Семь смертных грехов

Свет сменял тень, хохот и ритмичная музыка перемежались с торжественной тишиной. Отец Томас ощущал себя пузырьком воздуха, сжатым со всех сторон тяжелой толщей воды. От музыки эта давящая тяжесть вибрировала, то сдавливая его, то отпуская, словно пережевывая священника тяжелыми челюстями. И он несся, несся куда-то, то ли взлетая вверх, то ли падая вниз. Последний всплеск — и священника выдавило, выбросило, выплюнуло прочь. Гул, гвалт и грохот обрушились на него, отец Томас, все еще ощущая на горле давящую боль от веревки, переломившей ему шею при падении вниз из окна, закашлялся — и замер, изумленный, онемевший и уничтоженный увиденным. Подобных заведений он видел немало, когда с отчаявшимися матерями отыскивал их чад по разным притонам и злачным местам. Именно здесь играла пульсирующая музыка, сводящая с ума. Под ее ритм двигались, ломаясь, корчась как эпилептики или одержимые в припадке, вперемешку ангелы и бесы. И это был отнюдь не костюмированный бал... Теперь священника невозможно было обмануть идущим ниоткуда грозным голосом, он каждого видел таким, какой он есть, и его вера была абсолютным знанием. Это было то место, куда попадали после смерти все. Не чуя под собой ног, священник двинулся вперед, пробираюсь меж танцующими телами. Онемевший от изумления, он глазел по сторонам, и увиденное ввергало его в шок все больше. Посередине танцпола, на небольшом возвышении, абсолютно обнаженная Лилит в серебряных туфельках крутилась на шесте. Сатана, сидящий за VIP-столиком прямо напротив сцены, заинтересованно смотрел на соблазнительные изгибы женского тела. Чуть дальше, в глубине зала, черти с ангелами в давно нестиранных белых одежках играли в карты на человеческие души. В воздухе витал стойкий запах дешевого паршивого алкоголя, кого-то полоскало от некачественного виски, воняло чем-то кислым и горьковатым содержимым чьего-то желудка. Дым от сигар густым облаком висел над столами, звонко цокали фишки. Дальше шли приватные кабинеты, небольшие альковы с маленькими диванчиками внутри. В одном из них был установлен стол, и в качестве блюда на нем возлежала восхитительная юная Ева. Черный похабный котище, похотливо мурча и чавкая, пожирал с ее неподвижного тела суши, жадно вылизывая влажные отпечатки еды с кожи женщины своим шершавым языком. В другом полутемном кабинете пара архангелов слилась в отнюдь не братском поцелуе. Даже не пытаясь прикрыться своими сияющими крыльями, они жадно тискали, сминали белоснежные одежды друг друга, добираясь до голого тела. Один архангел беззастенчиво гладил другого между ног, заставляя последнего явить миру мужескую природу. Его рука жадно и бессовестно тискала напряженный член любовника. В третьем VIP-кабинете, за большим черным столом с блестящей столешницей расположился сам Б-г. Он расслабленно полулежал на мягком диване, покуривая сигару и пуская в потолок кольца дыма, и выглядел Он как обычный, достаточно молодой человек. Даже одежда на нем была вполне человеческая — черная рубашка с закатанными до локтя рукавами, темные джинсы и остроносые щеголеватые ботинки. Талию Б-га перетягивал широкий ремень, на черной пряжке которой был выдавлен серебряный орел. Ошалевший от всего увиденного священник предстал перед Б-гом, и тот внимательно посмотрел на отца Томаса. Кажется, проповедник очень часто звал Его, и Б-г просто представил ему аудиенцию. Именно поэтому отец Томас был сейчас тут. — Ну? — грубо произнес Б-г, пуская струю душистого дыма отцу Томасу в лицо. — Господи, — выдохнул священник, потрясенно разглядывая Б-га. — А почему Ты так выглядишь? Б-г недобро покосился на отца Томаса, насмешливо приподняв бровь. — Вообще-то,— произнес Б-г язвительно, — как священник ты обязан знать, что люди созданы по образу и подобию Моему. Как, по-твоему, Я должен выглядеть?! Со стола, чья блестящая, черная зеркальная поверхность была заляпана неряшливыми пятнами, усыпана крошками и испачкана растертыми матовыми дорожками порошка, Б-г взял ярко-красный резиновый жгут и ловко перетянул им свою руку чуть выше локтя. Крепкими зубами удерживая конец жгута, Б-г пошлепал по локтевому сгибу, заставляя вены проявиться. С этого же захламленного стола Б-г взял маленький шприц, и хищная иголка впилась в Его вену. В прозрачной жидкости в шприце вспухло алое округлое облачко божественной крови, Б-г нажал на поршень, отправляя содержимое шприца себе в вену, и часто бьющееся божественное сердце разнесло сладостную отраву по всему божественному телу. Б-г, отпустив жгут, блаженно откинулся на спинку дивана, безвольно уронив руку с зажатым в ней шприцем. На его лице появилось выражение неземного блаженства, темные тени глубже залегли под дрожащими прикрытыми веками, над верхней губой Б-га заблестели меленькие бисеринки болезненного пота. Его тело безвольно обмякло, ладони начали гладить сидение дивана с таким наслаждением, словно диван был чем-то невообразимо соблазнительным и приятным на ощупь. Из расслабленно приоткрытого рта Б-га вырвалось горячее прерывистое дыхание, и потрясенный отец Томас понял, что своими глазами наблюдает божественный приход таким, каков он есть на самом деле. — Господи, — робко позвал ошарашенный священник, и Б-г лениво приоткрыл один глаз, волей Своею отодвигая наркотическое наслаждение. — Ну? — нетерпеливо спросил он. — Господи, ты... грешишь?! Ты сам, Господи, нарушаешь Слово Божие, а нас, смертных, заставляешь его блюсти?! — Да блядь, — сказал Б-г гневно. — Священник! Самая бесполезная профессия на свете! Болтуны или злобные вруны, которые делают вид, что знают Меня и понимают, что Я говорю! Какое Слово Божие? — кривясь, как от зубной боли, произнес Б-г. — Какие грехи?! Да это были всего лишь Мои планы на ближайшую вечность. Как следует оттянуться; потрахаться; гульнуть. А вы просто переврали все Мои Слова. Сами придумали себе грехи и начали карать друг за них друга Именем Моим. Вот Я вам этого не велел. — Так отчего же Ты не остановил это?! — возопил священник. — Почему не явился людям и не открыл правду?! — Какую правду?! В какой из моментов?— рассердился Б-г. — Вы все время выдумываете себе какие-то дурацкие игры, именем Моим казните то одних, то других... Я каждый раз должен являться и прекращать вашу злобную возню? Я вам что, мальчик на побегушках? А голову включать не пробовали? Врать прекратить? А? Откуда в вас, в людях, столько наглости?! Даже Я не позволяю Себе изменять любого из вас, но любой из вас стремится перевоспитать всех вокруг себя, чтобы его заднице удобнее сиделось на их головах! — Но мы же чада твои, — робко проблеял отец Томас, чувствуя себя растерянным, беспомощным и напуганным. Суровый и безжалостный Б-г возлагал всю ответственность за свои жизни на плечи людей и категорически отказывался менять что-то в угоду кому-либо. И это было страшнее, чем злая шутка беса. Б-гу надоел этот никчемный разговор. Ему хотелось кайфануть, а ноющий священник, кажется, настроился на долгую беседу. — Слушай, святой отец, — произнес Б-г почти умоляюще. — Отъебись от меня, а? Иди, займись чем-нибудь полезным. С чертями вон в картишки перекинься, что ли.