Семь смертных грехов

Тонкий солнечный луч, просвечивающий сквозь витражное стекло и окрашенный в нежно-розовый с желтым отливом цвет, падал на склоненное в благочестивой молитве лицо отца Томаса и на его сложенные ладони, играл яркими бликами на крохотных шариках четок, очерчивал каждую ворсинку, каждую пушинку, придавая коже человека нежную бархатистость, как у бока спелого персика. На беленой стене прямо напротив пастыря размытым разноцветным пятном солнце повторяло незатейливый рисунок витража, и отцу Томасу казалось, что глаза святого наблюдают за ним внимательно и с каким-то непонятным волнением. Так отец давным-давно смотрел на своего маленького сына, со сцены рассказывающего стишок перед переполненным залом. Он гордился Томасом и ужасно волновался, как бы ребенок не сбился, не забыл слова, не запутался в тексте. Его темные глаза, словно глаза витражного святого, светились тревогой и поблескивали набежавшей внезапно слезой. — Да святится имя Твое... Луч наполнял ладони теплом, тело — приятной истомой, почти блаженной негой, и святому отцу в такие минуты казалось, что сам Господь Бог вкладывает в его насквозь просвеченные ладони благодать. Под нагретой кожей приятно пульсировала кровь, между пальцами словно притаилась хрупкая и нежная жизнь, а отец Томас шептал святые слова молитвы и наставления, перед тем как разжать ладони и выпустить ее в мир. Отец Томас, улыбаясь, подумал, что своими соприкасающимися ладонями он прижимает конец падающего луча и за него удерживает солнце, не дает ему уйти за тучу и лишить молящегося своего благословенного тепла. — Аминь! Последние слова молитвы взлетели под своды храма, и некоторое время в церкви стояла благоговейная, торжественная тишина. Миг единения людей и Бога был прекрасен, души их были чисты и подобны этому весеннему лучу, разукрашенному витражными стеклами — словно светящиеся золотым прекрасным отблеском. В такие моменты отец Томас особенно любил свою паству, "Господи, — думал он, чувствуя, как его сердце переполняется радостью и неизъяснимым счастьем, — Господи, благослови всех нас! Дай мне сил, Господи, донести Слово твое до чад твоих, дай мне мудрости и надели красноречием, чтобы на земле я был устами твоими, чтобы Воля твоя дошла до каждого. Как же хочу я, Господи, стать истинным наставником для этих людей, их духовным отцом, растящим чад твоих в строгости, но с любовью! Как хотел бы я своим прикосновением к их помыслам, своею проповедью превращать их души в чистое золото! Как хотел бы я в этом крохотном городке увидеть рай земной и счастье, которое можешь даровать только Ты, Господи!" Люди зашевелились, задвигались, поднимаясь с мест, кто-то кашлянул. Обычные звуки наполнили храм, разрывая волшебную возвышенную тишину, исчезло ощущение божественного присутствия. Но очарование коснувшейся благодати осталось. Все так же улыбаясь, проповедник спустился с кафедры и, задумчиво перебирая четки, с легкой улыбкой распрощался с уходящими людьми, чуть кивая им головой. Последним, как обычно, уходил шериф. Он не торопился покинуть храм, сидел, чуть откинувшись на спинку сидения, и теребил свою шляпу, лежащую рядом с ним, словно раздумывая, что же с ней делать — надеть ее на голову, встать и уйти, или же еще немного времени провести тут. Отцу Томасу хорошо был знаком этот жест, он ощутил легкий укол разочарования и горечи в своем сердце. Это нерешительное поведение шерифа, его чуть замедленные жесты и написанное на лице выражение стеснения и отчасти стыда говорили о том, что он готовится сказать что-то нехорошее или постыдное об одном из прихожан. Об одном из его, проповедника Томаса, возлюбленных чад. И это было грустно. — Святой отец, — шериф, наконец, осмелился высказать то, что так долго готовил, и встал со своего места, подняв шляпу. На голову он ее не надел, оставив в руках, и нерешительно перебирал ее широкие поля толстыми пальцами с крупными ногтями, топчась на месте, как нашкодивший школьник, что уж совсем не вязалось с его внушительными габаритами. — Мне нужно вам кое-что сказать. — Да говорите уже, — со вздохом произнес проповедник, качая головой. Мирское и греховное изгнало ощущение благодати мгновенно, прочно завладев миром и мыслями проповедника, и тот еще раз тайком вздохнул, окончательно потеряв ощущение божественного присутствия. — Там на входе, — начал шериф, краснея всем своим рыжим от веснушек лицом, словно это он виноват в том, о чем собирается рассказать священнику, — стоит ящик для пожертвований... — Ну? — Стоял, я хотел сказать... — Ах, Матерь Божия, Пресвятая Дева Мария! — выдохнул отец Томас потрясенно. Спеша на сегодняшнюю проповедь, воодушевленный, счастливый, разнеженный весенним нежным теплом, он совсем не обратил внимания на церковное сокровище. Шериф не был таким. Несмотря на свой немного простецкий вид — огромный, вечно мнущийся деревенский увалень, мучительно стесняющийся того, что ему приходится сообщать людям о самом неприятном, что только может произойти, — видел и подмечал все. В церкви даже почесаться было невозможно без того, чтобы шериф не обратил на это внимания и не погрозил своим огромным толстым пальцем. Вот и пропажу ящика он приметил сразу же, видимо, но перед проповедью воодушевленного отца Томаса решил ничего не говорить священнику, чтобы не портить тому настроение. Проповеди шериф тоже любил слушать. Шериф обернулся к затененному углу и требовательно протянул руку к тому, кто прятался там, сердито сопя носом. — Иди-ка сюда, Кенни, — мягко произнес шериф, хлопая белесыми ресницами так часто, что священник с трудом смог заметить, что блеклые светло-серые глаза шерифа от стыда покраснели так, как будто Кенни — мальчишка, помогающий отцу Томасу в церкви — его собственный нашкодивший сын. Поддергивая сползающие штаны, взъерошенный паренек, шмыгая покрасневшим от слез носом, выступил из своего убежища, и тяжелая широкая ладонь шерифа легла на его худое плечо. — Вот, — немного растерянно произнес шериф, глядя на священника как-то жалко и затравленно. — Ящик я нашел в кустах, но он был уже пуст. Вот что делать с ним, а? Отец Томас смотрел то на краснеющего шерифа, то на сердитого, взъерошенного мальчишку, и ему хотелось плакать. Кенни был из неблагополучной семьи. Достаток небольшой, и тот беспутный папаша пропивает. Мать — высокая, сильная женщина, — растит аж четверых детей, и, разумеется, много им дать не может. А им так хочется... Много чего хочется. — Зачем ты взял деньги, Кенни? — как можно мягче произнес отец Томас, пытаясь заглянуть в налившиеся слезами глаза мальчишки, которые тот упорно прятал от взрослых. — Новый телефон, святой отец, — вместо шмыгающего носом мальчишки ответил шериф. — У всех есть, а у него нету. Дети... Огромная ладонь шерифа, протянутая священнику, разжалась, и все небольшие накопления прихода — несколько смятых купюр и горсть монет, — перекочевали из руки шерифа в подставленные ладони священника. Священник сурово покачал головой, игнорируя это оправдание, придуманное шерифом. — Разве ты не знаешь, Кенни, — произнес он, и в голосе его послышались нотки праведного гнева, — что воровство — это грех!? А алчность — это один из величайших смертных грехов?! Как же ты мог, Кенни?! Украсть у церкви! Эти деньги — они ведь предназначались нуждающимся, тем, кому нечего есть, и у кого нет крова... Возможно, и тебе что-нибудь досталось бы из этих пожертвований, причем совершенно законно. Это было бы немного, я понимаю, но это было бы твое, и не нужно было бы пачкать руки воровством, а ты украл... Не на операцию сестренке, которая у тебя болеет, я знаю, и даже не на подарки своим братьям, не в помощь матушке — это я мог бы еще понять и простить, — а себе на... на телефон?! На игрушку?! Продать душу Дьяволу за кусок мертвого пластика?! Ты этого хочешь?! Кении еще раз шмыгнул носом и отрицательно замотал головой, все так же не осмеливаясь поднять глаз на разгневанного священника. — Он больше не будет,— пообещал шериф снисходительно, чуть сжимая плечо паренька, словно даря мальчишке свою поддержку. Отец Томас гневно кивнул: — Конечно, не будет, — сурово подтвердил он. — Мне жаль, Кенни, но придется тебя наказать. — Нет, пожалуйста, святой отец! — взмолился мальчишка, и слезы градом покатились по его лицу. — Не надо, не надо! Его голос дрожал, в нем слышался неподдельный ужас, но проповедник почему-то не ощутил жалости. Солнечный луч ушел, забрав с собой тепло, цветная картинка, нарисованная им, теперь смотрела на людей откуда-то свысока. Лицо у святого было суровое, и глаза налились темнотой, отчего взгляд стал абсолютно живым. — Мне жаль, Кенни, — ответил проповедник прежним суровым голосом, и мальчишка, захлебываясь ревом, начал стаскивать растянутую футболку. — Ровно пять ударов. От первого удара розги по худенькой детской спине с торчащими лопатками Кенни тонко взвизгнул и зашелся плачем во весь голос, содрогаясь от боли, причитая и воя. Полоса, оставленная гибким прутом на его спине, налилась краснотой и мгновенно вспухла отеком. На выступающих под бледной кожей ребрышках появились меленькие капельки крови. Вторая полоса почти сразу же перечеркнула первую, худенькое тельце Кенни изогнулось, он завизжал, призывая всех святых и мать. Шериф отвернулся, крепко сжав губы. Но отец Томас был непреклонен. — Лучше пожертвовать одним членом своего несчастного тела, — веско проговорил он, нанеся третий удар, рассекший спину мальчишке до крови, — чем гореть в геенне огненной. Руки! Дай мне твои руки, те самые, что украли пожертвования! Два удара обрушились на дрожащие ладошки, на кончики пальцев, и Кенни заверещал, приплясывая на месте от нестерпимой жгучей боли. В паху, на светлой вылинявшей ткани штанов, расползлось предательское темное пятно, и Кении сжал колени, поскуливая, стараясь скрыть свой нечаянный позор. — Не кради больше, сын мой, — опуская розгу, произнес отец Томас. Захлебывающийся рыданиями мальчишка все же тронул его сердце, и проповедник внезапно ощутил стыд перед избитым ребенком. Захотелось обнять его и горячо попросить прощения, но священник, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком, прогнал эти мысли прочь. Мальчик украл, и он должен понять... должен понять, что красть нехорошо. — Всяк, кто крадет, достоин наказания, и Дьявол таких поджидает, уготовив им судьбу незавидную. Таким место в самом пекле Ада, и боль, которую они чувствуют вечно, несравнима с той, которую ты только что испытал. Я хочу, чтобы ты задумался: стоит ли какая-то вещь того, чтобы за нее страдать вечно и во сто крат больше?! Я люблю тебя, Кенни, — голос священника смягчился, он поднял к себе залитое слезами грязноватое лицо мальчишки и все-таки заглянул в его глаза, полные боли и стыда. — Я хочу, чтобы ты вырос хорошим, достойным человеком. Хочу, чтобы стал сильным и честным — как шериф, например. И чтобы сам пресекал грехи людей, не позволяя им воровать, поддаваясь греху алчности. Я знаю, что в душе ты неплохой, да. Я верю в тебя. Ну, иди с миром! Всхлипывающий мальчишка ловко вывернулся из-под руки шерифа, пытавшегося ободряюще похлопать его по плечу, и рванул к выходу, дуя на иссеченные руки. Шериф, проводив его сожалеющим взглядом, лишь покачал головой: — Все ж таки, — протянул он нерешительно, — чересчур строго вы с ним, святой отец. Нищета, соблазны... Доброй выволочки с него было бы достаточно. — Нет, — строго ответил отец Томас. — Недостаточно. Вы заботитесь о телах людей, следите, чтобы их не били, не обкрадывали, не причиняли им вреда. А я слежу за душами. Я не хочу, чтобы Кенни погубил свою душу. В следующий раз он задумается, стоит ли ему брать чужое. Шериф кивнул головой, но было видно, что он не согласен с проповедником. — Вы слишком добры, шериф, — уже мягче произнес священник, увидев на лице шерифа выражение глубокой жалости. — И это хорошо, конечно. У вас золотое сердце. Но послушайте меня, кроме доброты должна быть и строгость. Должна... — Я знаю, что вы правы, святой отец, — ответил шериф, и отвернулся. — Ладно. До скорой встречи! Шериф глянул на распятие, коротко перекрестился и поспешил к выходу, надевая свою шляпу. Теперь проповедник остался совсем один, в церкви воцарилась тишина, такая глубокая и спокойная, что было слышно, как потрескивает где-то горящая свеча. — Ах, Кенни, Кенни... В памяти священника вновь всплыли крики мальчишки, его рыдания и мольбы, но он снова отогнал тягостные мысли, сосредоточившись на главной, той, что придавала ему сил целый день. "Господи, — думал он истово, — направь меня, Господи! Дай сил, дай мудрости, позволь стать гласом твоим... Помыслы мои чисты, я хочу лишь одного — служения Тебе и Твоим желаниям, и мне бы так хотелось, чтобы люди слышали мои слова — Твои слова — и исполняли все заветы Твои..." "Я знаю, сын Мой", — внезапно шепнула сонная пустота церкви голосом тихим и ласковым. Отец Томас вздрогнул и обернулся. На секунду ему показалось, что его горячая молитва была произнесена вслух, и какой-то прихожанин, подслушав ее, желая подшутить над святым отцом, отвечает ему от имени Господа. Но церковь была пуста. Отец Томас, не помня себя, словно в трансе, обошел помещение, безотчетно заглядывая под лавки, но никого, кроме него, в церкви не было. — Гос-с-споди, — выдохнул он, чувствуя, как невероятное ощущение чуда вперемешку с недоверием и ликованием накатывает на него, заглушая все звуки мира и пульсируя в голове до темноты в глазах. — Дождался, Господи... "Я слышу тебя, сын Мой", — торжественно и глубоко ответила тишина, и потрясенному Томасу, не удержавшемуся на ногах и павшему на колени, показалось, что звук идет от витражного цветного пятна на стене, от святого, нарисованного лучом света, от его мудрых живых глаз. Не веря себе до конца, не в силах вымолвить ни слова, отец Томас простер трясущиеся руки к стене с цветным рисунком, и голос, так потрясший его, продолжил: "Сын мой, ты выбрал трудную миссию — спасать души человеческие, касаясь их пламенем речей своих и выжигая из них скверну. Я вижу сердце твое насквозь — в нем благочестие и лишь самые чистые помыслы, и нет места греху", — от этих слов у отца Томаса из глаз брызнули слезы, и он испытал неведомую доселе гордость и облегчение от того, что Господь Бог подтвердил все, о чем молодой священник так долго мечтал, к чему стремился. Значит, все было не напрасно! "А люди грешны, — продолжал меж тем голос печально и строго. — И если не направлять и не воспитывать их, они все погибнут, попадут в Ад. Поэтому Я внял просьбе твоей и благословляю тебя. Отныне, с этого самого часа и мига, ты будешь иметь дар убеждения, и миссией твоей станет спасение душ человеческих, ибо это угодно Мне". — Спасибо, спасибо, Господи! — шокированно прошептал отец Томас, трясясь, как осиновый лист. Он хотел что-то еще сказать, но потрясение было настолько велико, что свет погас в его глазах и священник упал без чувств.