Семь смертных грехов

— Я же сказал, чтобы вы не смели приближаться к ней! Я же сказал! Шериф был в ярости. Он метался по палате отца Томаса из угла в угол, нервно грызя карандаш, сплевывая разжеванное в мелкие щепки дерево, ероша волосы, словно его мозг закипал, а шериф не знал, как успокоиться и привести мысли в порядок. В его голове не укладывалось, как злоумышленник — а теперь иначе, как о злоумышленнике, об отце Томасе шериф не думал, — проник в тюрьму. Маниакальная настойчивость, с которой священник осуществил свой план, несмотря на угрозы и предупреждения шерифа, и вовсе пугала. Надзирательница, не моргнув и глазом, не изменившись в лице, сказала, что проповедник приказал ей каким-то особым способом, и она не смогла ему противиться. — Он словно околдовал меня, Богом клянусь, — твердила женщина. И что в этой ситуации думать? Шериф просто не знал. — Скажите честно — вы ненормальный?! Шериф, наконец, остановился, прекратив мелькать у священника перед глазами, и яростно уставился на понурившегося проповедника. — Я все проверил, все! Нет вашей выгоды в смертях этих людей! Нет тайных завещаний, нет родственных связей, нет них... ничего! Вашей выгоды в этих смертях нет! Так я спрашиваю вас: вы психопат?! Вы нарочно делали все это? И как вы это делали — гипнозом? Вы гипнозом заставляли людей делать эти ужасные вещи?! Зачем вы это делали?! Это доставляет вам удовольствие? Вы маньяк? — Это не я, — пробубнил отец Томас, совершенно подавленный и разбитый. — Это Господь Бог... — Замолчите-ка, не то я пущу вам пулю в лоб! — взревел шериф, выкатив глаза, побелевшие от злости. — Замолчите, мать вашу! Отец Томас замолчал. Мери-Энн умерла до приезда врачей, задохнулась. Ее легкие были сожжены парами кислоты, горло распухло. Смотреть на ее труп было страшно, кожа с ее обожженного лица сходила пластами, язык распух и лопнул, как разварившаяся сарделька. Отец Томас, постаравшийся ее остановить, тоже порядком обжегся. Его руки, особенно пальцы, были разъедены до костей, половина лица кровоточила, алые пятна проступали сквозь скрывающие страшные ожоги бинты. Сутана, брюки — все было испорчено, на коленях отца Томаса красовались огромные раны. — Я засажу вас надолго, — задушенным голосом пообещал шериф, мотая своей рыжей головой, словно пытаясь вытрясти из нее яростные мысли, заставляющие его свернуть шею проповеднику собственноручно. Он зажмурился и даже отступил от постели, на которой полулежал священник, положив поверх одеяла забинтованные руки. — Сумасшедший вы или нет, но вы не отделаетесь просто так! Я посажу вас на электрический стул. Я вас уничтожу. За всех. За каждого. За Кенни и... Шериф всхлипнул и, махнув рукой, опрометью выскочил вон из палаты. Священник молча откинулся на подушку и закрыл уцелевший глаз, не поврежденный кислотой и не закрытый бинтами. Обезболивающие действовали, руки уже не горели огнем, и не было дергающей боли, словно в каждый нерв втыкали по иголке. Перспектива попасть в тюрьму, а возможно, и на электрический стул, не пугала так уж сильно. Может, причиной тому были препараты, которыми медики накачали священника, а может, все грядущие неприятности блекли по сравнению с ужасом, который отец Томас уже пережил. Быть гласом Божьим — это не так просто и приятно, как кажется... "Я искоренил, искоренил все семь смертных грехов, на которые указал мне Господь", — успокаивал себя священник, но утешения помогали мало, и он то и дело срывался на вой, кусая до крови растрескавшиеся сухие губы. За каждым грехом стоял живой человек, и отец Томас каждому подписал смертный приговор. "Шесть, — подсказал внезапно грозный голос, и похолодевший от ужаса отец Томас взвизгнул. — Только шесть, сын Мой". Уныние! Этого греха в списке отца Томаса не было, и он с ужасом понял, что его Бог готовит ему новую встречу с грешником. А это означает все то же — новая гневная проповедь и новый труп. Еще один человек, погибший страшной, мучительной смертью. — Не хочу, не хочу! — заверещал отец Томас, извиваясь в постели, выгибаясь, как капризный ребенок в истерике. Решение пришло само собой — надо бежать. Просто бежать от людей, туда, где нет никого, ни грешников, ни праведников. Пошатываясь, отец Томас кое-как выпутался из одеяла и спустил ноги на пол. Горящими, пульсирующими от боли ступнями отыскал тапки, кое-как натянул больничный халат, шипя и чертыхаясь всякий раз, когда приходилось чуть сгибать пальцы. Странно, но за дверями его палаты не было охраны, и отец Томас, прихрамывая на обе ноги, беспрепятственно пересек коридор и выскочил на площадку, к лифтам, зацепившись за инвалидную коляску и едва не опрокинув ее. — О, простите! — Отец Томас, — проквакал чей-то голос. — Вы не узнаете меня? Священник замер, вглядываясь в незнакомые черты, в потухшие глаза, в истощенное лицо, похожее на высушенный временем голый череп. Горячая кровь ударила в мозг отца Томаса с такой силой, что он едва не упал. В инвалидном кресле сидело бледное подобие человека, скелет, жестко обтянутый сухими ниточками мышц и желтой тонкой кожей. На маленькой голове почти не осталось волос, глубоко запавшие глаза были тусклы и почти не открывались от слабости. Больничный халат, в который было завернуто это изможденное, полумертвое тело, был чересчур велик этому странному существу, тощие руки, торчащие из широких рукавов, хватающиеся за одежду проповедника, были уродливо перевиты синими веревками вен. — Это я, святой отец, — прогнусавило существо, из носа которого торчала какая-то тонкая белая пластиковая трубка, и проповедник с содроганием узнал... ...запах вишневой шоколадки в исповедальне, прекрасная пышная грудь... — Я больше не грешу, святой отец, — одержимо гнусавила несчастная, все так же цепляясь за халат отступающего от нее отца Томаса. — Я не грешу. Они пробуют меня кормить через эту трубку, но я все равно все потом выплевываю. Я не грешу, святой отец... Отчаянно мотая головой, не в силах отвести взгляда от этого получеловека, уродца, в которого цветущую прекрасную женщину превратила его проповедь и желание помогать всем и каждому, отец Томас пытался разжать сухие пальцы, которые казались ему хрупкими и ломкими, как зимние веточки, и такими же холодными. В теле несчастной почти не было жизни. Но женщина, бормоча под нос о своей безгрешности, на удивление цепко удерживала мужчину. Она не разжала пальцев даже тогда, когда один из ее ногтей отслоился и остался в складках халата священника. — Я не ем, — бормотала она, глядя в искаженное ужасом лицо проповедника и пачкая жалкими скупыми каплями своей остывающей крови его одежду. — Ешь! — взревел он, ухватив ее за тонкие плечи и встряхнув. — Ты меня слышишь?! Ты меня понимаешь?! Ешь, сумасшедшая! Ешь, сколько хочешь и что хочешь, только живи! Живи! Слышишь?! В голову отца Томаса пришла невероятная, шальная мысль — а что, если своими словами можно не только побуждать людей карать себя за грехи, но и напротив, оставить убийственное благочестие?! Вдруг это волшебство имеет обратный ход, вдруг сработает, и все можно будет исправить, все, ну хотя бы с этой девушкой?! Это была безумная, горячечная надежда, священник кричал, вопил, умолял девушку жить, не слыша себя, но, кажется, все было напрасно. Медленно, словно догорающие свечи, гасли глаза женщины, из них уходила мысль, и мутная темнота вкрадчиво наливала зрачки, полускрытые под устало опущенными веками. Голова девушки, которую священник тряс за плечи, сначала болталась, как цветок на увядшем стебле, а затем и вовсе завалилась назад. Хриплое, клокочущее дыхание прекратилось, рот темным провалом раскрылся на желтом иссохшемся лице, и отец Томас, все еще говорящий что-то, пылко убеждающий больную одуматься, понял, что в его руках уже не человек — высохший голодный труп. Она отдала Богу душу прямо в руках проповедника, не перенеся легкой встряски. — Да мать твою, кто выпустил этого психа из палаты?! Кто позволил ему говорить с больными?! Услышав яростный рев шерифа, отец Томас отдернул руки от покойницы и живо отпрыгнул от нее. Бушующий блюститель порядка показался в конце коридора, его огромные руки рвали, расстегивали кобуру с пистолетом. Умершая на некоторое время остановит шерифа — этот добряк не сможет пройти мимо, не узнав что с ней. Это отец Томас сообразил очень быстро и расчетливо, несмотря на пережитое только что потрясение. Отчаянно хромая, стиснув зубы, он кинулся прочь от погони, с грохотом скатился вниз по лестнице, едва не свалившись на лестничной площадке, и нырнул в распахнувшуюся дверь на нижнем этаже. Затеряться. Затеряться среди больных и врачей, спрятаться. Отец Томас бежал по коридору, заглядывая в палаты, выбирая себе место поукромнее. Одна из палат была пуста, и проповедник, обливаясь липким потом от страха и боли, юркнул в спасительную темноту и захлопнул за собой двери. В полумраке он притаился, прислушиваясь к доносившимся из коридора звукам. Зубы его выбивали звонкую дробь, его трясло, словно действие наркотиков заканчивалось, руки горели, как будто он опустил их в кипяток. — Господи, — тихо скулил священник, — Господи. Помоги мне, не оставь меня! "Я здесь, сын Мой". Голос отозвался, но он был каким-то не таким, как прежде. Величие и благостное звучание исчезли, речь невидимого Создателя заканчивалась гаденьким, мерзким и подлым хихиканьем. "Господи?!" Отец Томас в суеверном ужасе разглядывал палату, его взгляд метался, отыскивая источник этого хриплого, злого хохота, и скоро он нашел его. В ужасе отец Томас упал, потому что дрогнувшие ноги отказались держать его ослабевшее тело. Перед ним, кривляясь, показывая длинный язык, красным лоскутом свисающим из зубастой пасти, скакал мелкий, абсолютно голый, мерзкий уродливый бес, покатываясь со смеху. "Сын Мой, ты славно послужил мне!" — гудел бес, подражая божественному голосу. Священник завыл, заливаясь слезами. Сердце его сжала смертельная тоска, он почувствовал себя маленьким ребенком, которого обманули. Вот это голое богопротивное существо, самого мелкого и самого жалкого прислужника Ада он принял за великого и мудрого Отца?! Торжественно обещал служить и слушался этого грязного, запаршивевшего черта?! Свои проповеди позволил направлять этой грешной твари? — Господи-и-и, — орал проповедник. — Как же так?! Он поверил; бес был прав — в своей гордыне отец Томас поверил, что именно Бог говорил с ним, а не кто-то иной. В голове священника даже мысли не возникло о том, что злой дух может подслушать его сокровенные мечты и воспользоваться его наивностью. И когда начали случаться все эти страшные беды с людьми, отец Томас даже не подумал, что вовсе не карающий Господь расправляется с грешниками... "Тщеславный! — орал бес, кривляясь, как обезьяна. — Как много жертв ты мне принес, сын мой, — веселился он. — О, как я посмеялся! Ты рассматривал грехи в других, а сам-то?! Своего тщеславия не увидел, да?! Господи, хочу быть устами твоими! — пропищал бес, кривляясь, передразнивая проповедника. — А как ты пялился на сиськи этой девчонки, а? Как принюхивался к проститутке? Да у тебя член дымился, святой отец! Ты сам поражен грехами, тупой ублюдок! Всех этих людей ты погубил, а не я! Ты же просил дар убеждения. И чего хорошего ты кому посоветовал?! Церковная крыса, ты мечтал о счастье, да? А кто тут видит свое счастье в том, чтобы распевать церковные гимны с тобой, болван?!" Бес так и покатился со смеху, а отец Томас, крича и плача, сдирал с себя халат. "Ну давай, давай, поймай меня! — зубоскалил бес, скача по комнате. — Поймай и прочитай мне твою проповедь!" Кровоточащими руками священник кое-как скрутил из пояса халата петлю. В палате негде было ее прикрепить, но отец Томас часто бывал на местах трагедий и видел, как изобретательны самоубийцы. Под хохот черта он распахнул окно, натянул петлю на шею, другой конец импровизированной удавки прикрепил к спинке кровати, стоящей у окна. Трясущимися ногами ступил на подоконник. Холодный ветер дохнул ему в лицо, ливень, терзающий землю и бьющий немилосердно чахлое черное деревцо под окном, мгновенно промочил матерчатые тапки и пижаму, ледяными струями полился по сожженной кислотой коже. Черт читал намерения священника как раскрытую книгу и хохотал, упиваясь горем, охватившим сердце отца Томаса. — Счастливого пути! — крикнул черт сквозь хохот, и отец Томас с петлей на шее сорвался с подоконника вниз...