Семь смертных грехов

Очнулся отец Томас уже под вечер. Кто-то осторожно тряс его за плечо, и священник с трудом разлепил тяжелые веки, облизнул пересохшие губы. Состояние было отвратительным — проповедник потерял сознание первый раз в жизни. Голова у него кружилась, чувствовалась слабость, суставы ломило. — Святой отец, — небрежно произнесла прихожанка, энергично нажевывая розоватую жевательную резинку и даже выдувая из нее пузыри. — Мне бы это... исповедоваться. — Да-да, дитя мое, — пробормотал отец Томас, с трудом усаживаясь на полу. Прихожанка, скрестив тонкие ноги в колготках в сетку, звонко чавкая и лопая пузыри, отрешенно разглядывала церковь, терпеливо дожидаясь, пока священник придет в себя и поднимется. Отчего он валялся на полу — ей, кажется, дела не было. Ну, может, перекайфовал чувак, мало ли. Не ее это дело. Отец Томас поднялся и на слабых ногах поковылял к исповедальне. Девица пошла за ним, звонко цокая каблучками по мраморному полу. Чавканье раздражало, но велеть ей прекратить жевать жвачку сил не было. Да и какая разница, что она там делает, эта вертлявая, как обезьянка, девчонка, разодетая в кричащие пестрые тряпки!? "Почудилось? Нет? — гадал отец Томас, припоминая в мельчайших деталях свой разговор с божественным голосом, ласкающим его сердце и благословляющим на важную миссию. — Или все это мне нашептало воспаленное воображение?" Он уселся на бархатную подушку в кабинке исповедальни и повернул лицо к ажурной решетке, разделяющей его с прихожанкой. Мысли перестали кружиться гудящим роем в голове, он, наконец, смог взять себя в руки, успокоить взбесившийся разум и рассмотреть девушку. Разумеется, он ее знал и несколько раз видел. Она приходила иногда в церковь слушать его проповеди и вроде как помолиться. Устраивалась всегда на самых последних рядах, жевала неизменную жвачку и, кажется, несколько раз кидала мелкие монетки в ящик для пожертвований. — Простите меня, святой отец, я согрешила, — с вызовом произнесла она, вытаскивая двумя пальцами жевательную резинку изо рта и смачно проводя языком по зубам, словно проверяя, нет ли меж ними застрявших остатков пищи. — Я это... проститутка. Это отец Томас тоже знал: порой она исповедовалась и рассказывала о всяких случаях из своей нелегкой профессии. Иногда отцу Томасу казалось, что она не столько хочет облегчить душу, сколько поболтать с кем-то, выговориться, пожаловаться чисто по-человечески или посмеяться. Наверное, она была одинока, возможно, родные отвернулись от нее или были далеко — кто знает. Этого она никогда не рассказывала. Тяжело вздохнув, отец Томас придвинулся ближе, готовясь выслушать ее излияния. Его взгляд, полный сожаления, скользнул по прихожанке. Это была совсем молоденькая девушка, некрасивая, с длинным лошадиным лицом, с торчащими вперед крупными зубами, туго обтянутыми верхней губой. Ее невнятного цвета тонкие редкие волосы были сожжены выпрямлением плойками и окрашиванием, взбиты в какую-то невообразимую высокую прическу и стянуты на макушке яркой лохматой резинкой. Скуластое лицо густо набелено дешевой пудрой, на щеках — яркие круглые пятна румян. От нее в тесной кабинке исповедальни сильно и резко пахло нездоровым, горьким, как полынь, потом, сальной кожей и недавним интимным свиданием, мужским семенем, которое девушка, вероятно, вытерла меж ног краем своей грязноватой розовой юбки. Ее тело было затянуто в кожаный корсет со шнуровкой, маленькие несформировавшиеся груди были приподняты им и кое-как прикрыты легкой кофточкой. Нелепый, нескладный, тощенький блеклый цветок, сломанный нераспустившимся... — Слушаю тебя, дитя мое, — мягко произнес отец Томас, отворачивая лицо от неприятного запаха. — Залетела я, святой отец, — небрежно заметила девушка с ноткой укоризны, словно в ее беременности был виновен проповедник. — А мне сейчас ребенок ни к чему, тем более от какого-то вонючего козла. Короче — аборт я хочу сделать. "Грех, какой же ужасный тяжкий грех, — прозвучало вдруг в голове отца Томаса, и тот от неожиданности вскрикнул, как ужаленный, стиснув побелевшие пальцы на подлокотниках своего кресла. — Похоть и, как следствие, убийство — это ведь убийство крохотного беззащитного существа. Сын Мой, не дай ей пасть так низко, спаси ее!" Голос звучал абсолютно так же, как утром, и это было уже не шуткой точно. Это или сумасшествие, или... — Гос-с-поди, — в который раз за день выдохнул священник, нервно ерзая на месте, и девушка с удивлением уставилась на него через решетку. — С тобой все в порядке, святой отец? — с удивлением спросила она. — Ты обдолбался, что ли?! Может, я потом приду? Когда тебя отпустит? — Что ты, дитя мое, — торопливо выпалил отец Томас, лихорадочно соображая, что ж ей сказать еще. — Нет-нет. Просто я потрясен чудовищностью твоего решения. Не уходи, дочь моя. Давай поговорим. Девушка, поднявшаяся было со стула, внезапно затихла и повиновалась, села. В ее глазах мелькнуло удивление и как будто бы радость этому незамысловатому предложению — поговорить. Просто поговорить... "Смелее, сын мой, — ободряюще шепнул голос, и отец Томас ощутил воодушевление. — Не бойся!" — Это ведь убийство, — нерешительно промямлил отец Томас, словно пробуя новый, незнакомый ему доселе инструмент. В его душе вера в Божественную помощь боролась с недоверием. А вдруг он не сможет достучаться до этой девочки? Вдруг не найдет подходящих слов и разочарует Бога, так щедро сегодня похвалившего его?! — Задумайся, дочь моя. Это ведь твое дитя, твой ребенок. Как же ты можешь убить его? Оставь его, он вырастет и станет любить тебя... — Какие дети, падре, — грубовато ответила девушка, — мне самой шестнадцать. Дело решенное. Я просто пришла облегчить душу, ну и попросить типа благословения, чтоб не так страшно было. Ну, дашь или не дашь отпущения грехов? Говори уже, и я пошла. Отец Томас горестно вздохнул. Странная усталость навалилась на его тело, из него словно выдернули сдерживающий стержень, и священник расслабился, ссутулился, осел на своем сидении, уронив тяжелые руки на колени. — Бог-то милостив, Он простит, — произнес священник задумчиво. — А ты сама? Сама себя простишь? Девушка с удивлением взглянула на проповедника, не понимая, о чем он толкует. — Тебе вот шестнадцать, — продолжил священник. — Всего шестнадцать, да, ты сама еще ребенок. А уже познала мужчин больше, чем... много мужчин, словом, — чуть смутившись, поправился он. — И наверняка на такую жизнь ты отважилась не просто так, не от хорошей жизни? — Меня мать из дома выгнала, — буркнула девушка. — Вот об этом я и говорю, — кивнул головой священник. — Выгнала... И ты наверняка ее осуждаешь за это, гневаешься на нее, так? От обиды иногда плачешь и думаешь, что в твоей жизни все было бы иначе, если бы она так не поступила. И все же, какой бы дурной матерью она ни была, она тебя выносила, родила, воспитала. Наверное, и фотографии у тебя есть, а? Где она тебя на руках качает, совсем крохотную, и целует? Толику своей любви она тебе все же подарила. Нашла в своем сердце место для тебя, и у нее нашлись силы любить. А ты? Неужели ты хочешь быть худшей матерью, чем она? И хочешь убить свое дитя, даже ни капли любви ему не дав? Ты хочешь быть хуже нее? Эта странная, сбивчивая речь не была похожа на обычные, полные достоинства речи отца Томаса. Бывали у него проповеди куда более красивые, более умные и интересные, порой даже блестящие. И все же этот незамысловатый разговор возымел необычайное воздействие на девушку. Та тихо плакала, поглаживая округлившийся живот. — Жизнь, — тихонько сказал отец Томас — это самое дорогое и самое лучшее, что ты можешь подарить своему чаду. Ты роди его, лучше роди. Оставишь в доме малютки. Но перед этим ты сможешь поцеловать его, приласкать и, возможно, полюбить. Мы не знаем, как сложится его судьба. Вдруг очень хорошо? Намного лучше, чем у тебя? Он будет благодарен тебе просто так. А вдруг ты не захочешь его бросать? Станешь матерью, оставишь свое постыдное занятие, пойдешь работать... а в мире будет одно существо, которое тебя будет любить. Да, дочь моя. Оставь свое низкое занятие. Ты знаешь, что похоть — один из семи смертных грехов? Зачем ты губишь свою бессмертную душу? Не надо, дочь моя, не нужно... Никакие деньги мира не стоят тебя, поверь мне. Может, ребенок тебе Богом послан для того, чтобы ты остановилась, грешить перестала. И не важно, от кого он зачат. В этот мир он придет чистым и невинным. — Я... я подумаю, отче, — тихо произнесла девушка, низко склонив голову, и отец Томас, ликуя, понял, что попал точно в цель. В его словах не было ничего особенного, выдающегося, но Божественный голос убеждения словно неощутимо вплетался в его речь, делая ее поистине волшебной, и поэтому девушка покорилась. — Спасибо, Господи! — истово поблагодарил священник, слушая, как открывается дверь исповедальни, как каблучки торопливо стучат, и цокот их постепенно затихает. — Какая неизъяснимая, огромная власть! И я буду действительно счастлив, если она... послушается и родит, и оставит свое гнусное занятие. Как же это хорошо — быть устами Твоими! "Говори, сын Мой, — мягко ответил голос Того, кого священник мысленно называл Богом. — Говори с людьми, сын Мой. Неси им Мое слово, Мою волю. И Я пребуду с тобою". За стенами церкви разразилась гроза, обычный весенний дождь. Слушая раскаты грома, звук ливня, хлещущего по крыше и барабанящего по жестяным карнизам, отец Томас ощущал необычное умиротворение и покой. В маленьком пространстве исповедальни было по-прежнему тепло, словно она все еще хранила тепло утренних лучей, и священнику было тут уютно, несмотря на не выветрившийся горький запах проститутки. Ощущение чуда и радость от осознания того, что он спас одну заблудшую душу, отвернул ее от греха, грели его сердце, и не хотелось ничего — только чувствовать это тихое счастье. Стукнула в очередной раз входная дверь, и священник очнулся от своих грез. Кто-то отряхивал воду с шуршащего плаща, громко топал ногами, вытирая на коврике перед входом обувь. С неохотой отец Томас покинул свое укромное место, встречая очередного посетителя. Это был шериф, и улыбка священника, приготовленная для этого посетителя, внезапно погасла, стоило отцу Томасу взглянуть на лицо блюстителя порядка. Шериф был абсолютно бледен, казалось, даже его яркие веснушки поблекли, смылись холодным струями жестокого ливня. Его рыжие волосы были абсолютно мокры и слиплись иголками, словно некоторое время он, потрясенный и оглушенный, стоял под дождем без головного убора, не ощущая, не замечая, как хлещущая по плечам холодная вода льется ему за воротник. — Что случилось, шериф?! — настороженно спросил священник, и шериф мотнул головой, будто не желая говорить, словно прогоняя все те слова, что все же должен сказать. — Кенни, дурачок, — сквозь зубы прорычал он. — Черт его пойми, что он удумал... простите, святой отец, — мужчина перекрестился на распятие, извиняясь на свое сквернословие. — То ли вдохновился вашими словами, то ли решил доказать всем, что он хороший... — Да что он натворил-то! — чувствуя, как сердце его падает в пропасть, вскричал отец Томас. — Решил предотвратить ограбление, — горько усмехнувшись, ответил шериф. — Маленький дурачок, решил принести пользу обществу, сунулся к грабителям, и... — И?! — Получил нож под ребра. Истек, бедняга, кровью, не смог позвать на помощь — телефона-то у него не было, — с еще большей горечью произнес шериф, словно припоминая утренние события. Он винил себя, отчаянно винил, и отец Томас видел, как по суровому лицу шерифа текли слезы, а отнюдь не дождевая вода. — Истек кровью прямо там, где его ударили. Отстоял сумочку пожилой леди с парой десятков долларов, и... Они убили Кенни, сволочи... Шериф махнул рукой и отвернулся. Плечи его содрогались от сдерживаемых рыданий. — Там его и нашли, — глухо закончил шериф. — Под дождем. Окоченевшего. Совсем обескровленного. Беленького, как ангела. Он ведь и был ангел, дитя. Глупый. Отец Томас стоял, словно громом пораженный. Эта весть поразила его настолько, что на мгновение он забыл обо всем — о Божьей благодати и Божьем благословении. Кенни, славный, в общем-то, мальчишка, погиб, убит, и завтра его, причесанного, наряженного в парадный костюмчик, который он надевал от силы пару раз в своей короткой жизни, положат в гроб и выставят в церкви. А его маленькую тощую спинку будут украшать три полосы от розог, не успевшие затянуться...