, нет. Никогда не было. И гораздо проще сломать, чем отпустить, чем позволить отойти от себя даже на шаг, чем выдрать из себя эту зависимость, текущую по венам, отдающую зарядами тока в диафрагме, когда Рыжий рядом. Когда здесь. Когда тепло его тела, всегда держащегося на расстоянии, ощущается нутром. Иногда Хэ Тяню кажется – Рыжий видит его насквозь, понимает все то, что он сам предпочитает игнорировать, понимает это глубинное стремление лишить свободы, чтобы в клетку, чтобы под замок, чтобы стать его воздухом, его сутью, его свободой. А потому Рыжий отступает на два шага, стоит Хэ Тяню приблизиться на один. И это тупик, предел невозможности, это личный замкнутый круг, лента Мёбиуса, сколько по ней ни ходи, сколько ни ищи новые пути – всегда вернешься в исходную точку. И Хэ Тяню приходится заставлять себя отступать, отступать, отступать, потому что… Нахуй. Всё нахуй. Потому что презрение в глазах Рыжего – оно там навечно, оно вгрызлось в него так прочно, въелось, как кислота в кожу, и можно подождать, пока рана затянется, но шрам все равно останется. И Хэ Тянь душит в себе ту часть, которая тянет жадные пальцы к чужой свободе, душит эту часть нещадно, не дает прорваться наружу, оставляя себе лишь гулкую пустоту. Когда он впервые вместо того, чтобы морально или физически увечить Рыжего, мысленно бьет самого себя – Хэ Тяню хочется истерично расхохотаться, потому что он осознает, что это – последний шаг назад, дальше сплошь стена и отступать больше некуда. Остается бить себя раз за разом. Удар. Еще один. И еще. И мысленно харкать кровью, и улыбаться самому себе полубезумно. И смотреть в зеркало, не видя больше всполоха рыжих волос за спиной – только собственное исхудавшее, осунувшееся лицо, и синяки под глазами, и этот знакомый загнанный взгляд, но уже в своих расширившихся до предела зрачках. Встречая в коридорах, на улице, за поворотами Рыжего, Хэ Тянь сбегает от него на полной скорости, избегая смотреть в знакомые глаза, которые преследуют его сутками. Избегая взглядов на знакомую шею, к которой – блядь – все еще хочется собственнически прижаться губами. Блядь. Блядь. Блядь. Однажды метафоричность всей ситуации оборачивается действительностью, и вот Хэ Тянь уже прижимается спиной к осязаемой, самой настоящей стене, запустив пальцы в волосы и оттягивая их, чтобы болью ощутить, осознать всю реальность происходящего. Впиваясь взглядом в собственные кроссовки, в пол, в мутные разводы, в потеки грязи, в удивительно отчетливый отпечаток чьего-то ботинка. Только бы не поднимать глаза, только бы не смотреть на Рыжего, который там, застыл на расстоянии в несколько ярдов и все никак, никак, сука, не свалит. – Уйди, – рычит Хэ Тянь, перемещаясь взглядом чуть выше и замечая знакомые потертые кроссовки с дыркой на правом, с нелепо топорщащейся грязной бахромой у подошвы. Кроссовки остаются на месте, не двигаются. – Съебись. Нахуй! – он хочет прокричать – но на самом деле хрипит как-то надрывно, с какой-то отчаянной мольбой, и от звука собственного голоса становится так стыдно. Только тогда до него начинает доходить вся абсурдность ситуации, ирония жизни, по сценарию которой они с Рыжим поменялись местами – теперь он тот, за чьими плечами висит призрачная винтовка, а сам Хэ Тянь принял на себя роль загнанного зверя. Странно, но эта мысль не вызывает ничего, кроме равнодушного смирения. Пускай. Сколько бы Хэ Тянь не дубасил себя мысленно – ему все никак не удается себя добить, все никак не удается нанести тот самый, последний удар, который все решит. Наверное, последний удар принадлежит Рыжему. Наверное, это правильно. И да, Хэ Тяня все устраивает. Остается только немного подождать. Когда кроссовки наконец сдвигаются с места – вместо того, чтобы удаляться, они приближаются, вот уже можно разглядеть пятно там, где под тканью мизинец левой ноги – похоже на подсохшую, грязноватую кровь. А может, он просто слишком много думает о крови. Хэ Тянь ждет. Ждет, когда все кончится. Но вместо удара, крика или пули в висок он получает легкое, неуверенное прикосновение дрожащей ладони к своим пальцам, и даже не понимая, что происходит – выпутывает их из волос, позволяя рукам безвольно повиснуть вдоль тела. Почувствовав прикосновение к подбородку – он сглатывает и поднимает голову, чтобы тут же наткнуться на страх в глазах Рыжего и вжаться в стену сильнее, захотеть слиться с ней, исчезнуть, рассыпаться прахом. Хэ Тянь привык контролировать ситуацию, привык управлять не только своей жизнью – но лениво дергать за ниточки и заставлять других делать то, что ему нужно, и поэтому когда лицо Рыжего с потерянным, почти удивленным выражением приближается к его лицу – он и сам теряется. Не понимает. Впервые что-то идет даже близко не так, как он предполагал. Губы на его губах – сухие, потрескавшиеся, поцелуй робкий и невинный, до ужаса неуклюжий, он отдает мятной жвачкой, и колой, и жаждой жизни. Такой яркой, неуемной жаждой, которая перетекает в Хэ Тяня медленно, пока он пялится широко открытыми глазами в чужие – распахнутые, испуганные. Поцелуй прекращается прежде, чем в него удается погрузиться с головой, он мимолетный и призрачный, будто и не было, только чужое тепло на губах говорит – был. Точно был. Рыжий выглядит смущенным, его лицо идет красными пятнами и руки, подхватывающие валяющуюся неподалеку сумку, подрагивают. Хэ Тянь ничего не говорит, когда Рыжий уносится так же неожиданно и быстро, как появился – только опирается на стену, чувствуя острое желание свернуться клубком и завыть. Потому что вот он – последний удар, изощренный, выполненный талантливо, и теперь осталось два варианта – либо сдохнуть, либо... Когда оказываешься на самом дне, есть только один путь – наверх. И, кажется, Хэ Тяню только что указали, где этот самый верх. До него вдруг доходит, что сейчас значил страх в глазах Рыжего. Он боялся не его. Он боялся за него. А это, знаете ли, меняет. Всё меняет. Хэ Тянь отстраняется от стены и делает шаг вперед.