Крёстная фея

      Деймон Спейд бесился потому что его планы рушились один за другим из-за старейшины Асари-Гуми. Сумевший обмануть своими иллюзиями даже собственную смерть Туман без труда вычислил слабое место хилого клана якудзы. Дети беззаботно играли во дворе, не обращая внимания на незнакомца.       — Если хочешь что-то сделать сделай это сам, — усмехается Деймон, вспоминая отговорки мафиози из семейки Шимон, которую полностью взял под контроль, а затем собирался уничтожить. Он идет словно король, доподлинно зная, что в особняке нет никого кто бы мог его остановить, отвлекающий манёвр должен сработать на славу.       Когда до детей остаётся несколько шагов его внезапно с силой вырывает из тела и держит за горло перед собой на вытянутой руке. Ярко-синие нечеловеческие глаза заставляют почти потерявшего простые человеческие эмоции иллюзиониста испытать что-то сродни страху. Перед ним монстр, который блокирует использование пламени и может сотворить с ним что угодно.       — Попался! — довольно усмехается поймавший вертлявую добычу хищник.       — Ято-сенпай, а тело прятать или закапывать?       — Ято-ниии, а мы ведь хорошо сыграли?       — Ято-сан, а вы расскажете, что это за дух?       — Ято-кун, а ты научишь меня так же ловить злых духов?       — В больницу. Отлично. Позже. Тогда и покажу пару приёмчиков, — отвечает, на практически одновременно произнесённые вопросы моментально утративший грозность монстр.       — Что… ты… такое? — хрипя и пытаясь отлепить чужие пальцы от собственной глотки спрашивает иллюзионист.       — Бог живых бедствий. Их всего пятеро, представляешь? — с доверительной улыбкой сообщает ему назвавшее себя богом существо, светлосиние глаза темнеют, наливаясь потусторонним светом. — И ты разом умудрился покуситься на них всех. ***       — Тсуёши, мне кажется я немного чокнулась, — плачусь я тому, кто намного лучше подходил на роль старейшины Асари-гуми, налакавшись для храбрости саке.       Жизнь била ключом, но на трезвую голову говорить о том, о чем я хочу спросить, оказалось для меня непосильной задачей. И я… Оттягивала этот момент до последнего. Дети веселились отрываясь на мафиози в лучших традициях факультета Слизерин (зря я им, наверно, читала эти книги). Скуало пытался с ними справиться и немного утихомирить, а я… я старалась не пялиться на его задницу и прикидывалась слабой и беззащитной женщиной в беде, от которой он меня лихо спасает. Церемония наследования «переносилась на несколько дней» уже в седьмой раз, и доподлинно знаю, что четыре из них произошли с подачи моих одуванчиков.       То тут, то там мелькают божественные личности, розоволосая милашка любит поболеть и повисеть на шее у разных мафиози, и якудза и полыхая азартом пытается добраться до Аркобалено Тумана, но постоянно промазывает. Даже видела однажды как она плакалась суровому мужчине о том, что «жадный мальчик» ей штраф каким-то образом припаял и на счетчик поставил, но она его обязательно достанет и он у неё по миру пойдёт. Блондинка, разъезжающая на льве что-то обсуждала с краснеющим доном Кавалоне. Мелькали Лаво и Ято. Кажется, даже какая-то богиня благословляла меня издалека… С мечем у горла.       — Почему ты так решила? — удивляется часть моей семьи.       — Тсуёши, я ведь должна его ненавидеть, верно? Ну, чисто теоретически, так? — спрашиваю, опрокидывая в себя очередную чашку саке абсолютно не чувствуя градуса.       — Ты о Суперби Скуало.       — У него даже фамилия идиотская! Это вообще фамилия? Или что-то вроде смеси грубого пиара и предупреждения? Супер. Би. Ксо! С чего вдруг это вообще меня задевает?! — бешусь я, чашка в руках осыпается мелкой крошкой. Вздыхаю.       Беру другую чашку, наливаю, пью. Примерно так же хреново мне было, когда пришел отходняк от первого убийства. Оптового убийства в целях самозащиты. Или то, что они полезли к моим детям, классифицирует произошедшее как их самоубийство?       — Почему ты терпишь его поведение и выходки? — молча глушу саке. — Акитсу, ты в него влюбилась?       — Влюблена я в Кеншина, Тсуёши. Каждый раз как вижу его рядом с женой так больно становится, что дыхание перехватывает. Но он счастлив с ней как никогда не был счастлив со мной. Он рядом с ней светится. Она ему с младшей школы нравилась, а я… Желаю им счастья. Танго втроём не мой стиль, — принимаю еще на грудь для храбрости. — Итальянец… я его угроблю. Он часть чужой семьи. И вся моя симпатия строится только на том, что мои дети на него похожи. Ах, да, еще у него классная задница и меня в последнее время тянет его… толи стулом по башке трахнуть, толи обойтись без стула и просто трахнуть. Но ссориться с итальянцами из-за такой ерунды просто глупо.       — Сделай его своим любовником, — как-то слишком равнодушно реагирует Тсуёши и мне становиться немного не по себе от этой лёгкости.       — Вы… вы все знали, что я так на него буду реагировать? — спрашиваю чудом не теряя голос.       — Ты любишь своих детей, поэтому это естественно.       — Причем здесь дети? — спрашиваю я.       — Мужчина даёт основу, женщина — развивает и взращивает. Вспомни, о чем я тебе говорил, — пью.       — Сколько продлиться подобная реакция?       — Должна была уже пройти.       — Почему не прошла? — натолкнувшись на очень многозначительный взгляд Тсуёши, хочу побиться головой об стенку, побриться на лысо и махнуть… в Гималаи. — Он не в моём вкусе.       — Уверена?       — Слишком шумный, бесцеремонный, грубый, наглый, неосмотрительный… он иностранец, который и половины из того что я говорю не понимает, хоть вроде, как и знает значение слов! Бесит!       — Тебя злит не это, — замечает проницательный и до ужаса родной Дождь. Вслушиваюсь в такое уютное и родное ощущение силы.       — Ты моя семья, Тсуёши, так говори, — пытаюсь надавить на него, чтобы получить ответ и не желая самой ни в чем сознаваться.       — Нет.       — Как ты можешь быть таким вредным? — дуюсь я, подливая себе еще саке.       — Ты не сможешь вечно убегать от своих чувств.       — Зато я могу сделать так, что от них будет убегать он. Возненавидит меня настолько, что взглянуть не сможет без содрогания, — не бодро усмехаюсь. — Достаточно просто перестать корчить из себя дуру ни разу не стрелявшую по живым мишеням.       — Кеншину нравится как присутствие итальянца влияет на тебя. После того покушения ты стала слишком импульсивной.       — Начав стрелять по своим остановиться трудно, — не весело хмыкаю я.       — Кеншин разобрался с этим.       — И это единственна причина, по которой я не сложила трупы в огромный костёр. Но при этом его преданность не помешала утаить от меня нескольких предателей и позволить им и дальше быть частью клана, — злобно скалюсь. — Действительно, что бы мне не быть злой?       — Акитсу? — сомневается, я тоже.       — Тсуёши, я спрашивала, а он мне лгал. Почему лгал понятия не имею, но интуиция как резаная выла рядом с некоторыми «верными» людьми. Я знаю, что Кеншин не предатель, что всё что он желает это вернуть былое величие Асари-Гуми, нечто он там за интригу закрутил. Один… человек, согласился узнать в чем дело. Но стоящей информации достать не удалось. А тут еще Ску… Думала итальянец кинется разбираться с Кеншином и появится возможность обезвредить всех сразу.       — Всех?       — Предателей.       — Почему же он этого не сделал?       — Засмотрелась и сказала больше чем хотела, — поморщившись признаюсь я, из груди вырывается. — Как же он меня бесит!       — Скорее тебя бесит то, что его нет в поле твоего взгляда.       — Угу, в яблочко, но, кажется, я же говорила, что немного сошла с ума? — спрашиваю, снова подливая саке. — Он строит из себя паньку, я — делаю тоже самое, у нас с ним полная взаимность!       — Почему ты против того, чтобы он стал твоим любовником?       — Потому что у меня уже сейчас возникают мысли приковать его к себе наручниками и ослепить, чтобы на других не заглядывался. У меня не получается ему доверять. Мысль о том, что он может от меня уйти порождает желание вырвать ему ноги. Потому, что если у него нет ног, то и уйти он от меня не сможет. Шикарная логика, верно? — пью. — Только он такая белобрысая зараза, что если я ему всё обрублю, то он как червяк уползёт. А моя хрупкая и нежная психика этого просто не выдержит.       — Убьёшь?       — Отрежу последнюю радость в жизни, чтобы забальзамировать на память и пусть ползёт себе дальше, я ведь хорошая девочка, что совсем не умеет убивать, — хмыкаю, из кухни слышится какой-то грохот, но не обращаю на него внимание. Мне нужно выговориться иначе точно свихнусь. — Ты прав, Тсуёши. Кажется, я не ненавижу Ску. Может быть, чисто теоретически я его даже немного люблю. Я ему зачем? С тех пор как я назад ему цветы отправила и позволила общаться с детьми, каких-то попыток сблизиться он не предпринимал. Вообще.       — Тебя это злит?       — Меня злит, что саке кончилось, что за добавкой ты не пойдёшь и меня не пустишь, — дуюсь. — А я еще не напилась.       — Ты пьяна.       — Не чувствую, — обреченно вздыхаю, закрываю лицо ладонями, потом просто тру сомкнутые веки пальцами.       — И всё-таки подумай стоит ли его отпускать, Небо. Я слышал, что у него в невестах какая-то иностранка ходит, ждут что она вытворит, когда всё узнает.       — Имя? — голос звучит необычно громко и зло.       — Судя по слухам дальняя родственница Занзаса.       — Ясно, — скреплю зубами, больше информации об этой мымре он мне не даст. ***       — Теперь понял, что я имел ввиду?       — Когда она такой стала?       — Я её знал только такой. Кеншин и забрал Акитсу из Токио, когда понял, что с ней что-то не так. Началось всё с того, что несколько детей из её школы попали в реанимацию «поскользнувшись на лестнице», после выплыло, что кто-то разболтал о произошедшем с ней в Италии и её начали травить. Она не предпринимала ничего, пока её не попытались избить.       — Проявила атрибут?       — Нет, только отголоски, но гражданским и этого хватило. Атрибут она проявила, когда прошла через охрану клана Хибари для разговора с его главой.       — Вроой! Самурай, твоему клану невыгодна связь старейшины с иностранцем.       — Акитсу добрая, ты можешь уползти куда угодно, если тебя так волнует реакция якудза.       — Ха, может еще и сам нарежешь меня в соответствии с пожеланиями, чтобы она ручки не запачкала?       — У меня есть очень хороший бальзамировщик на примете.       — Да пошел ты…! ***       Мне снятся поцелуи легкие, как прикосновение крыльев бабочки на лице, шее, груди. Прикосновение сильных рук к телу словно вдыхает жизнь в каждую клеточку тела даря подзабытые ощущения и вырывая из груди стон наслаждения:       — Кеншин… — и тут же вскрикиваю от опаляющей грудь боли от укуса. Просыпаться трудно и тяжело, мозг плохо соображает, и я просто торможу по-страшному. Но почему-то чтобы вспомнить всякую гадость из страшилок и фильмов ужасов оперативной памяти хватает. Раз. Два. Тр…       — Ску, это могла быть очень нелепая смерть, — нахмурившись и не убирая револьвер ото лба мечника говорю я этому паршивому изменнику.       — Акитсу Асари.       — Что? — всё также держа его под дулом револьвера крайне недовольно спрашиваю я.       — Акитсу Асари по слухам дальняя родственница Занзаса и моя невеста. Ты ведь хотела это узнать? — самодовольный лыбится мечник, которому абсолютно плевать на то, что я могу его пристрелить нафиг.       — Нет, мне, например, очень любопытно узнать… — под откровенно голодным взглядом мечника трезвые мысли меня покидают и остаётся только, самая идиотская из них. — Ты действительно до сих пор веришь в крёстную фею? Конец