Правила поведения, или возможно ли найти лучшее отношение к людям и инструкциям?

      Горячие поцелуи, объятия и горячий шепот, небольшой тесный стул, большой светлый кабинет и несколько пустых комнат вокруг, их небольшой, но такой нужный мир. Но поцелуи были недолгими, столько нужно было сказать… и понять, обоим. Первой заговорила Катя.       — Я рядом. И ты говоришь правду сейчас, мне. Спасибо тебе за это.       — Я боюсь, что однажды ты меня увидишь с другой стороны. Я и тебя втянул в эту грязь, в эту ложь. Из-за меня ты стала подделывать отчёты. Я почти заставлял тебя обманывать Киру. Ты права, я порчу и разрушаю тебя. Но не могу и не хочу останавливаться. Ты нужна мне! Я не могу без тебя! И я не вижу другого выхода! И дело не просто в президентстве. Я верю в наш план, я верю, что мы спасем компанию, но я не представляю… нам не дадут это сделать если узнают.       Он БЫЛ, был искренним, честным и открытым, разве не этого она хотела, разве не это ей так нужно?! Да, это, но эти слова еще не все. Ей нужно больше, ей нужна ВСЯ правда.       Андрей, я это понимаю, но… но я прошу тебя быть со мной откровенным до конца, скажи мне всю правду.       Ответом ей был ошарашенный взгляд. «Ох, Андрей» — внутренне вздохнула Катя, взяла его за руку, вцепилась в неё, ища поддержки, а он не мог не улыбнуться такому родному и узнаваемому жесту, этой невозможной, но такой его девочки. Тем временем, она все не решалась… Встала с его колен, отошла ненадолго, вернулась, протянула ему руку.       — Андрей, иди сюда.       Он поднялся девушке навстречу, а Катя снова удивила его: облокотилась на стол, но этого показалось недостаточно, ей надо быть совсем рядом, она должна видеть его глаза, все его лицо так, что бы разглядеть малейшие изменения на нем. Села на стол, подвинулась так, что ее коленки касались края стола, преодолевая смущение и стыд, раздвинула ноги — как хорошо, что она в юбке почти до пят, иначе не решилась бы, еще и в офисе! — Андрей плотоядно улыбнулся встал рядом с ней: лицом к лицу, как она и хотела, между ее ног, — Мамочки! — обнял ее, потянулся за поцелуем, Катя накрыла его губы пальчиками.       — Нет. Подожди!       — Чего, Катюш? — его голос — такой нежный! Его глаза, такие прекрасные, теплые и любимые, были совсем рядом. Раньше ей казалось, что она может читать в них его всего, до глубины души. Но он соврал ей, смог, а она поверила. Ей стало неважно, что было в начале их «романа» с Андреем, и давняя ложь стихов в открытках, но ей было жизненно необходимо понять, были ли те любовь и нежность, которые она видела в его глазах в их прекрасные ночи, правдой, или даже их она себе придумала. Неужели, она могла настолько ошибаться?! В таком случае, как она может надеяться прочитать, отличить правду ото лжи сейчас?! Ах, да, она же знает правду! Ну что же, посмотрим, что он скажет…       Катя собрала все мужество, на которое была способна, но, все равно, продолжила довольно неловко: ей было трудно соображать рядом с ним, особенно сейчас, когда было так страшно.       — Я не буду мстить, даже если ты до сих пор ничего ко мне не чувствуешь.       Он зажмурился как от зубной боли, а когда открыл глаза… там были обида? Осуждение? Недовольство? Досада? Да, пожалуй, она.       — Катя! Ну что ты такое говоришь?! Я ни к кому не относился так, как к тебе!       — Я знаю. Но… Я, тогда, просто скажу все, что думаю. Пожалуйста, дай мне закончить, не перебивай! Очень тебя прошу, мне трудно об этом говорить. А потом ответь. Если захочешь. Или не отвечай. Просто отпусти.       Вот тут в глазах Андрея отчетливо промелькнул испуг, но очень быстро растворился. Жданов кивнул.       — Да, ты сразу принял меня. Я это понимаю и ценю. И это, правда, было особенным. Я была так счастлива из-за этого. Но еще ты никому так не доверялся и ни от кого так не зависел. А я тебя обманула и… это очень страшно, правда? Ты испугался? Перестал понимать, что происходит… усомнился в своем понимании? Или еще что-то… что-то случилось… я не знаю… что именно произошло, но думаю: ты усомнился. Или это был Роман Дмитриевич? Главное, в какой-то момент ты меня начал подозревать, значит перестал доверять. Не говори про то, что «сейчас», «раньше» или «всегда». Но был такой момент, когда я обрушила доверие. Может он прошел, может нет, но тогда… я, что-то или кто-то разрушило наше доверие и понимание. Я теперь помню эту перемену в тебе. И не виню. Только себя. Но я знаю, что ты делаешь, если не веришь, но нуждаешься: ты пытаешься удержать как можешь, даже обманом. — Катя проглотила тяжелый ком в горле. — Сейчас, вспоминая начало твоих ухаживаний… Ты был таким разбитым. Весь этот алкоголь и начальственный тон. Ты не знал, как себя вести со мной. Был напряжен и отстранен. Ты потом снова переменился. Или я это себе выдумываю? Но сейчас ты снова кажешься мне другим. И еще я вспоминаю… В тот вечер, на мой день рождения, когда я так же держала тебя в своих руках и прощалась… в тебе что-то изменилось… что-то очень глубокое… ты тогда снова изменился… вернулось тепло… Ты был холоден после того, как узнал о Коле… говорил и писал такие слова… но сам… был другим… я не понимала, а теперь помню. Ты был напуган. Я перестала быть своей… Ты пытался сохранить веру, но страх был сильнее? — Андрей ошарашенно молчал, он был очень напряжен, Катя это чувствовала, старалась его увещевать, в её голосе слышалась почти мольба. — Убегать я тоже не буду, обещаю. Неважно, интересна ли я тебе… — в этот момент она сама не выдержала, опустила глаза. — Ну, как девушка, — Катя сделала глубокий вдох и снова заставила себя не убегать и не прятаться, а смотреть в любимые глаза. — Что бы ни было, я буду тебе помогать, пока мы не выведем компанию из кризиса. Но, пожалуйста, скажи мне правду… Не бойся меня задеть… Твое доверие для меня дороже всего на свете. Честно. Если ты мне веришь, если я, как человек была тебе дорога, хоть когда-то, умоляю, скажи мне правду!       Андрей опустил глаза.       — Ты хочешь вернуться к тому, что было сегодня утром?       Снова его взгляд прожег её       — Не хочу.       И снова ему стало стыдно, так стыдно, что трудно было дышать, он попытался отступить, хотел отойти от Кати и собраться с мыслями, найти решение, выход из этого кошмара! «Катя знает? Понимает? Откуда? Может ли быть… Как?!» Пушкарева его не отпустила, поймала ладошками его щеки, удержала, оплела ногами. Но он не мог, не вынес такой открытости, снова спрятался от её взгляда, убрал её руки со своего лица, опустил их вниз. Она в ответ сжала его ладонь, стала целовать его руки, как раньше. Это просто пытка, такая нежная, трогательная… точнее трогающая, выворачивающая душу наизнанку. Неужели, он мог вот так поступить с ней?! Такой бесконечно преданной! Любящей! Он никогда не поймет, за что… В его самобичевание ворвался её нежный голос.       — Не отходи от меня, чтобы успокоиться и придумать отговорку. Не прячься, я приму любую правду. Главное — не обманывай.       «Неужели, это возможно? Как можно сказать такое?!» Он всматривался в её глаза и пытался понять.       Они оба с трепетом ловили каждый вздох, каждую мысль друг друга.       — Андрей, пожалуйста, если есть хоть что-то хорошее… Я обещаю, ты меня не ранишь этим… Я понимаю почему… Прошлое, если ты хочешь, чтобы я смогла оставить его позади, ты тоже должен отказаться от него. Неправда и недоверие между нами должны остаться позади, и тогда близость между нами еще может вернуться, но… Если ты мне не поверишь, если ты мне соврешь… опять. Я не смогу через это переступить, между нами останется только работа.       — Кать, — ему было так больно слышать эту самую правду из её уст. — Зачем? Что ты хочешь услышать?       — Ты начал отношения со мной из-за компании? Не сейчас, а тогда…       — Я не понимаю…       — Просто «да» или «нет»       Невозможно, невыносимо! Но… она уже все сказала. Опять, за него. Как она видит его настолько?! Снова? С каких пор? Ведь когда-то она потерялась… Что случилось теперь? Как она может читать его, как открытую книгу? Это так страшно! И так прекрасно!       Андрей был очень напряжен, Катя чувствовала это: он словно окаменел и смотрел на неё… с разочарованием? Болью? Мольбой? О чем?       Он так устал! Настолько все это было невыносимо. Отчаяние придавило бетонной плитой… Или, наоборот, разоблачение его освобождало? Он уже не видел выхода (себя без Кати) и не мог ей больше врать. Но и признаться?! Он никогда не думал… даже не допускал такую возможность. Только она уже все сказала.       Жданов просто сдался, опустил руки, не посмел смотреть ей в глаза, тяжело опустил веки, замер и, признавая свое поражение, только один выдох осилил, протяжный и судорожный:       — Да.       И весь иссяк.       Ждал своего приговора…       По прежнему, с закрытыми глазами. Он просто не мог сейчас на неё смотреть и не сомневался, что это будет именно приговор.       Казнить, нельзя помиловать.       Ему казалось неважным, что обещала и нарисовала себе в радужных мечтах эта девочка. Нельзя такое говорить, такое не прощают, и Катя ему этого не простит!       — Да?       Так долго сдерживаемая боль, которую он так и не смог скрыть, полилась из него потоком.       — …да. Все, что ты говоришь — правда. Не совсем все, но очень близко к правде. — он очень торопился все это сказать и поэтому путался. — Да, я начал за тобой ухаживать, потому что испугался. Я был в панике от твоих секретов, от того, что ты меня обманула, и я не знал… потерялся… тоже попытался тебя обмануть… но… — Андрей все еще не открывал глаза. — Не мог…       Он судорожно пытался сообразить, что еще ей сказать, но тут ладошки Кати соскользнули с его щек, и она вся задрожала — от рыданий!       Зачем он ей это сказал?! Идиот! Никому не нужна правда! Такая правда! И только теперь он решился посмотреть на неё, не мог больше прятаться, как бы ни хотелось… Он не мог снова игнорировать боль, которую ей причинял. Какой же он…       — Я так виноват перед тобой! Но, Кать, я по-настоящему хочу быть с тобой. И это правда. — сам вцепился в неё: «плевать, не отпущу!» — И то, что между нами было… Кать, ты… Я так соскучился по тебе!       — Значит, все так и было? И… переменилось? — теперь ей едва хватило дыхания. — Ты веришь мне?!       — Да, Катя, я тебе верю, и ты мне нужна. Очень нужна, во всех возможных смыслах.       Его девочка прильнула к нему крепко-крепко, и её плечи содрогались от рыданий. Он отстранил её от себя, гладил по голове, шептал горячо:       — Катя, Катенька, милая моя, не плачь, пожалуйста! Я — дурак, я этого не стою. Ты — самая лучшая…       А она прижималась к нему и плакала, цепляясь за его рубашку и лацканы его пиджака.