Парадокс Всемогущества. Затмение

      Тихо тикали часы на стене – белые, строгие, без единой лишней детали. Лаконичные черные стрелки на белом фоне двигались, указывая куда-то в сторону расставленных по периметру двенадцати одинаковых штрихов. Днем, когда больные и санитары ходили по коридору туда-сюда, никто не слышал звука часового механизма, он не мог, да и не пытался людей перекричать. Но сейчас, ночью, когда все больные тихо лежали по палатам, а врачи и медсестры ушли по домам, оставив немногих дежурных в самом дальнем углу, каждая секунда протекала отчетливо и ясно. Ток, ток, ток, ток...       Оуэн Стиллиам сидел в своем кресле посреди коридора – вернулся он в стационар слишком поздно, чтобы застать снующих туда-сюда людей, а аккумулятор привода кресла сел на полпути к кабинету дежурных. Голова Оуэна была вяло склонена вправо, руки расслаблено лежали на подлокотниках; ногу грел лежащий экраном вниз прозрачный смартфон. Коридор был погружен во тьму – лишь окна далеко позади впускали свет ночного города, да приоткрытая дверь выпускала немного света из кабинета в конце.       Оуэн пробовал кричать – слабый голос не долетел до полусонных дежурных. В палате поблизости завозились, мелькнул под закрытой дверью свет – и снова тишина, лишь тикали на стене часы, мерно отмеряя секунды на безликом белом круге циферблата.       Вскоре послышались звуки дождя; капли шумели об окна в палатах за закрытыми дверями, временами был слышен гром. Оуэн не заметил, его мысли уже очутились далеко отсюда – в Институте, среди таблиц, бумаг и расчетов. Вот же проблема – квантование гравитации: маленькое белое пятнышко на огромной карте великой науки. Два столпа физики, квантовая и релятивистская теории, вместе давали в расчетах бесконечные, неизмеримые величины. И пусть две теории соприкасаются лишь в невиданных черных дырах и в начале времен – но физика не терпит даже таких маленьких неизвестностей. Нужна абсолютная точность, абсолютная предсказуемость, абсолютная логика всей вселенной...       Пять человек – команда Оуэна. Лорикс Эминглерон – талантливый физик с фантастической интуицией; Энн Смит – астроном высшего уровня, одинаково хорошо ладит с компьютерами и далеким космосом; Кэтрин Фрай – эксперт в квантовой теории поля, и рядом с ней всегда Стивен Лейн – наследник идей Эйнштейна. И сам Оуэн – инвалид, вынужденный проводить расчеты лишь в своем воображении.       Плоские часы тикали в коридоре – а где-то там сталкиваются галактики, взрываются звезды, кванты кружат в вероятностном танце, интерферируя, рождаясь, соединяясь... Оуэн верил, почти знал, что не может быть такого, чтобы где-то в строгом и красивом устройстве Вселенной была допущена даже самая маленькая ошибка, так расколовшая науку о ней. Оуэн раз за разом набрасывался на эту проблему, использовал разные подходы, другие методы, новые расчеты. Работал мозг – а тело уж не нужно до поры до времени, и можно забыть и про болезнь, и про скорую смерть.       Гроза прекратилась, дождь стих. Лишь отдаленные раскаты грома, доходившие до больницы со стороны близкого моря, напоминали о буре, пронесшейся над Столицей. В полной тишине, в мягком темном спокойствии мерно тикали белые часы. Оуэн одними глазами посмотрел на них – часовая стрелка указывала на полночь.       Тихо зажужжал смартфон на ноге Оуэна; он одними глазами посмотрел на аппарат, под очками – изображение размылось. Сквозь прозрачный корпус просвечивалось изображение на другой стороне – улыбающееся лицо Лорикса, поднявшего ладонь в приветственном жесте. Оуэн прищурил глаза: странно, что тот звонит так поздно.       Бж-ж-ж-ж. Бж-ж-ж-ж.       Оуэн слабо вздохнул. Голова его упала вперед, и смартфон оказался в поле зрения очков. Лицо Лорикса, его имя, кнопки операций – все было отраженным, как в зеркале. Звонок продолжался – кнопка «ответить» ярко мерцала зеленым светом, смартфон настойчиво жужжал.       Правая рука Оуэна упала с подлокотника – до смартфона не дотянулась. Оуэн забросил ее на ногу, на смартфон; ладонь легла на непрозрачный уголок аппарата, вибрирующий и жужжащий. Дрожащие и слабые пальцы подцепили смартфон с краю, приподняли – и он съехал с ноги, проскользнул по сидению кресла и с глухим стуком упал на мягкую подставку для ног. Оуэн закрыл глаза.       Звонок прекратился; повисла напряженная тишина, и вскоре Оуэн снова услышал отчетливое тиканье часов. Щелчки словно становились все громче, все явственней; казалось, вот они уже заполнили своим звуком весь коридор, казалось, они были настолько громкими, что каждый больной и здоровый, спящий на кроватях в палатах на этаже, должен был проснуться. И казалось, что щелчки часового механизма раздаются все реже и реже, но с каждым разом громче вдвойне.       Свет в конце коридора усилился – открылась дверь. Раздались шаги, оглушительно громкие в тикающей тишине коридора. Дежурный шел куда-то, и Оуэн видел, как темная фигура приближается, приближается...       - Эй! А что не в палате? Ночь на улице, а он гуляет! – раздался голос.       Оуэн улыбнулся подошедшей женщине в белом, глядя ей в глаза снизу вверх через очки.       - Да вот, заблудился, - проговорил он по слогам, но довольно четко.       - Оуэн, вы, что ли? – удивленно сказала женщина. Потом поднесла руку ко лбу, словно что-то вспомнив. – Мы ждали вас, врач же говорил... Что же вы не подошли, мы беспокоились... – сказала она, уже толкая кресло Оуэна в палату. – Неужели кресло село? Как же так...       Протолкнув Оуэна в дверь палаты, дежурная включила свет; мужчина на кровати заворчал, повернулся к стене и уткнулся лицом в подушку. Дежурная подняла Оуэна с кресла и уложила на кровать, накрыв одеялом.       - Мой телефон, - сказал Оуэн. – В ногах кресла. Наберите Лорикса.       - Поздно уже, завтра поговорите. Спите спокойно, - сказала дежурная, выключая свет в палате и затворяя дверь.       Наутро Оуэна разбудил шум в палате. Приглушенный вечными тучами над Столицей свет проникал в окно, слепил сонные глаза; вокруг кровати соседа суетилась дежурная, шумно убирая постельное белье.       - Что случилось? – пробормотал Оуэн; это прозвучало как бессмысленный набор звуков.       - А? – откликнулась дежурная. – Вы что, не спите? Рано же еще.       - Что происходит? – сказал Оуэн внятнее.       - А, вы про это... Да Марка увезли полчаса назад. Умер в коридоре, прямо передо мной. Судя по всему, от инфаркта. Ладно, спите, еще седьмой час.       Дежурная задернула шторы на окне, сгребла в охапку постельное белье, подушку и одеяло и вышла, прикрыв за собой ногой дверь. Оуэн уставился в потолок полутемной палаты.       Повисла тишина. Откуда-то слышался приглушенный говор, слишком тихий, чтобы можно было разобрать хоть что-то; Оуэн лежал неподвижно и слышал ток крови в своих ушах. Вопреки всему, спать не хотелось вовсе. Оуэн закрыл глаза, попытался заснуть – тщетно.       Странное, гнетущее чувство зародилось в душе Оуэна. Дышать стало словно тяжелее – захотелось подвигаться, размяться, что-то делать. Оуэн вспомнил, что такое случалось раньше, давно – когда подходил срок сдачи незаконченной дипломной работы.       Он попытался отвлечься. Подумал о космосе, физике, проблеме, над которой бился – чувство не исчезало. Более того, эти мысли показались Оуэну настолько противными и надоевшими, что он сам себя испугался – ведь это, как-никак, смысл его жизни. Тогда он начал считать числа Фибоначчи: обычно такой метод быстро утомлял мозг, и сознание само падало в сон. Дойдя до трех с половиной миллионов, Оуэн осознал, что ему надоело.       Он вздохнул. Наклонил голову, обвел глазами палату – ничего, за что можно было бы зацепиться, тем более, без очков даже надпись, вырезанная на противоположной стене, была не видна. Оуэн снова повернул лицо вверх, упершись взором в потолок – стал считать секунды. Дежурная сказала, что идет седьмой час – то есть, до подъема осталось максимум два часа, а это семь тысяч двести секунд...       Лень.       - Па-а-адъё-о-ом! – раздалось по коридору.       Оуэн сонно открыл глаза, осмотрел палату – ничего нового. Немного полежал, пришел в себя, и понял, что все-таки ему удалось тогда заснуть. Хоть что-то хорошее.       - Здравствуйте, Оуэн. Как самочувствие? – спросил голос вошедшей в палату дежурной.       Она подошла к кровати и, не дожидаясь ответа, взгромоздила Оуэна на его кресло. Приемник синхронизировался с нейроусилителем Оуэна, и кресло медленно поехало к двери. У самого выхода оно остановилось, покаталось мелкими движениями, нацеливаясь на дверной проем, и вынесло Оуэна из палаты.       - Стойте, Оуэн! – сказала ему вслед дежурная. - К вам гость! Ваша мать, вроде.       Кресло остановилось.       В комнате для встреч больных с гостями было прохладно и светло. Посередине стояли круглый стол, четыре стула вокруг него; по краям комнаты - низкие лавки. За столом сидела женщина – осунувшаяся, с усталым лицом; ее каштановые волосы тут и там сверкали белым. Увидев Оуэна, она улыбнулась, а потом закрыла лицо руками.       Кресло бесшумно подвезло Оуэна ближе и остановилось. Женщина убрала руки от лица и посмотрела на Оуэна красными глазами.       - Оуэн... Я слышала, что плохие новости...       - Я знаю, мам, - ответил Оуэн. – «Каспер» проиграл, случается.       - Давай серьезно, Оуэн, - продолжила женщина. – Что тебе сказал доктор?       - Он купит мне хлеб и форель, - лицо за очками с усилием улыбнулось.       Женщина сложила пальцы домиком, поднесла к лицу и, вздохнув, закрыла глаза. Снова тишина, и снова часы тикали на стене – семнадцать раз, пока женщина не проговорила:       - Не шути так...       Кресло бесшумно провезло Оуэна вокруг стола, поближе к матери. Он поднял руку и положил ее ей на плечо – пальцы ухватились слабо, изо всех сил, чтобы рука не упала. Женщина удивленно посмотрела на Оуэна.       - Все будет в порядке, - сказал он. – Выберусь из больницы, закончу одно дело – и все станет хорошо. Набери Лорикса. Пожалуйста. Ночью он звонил.