Кое-что очень задорого

«Нейросеть — это мир вашей мечты! Самые потаенные фантазии, самые смелые желания, самые невероятные приключения осуществимы! Твоя Нейросеть ждет тебя!» Красавица с роскошными ресницами подмигивала с рекламного экрана, ее голос звучал приглащающе и волнующе, как-то по-особенному интимно и призывно, и казалось, что она не рекламирует — соблазняет… «Твоя Нейросеть ждет тебя!» ...А интересно, какая она на самом деле, эта Нейросеть? Элиза, водя тонким пальчиком по экрану планшета, перелистывала статейки, посвященные этому чуду, последнему слову техники, рассматривая скрины, снятые с этой — игры? виртуальной реальности? — и тайком вздыхала, пробегая взглядом восторженные отзывы. Опробовавших новую виртуальную забаву было много, и все они остались исключительно довольны. "Мне смоделировали жизнь моей мечты!" "Я смог победить в гонках Формулы Один!" "Я смогла сняться в фильме!" Элиза еще раз тайком вздохнула, просматривая довольные лица на фотографиях. Разумеется, Нейросеть пиарилась, и, разумеется, половина из этих отзывов была написана сотрудниками развивающейся игрушки, и все бы ничего, если бы... Соседка с параллельной улицы — вечно восторженная, громкоголосая, говорящая писклявым голосом "какая пре-е-елесть!" — тоже оставила свой отзыв. Она тоже побывала там, в Нейросети. И отзыв ее был настоящим — восторженным и глуповатым, незатейливым, розово-голубым, как и ее безыскусный макияж. "Я всю жизнь мечтала покататься на дельфинах! — верещала она на камеру, распахнув широко-широко свои кукольные глазки с густо подсиненными веками. — А потом — встретить закат на тропическом острове под пальмами! По-о-олное ощущение присутствия! Какая пре-е-елесть!" Ага, прелесть. За виртуальных дельфинов, море, лагуну и белый песочек эта глупышка отдала кругленькую сумму. Элиза улыбнулась, на ее щеках заиграли ямочки, она ниже склонила лицо, чтобы никто не заметил, как она тихонько смеется, рассматривая отзыв восторженной девушки. За те деньги, что она отдала, вполне можно было бы съездить и посмотреть на настоящих дельфинов... Но тут дело было, конечно, не только в исполнившейся мечте. Тут было другое. Возможность прикоснуться к самой современной и совершенной игрушке в мире, ощутить себя не собой, а какой-то другой, совершенной, идеальной. Красивой, сильной, умелой — Нейросеть обещала предоставить такой виртуальный облик, какой вам нравится, — хотя бы на тестовую неделю. За соседкой теперь бегали толпы любопытных, расспрашивали, как оно — новое развлечение? И она, краснея от удовольствия, в сотый раз рассказывала, важно и многозначительно поглядывая на слушателей, что в Нейросети все просто пре-е-елесть! Она выбрала себе тело Мисс Вселенной позапрошлого года — да, ты потрясающая загорелая брюнетка с длинными ногами, — и всю неделю разгуливала по пляжу в самых модных купальниках. Все, кто там был — а были там исключительно красивые парни, — пытались с ней познакомиться, а с одним она даже целовалась под пальмами, ну вы понимаете... На этом моменте рассказчица делала многозначительное выражение, торжествующе улыбалась и обводила таким загадочным взглядом лица слушателей, что все сразу понимали, что одними поцелуями дело не ограничилось. — И как?! — ахал кто-то из толпы, и рассказчица, краснея от удовольствия, дрожащим от ликования голосом отвечала: — Абсолютное присутствие! Как будто по-настоящему! И в сто раз лучше. Элиза всегда смущалась от подобных рассказов. Во-первых, следующие за ним откровения казались ей какими-то… грубыми, что ли, флер романтики тотчас слетал, стоило соседке только упомянуть, чего касался виртуальный кавалер и в какой позе он это проделывал. Во-вторых — у Элизы в ее двадцать пять лет еще никого не было и она просто не знала, как это бывает. А то, что рассказывала соседка… Элизе не хотелось так, нет! Хотелось как-то по-другому. Бережно. Трепетно. Нежно. Осторожно. Наверное, таких отношений уже давно не существовало. Люди встречались, знакомились, стремительно сближались и так же быстро расставались, не оставляя в жизни друг друга ни единого мало-мальски заметного следа. Они пробовали друг друга как новые блюда: чуть пригубив, быстро пресыщались и искали чего-то нового, и это было нормально, обыденно и привычно всем, но… Элиза не хотела так. Ей хотелось чего-то большего, чего-то значимого и важного, что наполнило бы ее жизнь смыслом. Мама улыбалась, называя ее мечтательницей, а отец недовольно ворчал о розовых детских мечтах. Отец был другой. Деловой, успешный, жесткий, властный. Респектабельная машина, работа, дом в престижном районе. По утрам — свежие газеты с биржевыми сводками, черный кофе, белые сорочки и безупречные галстуки. В его жизни не было места каким-то воздушным замкам, все было рассчитано и запланировано, каждая цель была четко обозначена и путь к ней — расписан по пунктам. Отец не терпел неудач и неловкостей, робких слов и стыдливо высказанных пожеланий. Элиза знала это, и все равно каждый раз, обращаясь к нему с какой-либо просьбой, начинала путаться в словах, заикаться и неловко прятаться в свой свитер, как черепашка, чем вызывала гримасу неудовольствия на его лице. Нет, о нет — отец любил ее, разумеется, и заботился о ней, и никогда ни в чем не отказывал, а порою даже давал больше, чем она осмеливалась попросить у него, но… Где-то в глубине его глаз Элиза всегда видела хорошо упрятанную досаду и горечь. Досаду — оттого, что у него, такого правильного и сильного, такая дочь — нескладная, неуклюжая и жалкая. Она была вечным напоминанием о первой и единственной в его жизни неудаче, и он хотел бы все исправить, как-то изменить, но… Элиза тихонько вздохнула, отключая планшет и зябко кутаясь в свитер, немного растянувшийся и оттого висящий на ее худеньком тельце мешком. «Отец опять будет сердиться», — подумала она, поправляя рукава. У нее была дурная привычка — во время чтения натягивать рукава на кисти рук, оставляя открытыми только кончики вечно мерзнущих пальчиков, а на поджатые коленки натягивать сам свитер, прячась под ним, как черепашка в своем панцире. Поэтому очень скоро даже очень дорогая и качественная одежда становилась бесформенной, теряя всякий вид, и сама Элиза в ней выглядела нелепо и немного неряшливо. — Лиз! Смотри! Голос сестры и громкий шипящий звук, с которым коньки разрезали лед, вернули ее в реальность, и Элиза тряхнула головой, прогоняя остатки мыслей и сладких тайных грез. Мир тотчас овладел ею, реальность навалилась в виде холода, ползущего по ногам от катка, громких голосов тренирующихся, росчерков металла на блестящем белом поле. Элиза подняла голову, рассеянно улыбнулась и помахала рукой. Она не видела сестры среди тренирующихся и не знала, увидела ли сестра ее приветственный жест, нужен ли он вообще. Поэтому ее поднятая рука быстро сникла, как будто устыдившись, что посмела привлечь к себе внимание, пальчики снова прихватили краешек рукава и спрятались, натянув на себя теплую ткань. Венера промчалась мимо бортика стремительно, как серебристо-синяя ракета. Уверенно отталкиваясь сильными длинными ногами, она обернулась спиной вперед, по направлению движения, взмахнула руками, толкнулась — и ее тело закрутилось в великолепном прыжке, точном, сильном. Коньки безжалостно резанули лед, Венера приземлилась на одну ногу, вынеся вторую назад, раскинул руки, и Элиза зааплодировала мягкими ладошками, упрятанными в рукава, глядя, как сестра с сияющей улыбкой катится по блестящему льду. — Отлично! — крикнула Элиза, поднявшись с места. Венера была любимицей отца, его гордостью, его сбывшейся мечтой об успехе. Родившись тремя годами позже Элизы, она сразу завоевала его сердце, раз и навсегда. Она росла сильной, красивой, активной, смелой — как раз такой, какой хотел бы видеть отец Элизу, свою старшую дочь, такой, какими он хотел видеть обеих своих дочерей. Занявшись спортом, Венера сразу же оправдала все ожидания, возложенные на нее, и идеально вписалась в представления отца о правильной жизни. Так было правильно — успешная карьера, красавица-жена и умница-дочь. Правильно. А Элиза… небрежным почерком исписанная и скомканная страничка, давно закрытая и забытая. Серенькая, слабенькая, еле теплящаяся жизнь где-то далеко, в скромной маленькой квартирке едва ли не на окраине города. Иногда Элиза размышляла, как пошла бы ее жизнь, если бы она родилась такой же, как Венера — красивой, уверенной в себе и улыбчивой. Интересно, все пошло бы иначе? Наверное, нет… Венера, явно довольная собой, неторопливо направлялась к бортику. Тренировка была окончена. Она с удовольствием покаталась бы еще, но к семи вечера сестрам нужно было быть дома. Сегодня Элизе исполнялось двадцать пять лет — круглая дата. В честь этого родители устраивали дома небольшой праздник, на который, впрочем, отец пригласил несколько своих бизнес-партнеров, а потому сестрам необходимо было присутствовать на торжестве, и Элиза, уловив тень неудовольствия на разгоряченном личике сестры, испытала легкий укол совести, полагая себя виновницей того, что сестре придется… придется сидеть весь вечер за столом и слушать, как ее, Элизу, будут поздравлять. А это так скучно. — Ну, идем? — весело произнесла Венера, надевая защитные чехлы на лезвия коньков, и Элиза торопливо подскочила, нащупывая рядом с креслом ручку своей трости. — Конечно, — она оперлась на палку, ее худенькое тельце перекосилось, и девушка, припадая на короткую ногу, поковыляла вслед за сестрой. * * * Элиза родилась такая — с искалеченной ножкой. Маленький слабенький ребенок с увечьем. Даже у новорожденной у нее одна нога была короче другой, с практически не сгибающимся коленным суставом и искривленной, сильно деформированной стопой. Врачи не могли сказать отчего так вышло и исправить положение смогли лишь частично. Все детство Элизы было наполнено болью, ее ногу перекраивали, дробили кости и складывали заново, меняли суставы и вытягивали, чтобы хотя бы немного уменьшить хромоту. Ступню же исправить не смогли вовсе, и она так и осталась крохотной, недоразвитой, с торчащими в разные стороны пальчиками, словно передутая резиновая перчатка. Отец рвал и метал; он платил немалые деньги за все эти процедуры и длительные реабилитации после операций, он мечтал, чтобы его ребенок рос здоровым, но даже передовые технологии были не в силах все исправить. Но увечье — это еще полбеды. То ли от постоянных осмотров врачей, то ли от вечной озабоченности родителей, которые смотрели на нее так, словно она порченная, неправильная, какая-то не такая, Элиза замкнулась в себе, стала тихой и безвольной, как кукла. Она не плакала — но не потому, что ей не было больно, а потому, что не осмеливалась громко выражать свои чувства. Она была молчаливой и смотрела в пол, разговаривая со взрослыми и отвечая на многочисленные вопросы врачей, и никогда не позволяла себе ни единой шалости, потому что привыкла проводить долгие недели в больничных палатах и коридорах, а там шуметь не полагалось. Эта безвольная покорность не нравилась отцу; он пытался растормошить дочь, дарил ей игрушки, да такие, при виде которых любой ребенок поднял бы восторженный визг, но не Элиза. Она тихо и вежливо благодарила отца и обнимала его за шею тонкими слабыми ручонками, и порой ему казалось, что жизни в ней меньше, чем в сухой веточке. Это приводило его в отчаяние, но даже этого он изменить не мог. Когда Элиза пошла в школу, рухнула и еще одна тайная надежда отца. Элиза оказалась неспособной к точным наукам, физика и химия давались ей с трудом и были совершенно не интересны. Девочка не обладала острым умом, и надеяться на то, что она с блеском окончит школу и пойдет в науку, не приходилось. Она тихо и с удовольствием рисовала милые акварели, но чтобы заработать хотя бы «удовлетворительно» по физике, ей приходилось долго и мучительно зубрить. «Под столом директора компании или успешного модного дизайнера ног не видно», — заявил тогда отец, и с помощью своих связей пропихнул Элизу в престижный вуз. Он полагал, что общение с креативной молодежью исправит хотя бы застенчивость и тихую, безжизненную скромность Элизы. В конце концов, она могла стать эпатажной и дерзкой дизайнершей, выкрасить волосы в красный цвет, нацепить на больную ногу ботинок на огромной платформе и дерзко выставлять свое увечье на всеобщее обозрение, не пугаясь осуждающих взглядов! Но… Элиза не смогла. Она не смогла учиться там, любопытные взгляды и бестактные вопросы не сделали ее сильнее и не научили смело и дерзко смотреть людям в глаза. Она плакала каждый день, забившись в уголок в своей комнате, и отец вынужден был смириться. Элиза перевелась в другой вуз и закончила что-то скучное, серое, нудное. Ее диплом позволил ей стать не то библиотекарем, не то архивариусом, получать скромную зарплату и вести самостоятельную — скучную и пыльную, лишенную яркого блеска и каких-то громких событий — размеренную жизнь. В своей сфере она считалась хорошим специалистом, прекрасно разбирающимся в литературе средневековья, но отец презрительно крутил головой, называя ее профессию перекладыванием бумажек в сыром подвале, и Элиза не рассказывала ему о своих успехах, чтобы лишний раз не наткнуться на стену непонимания и насмешек. Вместо шумных компаний и вечеринок Элиза запиралась в своей квартире и одиноким долгими вечерами читала книги. Много-много книг — в них она находила утешение и тень своей мечты.