фатально потеряны

      — Привет, — женский голос тихо раздаётся по пустой квартире. — Вань, ты не знаешь, где Мирон? Он не берёт трубку уже третий день, а мне нужно узнать у него кое-что насчет квартиры.       — Привет, Женёк, — на том конце провода шумно, слышатся людские голоса и играет ритмичная музыка. — Хуй знает, где его носит. Сказал, что ему нужно уладить какие-то дела и пропал. Скорее всего снова обострение биполярки. Не переживай, скоро появится…       Женя кладёт телефон на прикроватную тумбочку и опускается на перьевую подушку, попутно закрывая глаза. В голове пульсирует лишь два слова: Мирон и биполярка, заставляя сердце биться быстрее от нахлынувшего чувства удивления и беспокойства. Её поражает равнодушный тон Вани и то, как он говорил о его болезни, когда как Женю переполняют эмоции от услышанного. Возможно, всё было не так уж плохо и Фёдоров владеет собой. Вопрос о коммуналке сразу ушёл на второй план, заменяя его мыслями о том, кто благородно предоставил её место жительства.       Она живёт здесь уже около двух месяцев, и впервые в жизни она ощущает полный покой и умиротворение: никаких ссор, бессмысленных криков и упреков, сопровождаемых яростными оскорблениями, и равнодушности отца. Женя, наконец, наслаждается собственной жизнью, работает целыми днями в кафе, а в свободное время читает книги и занимается домашними делами. В когда-то серой и неприметной квартире появились признаки жизни: яркие цвета и запахи, появляющиеся каждый вечер, как только она заходила на кухню в целях приготовить что-нибудь аппетитное. Создавалось ощущение затопленного камина где-то в гостинной, тепло от которого распространялось по всему дома, согревая его жителей, но только вот в нем жила всего одна девушка, которая явно не была нечувствительна.       Можно представить, что её жизнь не обмерена ничем, кроме нехватки денег и отсутствием постоянного ёбаря, ведь ей практически даром досталась квартира, пусть и в самом убогом районе, и у неё есть всё, за что она могла нравится людям — стройная фигура и красивое личико, только внутрь же никто не смотрит, верно? Всем до пизды, что там у тебя на душе, какие внутренние проблемы ты переживаешь каждую ночь, бессонно ворочаясь в постели, но всех можно понять: ими движут собственные проблемы, потому что никто не остаётся без сложностей — каждый проходит через трудности, известные ему самому, и никто не в праве осуждать его за это, притом ничего о человеке не зная.       Утро следующего дня начинается в пять часов с освежающего душа и чёрного кофе без сахара. Из окна виднеются хмурое, пасмурное небо и ветки тополя с грязно-желтыми листьями, время от времени бьющимися о стекла с водяными потёками. Из открытой форточки веет сыростью, заставляя более ярко ощутить середину петербургской осени и дыру в таком же холодном сердце, как и женские руки, собирающие светлые волосы в конский хвост. На лице никакой косметики, на теле обычные старые джинсы и застиранная белая футболка, поверх которой сидит безразмерная ветровка, явно не защищающая от мороза и пронизывающего до костей ветра.       Всё те же мрачные улочки, старые дома с местами обвалившимся фасадом и детские площадки со сломанными каруселями. Она проходит мимо них с застывшим ужасом в груди и старается дойти до остановки как можно быстрее, лишь бы выбраться из этого полуживого царства. Но ей не скрыться от людей, на жёлтых лицах которых застыли злоба и отчуждение. Жене хочется лечь и смотреть в потолок, лишь бы не в их пустые глаза, опускающие её на дно. Ей кажется, что она медленно превращается в зомби, в живой труп, и только в его доме ей будет спокойно и хорошо, где нет безысходности прохожих, но есть её собственная, та, с которой она смирилась.       — Жень, гость требует тебя, лысый такой, — говорит администратор, подходя к девушке. — Странный он, поосторожнее с ним, — вдогонку.       Она направленно стремится к тёмной фигуре, сидящей за столиком на летней виранде. Капюшон его куртки развевается от порывов ветра, оголяю татуированную шею. Девушка морщится от холода, обволакивающего её тело, прикрытое короткой юбкой и белой рубашкой, но не уходит и садится напротив, осторожно заглядывая в мужское лицо. Мирон же вглядывается в светлые глаза, замечая другой оттенок серого, более тёмный, густой. Они замечают, что оба выглядят довольно болезненно, и никто не спешит начать разговор, видимо, не зная, что сказать.       — Ты замерзла, — мужчина первым подаёт голос, в подсознании замечая, что не только от сильного ветра она сотрясается, и наблюдает за трясущимися женскими плечами.       — Как и ты, — она понимает двусмысленность его слов. — Что с тобой? Я звонила тебе несколько раз.       — Я пришёл в тот дом, а дверь заперта — тебя нет. Я подумал, что ты скорее всего здесь, поэтому и я тут, — проигнорировав её вопрос, говорит Мирон и пододвигается ближе. — Пойдем домой, мне холодно одному…       Женя продолжительно гипнотизирует глаза напротив, пытаясь разглядеть в них хоть что-то, не считая переливающейся боли, но её попытки становятся тщетными. Она быстро кивает и говорит, что её нужно переодеться, уходит, боясь опоздать и вернувшись, уже не обнаружить его, но он всё так же сидит за столом, даже не дрожа от промозглого холода. Коснувшись его плеча, она хватается на его предплечье, как за единственный спасательный круг, и молча ведет в сторону автобусной остановки. Он же задаётся вопросом: кто кого тут спасает?       Первое, что он замечает, когда входит в когда-то тёмную квартиру, — свет. Такой яркий, немного ослепляющий, осветляющий все скрытые места. Он чувствует, как тепло окутывает его тело постепенно, его начинает клонить в сон, но ощущение холодных пальцев на своём лице заставляет очнуться. Контраст между ледяной кожей щек и кожей пальцев бросает в дрожь, и она отстраняется, чтобы принести какое-нибудь лекарство, но сильная мужская хватка её останавливает. Он не помнит, как они добрались до этого места, а он уже сидит на излюбленном старом диване вместе с той, которая якобы должна помочь. Но чем? Своим больным сердцем и беспомощным видом? Сломленной и угнетенной, ей самой нужна помощь, только он ничем не может подсобить.       — Выключи грёбанный свет, — выдыхает он, потирая глаза, — я хочу видеть тебя.       Она выполняет его просьбу и возвращается на место, позволяя ему смотреть на себя открыто, не щуря глаз и не боясь протеста. В её глазах, сменяя друг друга, течёт тревога и растерянность: что делать, как помочь, что сказать? А ему и не нужно было слов, лишь чьё-то присутствие рядом и вербальное сопереживание и неравнодушие — у неё было это всё.       — Тебе нужна помощь, — говорит она не своим голосом.       — Тебе тоже, — выдыхает, — поможем друг другу?       И в следующую секунду её руки обхватывают мужскую шею, а он утыкается носом в её чуть тёплую.       Они не знали, как долго продолжалось это объятие, но каждый из них осознал, что оно было самым интимным из всего, что между ними было, а не было ничего. Лишь это простое на взгляд действие стало самым проникновенным и нужным за очень долгое время. Их совместная боль, минус на минус давал один небольшой плюс — осознание нужности, пусть прозрачное и неощутимое, но оно было — этого было достаточно.       Они промолчали всю ночь, сидя плечом к плечу и ловя дыхание друг друга. Лишь с появлением утреннего солнца, она оживилась и перешли на кухню, где так же молча просидели за чашками кофе, пока тишину не прерывает женский голос:       — Когда мне было одиннадцать лет, я впервые узнала о том, что существует такое заболевание, как маниакально-депрессивный психоз, и что им страдает моя мама, — полуприкрытые глаза смотрели на остывшую чашку с кофе. — И тогда я впервые увидела, что можно сделать ножом с руками… — мельком взглянув на Мирона и убедившись, что он её слушает, она продолжила: — Я никогда не видела столько крови, она растеклась по всей кухне, оставив розовые следы после чистки. И я не понимала, что сподвигло её на это, потому что до этого мама была абсолютно счастлива: она смеялась и обнимала меня, покупала игрушки и водила по паркам развлечений. Но в один день после этого просто вскрыла себе вены, — на её лице не было даже признака на слёзы, но руки, обхватившие стакан, тряслись. — После этого я её больше не видела. Папа сказал, что она лечится в больнице, и я думала так до тринадцати лет, пока к нам в дом не пришла другая женщина. Она рассказала мне в порыве гнева, что на самом деле моя мать была в психушке, где и умерла, напившись каких-то таблеток.       Девушка резко замолчала, судорожно хватая воздух ртом. Мирон видел, как она изо всех сил старается не выпустить эмоций наружу, но то, что она рассказала просто не могло остаться без чувств. Она заплакала детскими, крокодиловыми слезами, нервно стирая солёную жидкость с бледного лица.       — Я… я не хочу видеть такое снова, не хочу быть свидетелем чьей-то смерти, — лихорадочно хватаясь за мужские руки, пытавшиеся её обнять, она всхлипывала лишь сильнее. — Пожалуйста, пожалуйста, Мирон, пообещай, что ты ничего с собой не сделаешь. Пообещай, что ты будешь бороться, пожалуйста, пообещай…       — Обещаю, я обещаю тебе, — он гладит её по светлым волосам и, ощущая чужую дрожь, прижимает девичье тело ближе к себе. — А ты пообещай, что будешь рядом. Пообещай, что что бы не случилось, ты всегда будешь со мной…       И она обещает. Обещает быть с ним в самые трудные минуты, обещает спасать от того, от чего не смогла спасти собственную мать, обещает беречь и просто находиться рядом. Они клянутся спасать друг друга от полного разрушения и поднимать со дна неразрешимой безысходности.       Быть потерянными вместе сложно, но вместе — не фатально.