Приключения начинающего пид... ой, гея.

Девушки внимания на Боньку не обращали. Совсем. Никогда.       Традиционную женскую природу всегда интересовали исключительно крупные, видные и желательно красивые самцы, а еще здравый смысл современных самочек требовал, как минимум материального благополучия у потенциального избранника, если уж в арсенале оного отсутствовали широкие плечи, крепкие руки и симпатичная мордаха. Вот как раз всего этого у Боньки и не было. Единственный отпрыск бедной (как ни странно), не совсем правильной, не очень классической, но гордой еврейской семьи, Бонька, конечно, был умницей, математическим гением, а также носителем мощного интеллекта и грозного, брутального имени Бронеслав, но! — ботан и зубрилка. При всем при этом, мелкий — полтора метра в прыжке, тщедушный — до прозрачности, смуглый и черноволосый. Поэтому девушки внимания на него не обращали. Совсем и никогда. А Бонькино глупое сердце жаждало любви и счастья, щуплое тельце хотело прижаться к теплым мягким женским прелестям, и буйное либидо все настоятельнее требовало настоящего головокружительного и сладкого секса, а не того суррогатного действа, совершаемого в гордом одиночестве, при помощи собственных рук и под неприличные фантазии. Сей бешеный темперамент достался парню в наследство от Симы, родной бабушки с маминой стороны, которая в свои пятьдесят с хвостиком (хвостик, правда, был очень длинный и пушистый) все еще кружила головы стареющим донжуанам, выжимая их до последней капли спермы. А вот у Боньки так не получалось. Женские головы если и кружились, то только от жалости к бедному хиленькому пареньку.       Пока же единственной отрадой были ночные посещения общежитского душа, где чистоплотный Бонька мог помыться, пофантазировать и получить какую-никакую разрядку и пусть не полноценный… но все же оргазм. Вот и сегодня, глубокой осенней ночью он тихонько пробирался по вымершему грязному коридору в сторону обшарпанных душевых, в надежде на скорое удовольствие.       В душе пахло застоявшейся грязной водой, сыростью и дешевым мылом. Было тихо и пусто. Бонька снял дурацкие очки, медленно разделся, подхватил мочалку, флакон с гелем для душа и, поеживаясь от холода, прошлепал к любимому дальнему отсеку. Почему-то архитекторы не позаботились о закрывающихся кабинках, практично решив, что низких кафельных стенок вполне достаточно для иллюзорного одиночества принимающих гигиенические процедуры постояльцев общаги. Теплая вода согревала, по помещению поплыл обожаемый Бонькой запах лимона, а мягкая мочалка плавно заскользили по телу, взбивая и размазывая ароматную пену, настраивая паренька на фантастично-романтичный лад.       И вот только Бонька расслабился и закрыл глаза, только забыл о проблемах и вспомнил о прекрасном и нежном создании Оленьке с параллельного курса, только разрешил себе обхватить пальцами напрягшийся член и несколько раз провести ими по стволу, обнажая головку, как вдруг… На его маленькую ладошку, ласкающую небольшое, но гордо стоящее достоинство опустилась чужая рука. А куда-то в макушку жарко выдохнули: — Маленький, я помогу! Бонька в ужасе замер, распахнул глаза и скосил их на свой пах. Его руку вместе с членом сжимала и поглаживала огромная, мужская, лопатообразная ладонь. К спине вдруг прижалось чье-то горячее, твердое тело, а на самопроизвольно выгнувшуюся от неизвестного удовольствия поясницу легло что-то большое и очень смущающее. Ой, мамочки! Сердечко забилось бешеным кроликом и рвануло на волю, выламывая ребра. Душа запела радостным фальцетом. Член отважно и благодарно дернулся навстречу наглому агрессору, заставляя Боньку сильнее толкаться в гостеприимную ладонь. А мозг… А мозг рационально, отдав бразды правления шокированному новыми волнительными ощущениями телу — самоудалился. Единственная и очень неудачная мысль родилась в пустой голове — вырваться и закричать. Но Боньке было так бесподобно хорошо, что «мысль» в срочном порядке преобразовалась, и «вырваться» вдруг превратилось в «прижаться теснее», а «закричать» сорвалось с пухлых губ томным, протяжным стоном. — Вот и умница! — хриплый голос заставил встать дыбом все волосы на маленьком щуплом тельце. Сопротивление, которого, собственно, даже и не наблюдалось, было вероломно сломлено. Чужая рука на Бонькином достоинстве начала ритмично двигаться. Вторая ладонь нечаянного товарища по шалостям в душе прошлась по груди, задевая соски и смывая густую пену, выводя экзотические узоры на впалом животе. По пояснице энергичнее заелозило тяжелое, бревноподобное и обжигающее «нечто». В Бонькину макушку засопели, тяжело и рвано дыша. Глазки Бонька снова закрыл, руками оперся о холодный мокрый кафель и отдался умелым действиям неизвестного партнера, которые дарили невозможное удовольствие и необходимое тепло, так давно мечтающему о подобном безобразии телу. Оргазмом накрыло внезапно, утопило в наслаждение и закрутило в вихре нереального кайфа. Откинувшись на широкую грудь, Бонька еще долго вздрагивал и повизгивал. Да! Самостоятельные проказы никогда не приносили такого запредельного восторга. Ноги подгибались, отказываясь держать хозяина, но сильные руки, обнимавшие его, упасть не дали, только прижали сильнее, а тягучие движения за спиной резко ускорились, а на спину Боньке словно огнем плеснуло. — Спасибо, маленький! — мягкий шепот снова окунул Боньку в сладостный кисельный дурман. Через пару долгих и несравнимых ни с чем минут нежных обнимашек, горячее тело отлипло от его спины, аккуратно прислонило Боньку к стеночке, поцеловало за ушком и, насвистывая что-то радостное, исчезло в соседнем помывочном отсеке.       Наскоро, не открывая глаз, проклиная свой темперамент и вынужденную девственность, Бонька смыл с себя последствия сегодняшнего похода в душевую и рванул к выходу. Знакомиться с человеком, подарившим ему первый совместный оргазм, он очень боялся, но все-таки не удержался и обернулся в дверях. Лучше бы Бонька этого не делал. Под теплыми струями, поигрывая мышцами, спиной к выходу стоял, намыливая голову, ужас четвертого этажа общежития № 6, гроза всех хулиганов и «плохих парней», мечта всех лиц женского пола от двенадцати и до бесконечности, спортивная звезда местного Университета, чемпион по вольной борьбе среди высших заведений края Василий Горячев! Он же — Змей. Собственной персоной. Как добрался до своей комнаты, не растеряв по пути банные принадлежности и одежду, как залез с головой под одеяло, Бонька не помнил. Вернувшийся мозг кипел, сбрасывая лишний пар в виде пошлых картинок, главным героем которых был Василий! Горячев! И надежды на то, что Бонька перепутал его с кем-то другим, просто не существовало. Даже не смотря на плохое зрение и выбившую его из нормальной колеи ситуацию. Татуировку Змея в универе знали все. И вот сегодня он увидел ее своими глазами. Антрацитовая змея, дважды обвившаяся вокруг крепкого, жилистого тела, голова которой лежала на левом плече Горячева, а хвост… Вот тут можно было опираться только на слухи, ведь чисто технически Боньке повезло увидеть только спину Василия, но в универе поговаривали, что хвост знаменитой татуировки Змея был наколот на его члене. Так что никакой ошибки не было, в душе Боньке отдрочил именно Горячев. И что теперь будет, маленький еврей не мог даже представить.

***

      Утром, сказавшись больным, абсолютно не выспавшийся, Бонька не пошел на учебу. Чем вызвал культурный шок у своих соседей по комнате. Никогда, еще ни разу за два года учебы он не пропустил лабораторную по мат.анализу. А вот сегодня… Ребята промолчали и пообещали поделиться конспектами нудных лекций. Оставшись один, Бонька забился в угол кровати и начал думать. В результате тяжких дум, на следующий день в универ… он тоже не пошел. Просто испугался неправильности всего случившегося, воображаемого осуждения окружающих и их непонимания, а главное — самого яркого и мощного оргазма в своей жизни, который ему подарили руки другого парня. Бонька не понимал, что же все-таки произошло в душе. Грязный розыгрыш? Глупый и обидный спор? Подлая насмешка! Или?.. Вот это «или…» и не давало покоя, заставляя сладко сжиматься сердечко и рождая призрачную надежду в тоскующей душе. На горизонте замаячило гадкое слово «гей». Бонька действительно боялся. Воспаленное воображение рисовало картины, одна страшнее другой; пошлые смешки за спиной, шипящее «пидор» сквозь зубы от однокурсников. Поэтому ничего лучше, чем прятаться под одеялом паренек пока не придумал. А еще Бонька поклялся сам себе, что больше никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах больше в общежитские душевые он не пойдет. В понедельник в универ идти все-таки пришлось. Пропустить контрольную по высшей математике было настоящим самоубийством. Прячась за широкой спиной соседа по комнате и одногруппника Андрея, зажмурившись от страха, Бонька просочился в аудиторию, каждую секунду ожидая злого смеха. Но… Все было как всегда. Его просто не замечали. Никто не тыкал в него пальцем, никто не перешептывался, ехидно глядя ему в след. И даже не совсем доброе «эй, ботан, дай списать» было так знакомо и привычно. Похоже, грызущим гранит науки сверстникам было совсем не до его маленькой, непотребной тайны. Бонька потихоньку расслабился, выдохнул и снова начал стеснительно улыбаться. Жизнь пошла своим чередом. Универ — общага, общага — универ — библиотека. Вот только завидев в коридорах альма-матер или общежития фигуру Змея, боязливой мышкой Бонька прятался на чужие спины, монументальные колонны или просто «за угол». Встретиться снова с Горячевым ему было безумно ссыкотно.

***

Исполняя данное самому себе глупое обещание, уже неделю Бонька не посещал душевые, но привычная к регулярным гигиеническим процедурам тушка требовала чистоты. Голова чесалась, одежка неприлично липла к телу, а надевать чистые трусы уже не было никакого смысла и радости. Промучившись еще пару дней, Бонька все-таки принял волевое решение — помыться; как всегда поздно ночью, быстро и без лишних развлечений. Только помыться. Вся общага уже давно спала, пугая кравшегося по коридору Боньку могучими всхрапами. В душевых было холодно и печально, капала вода. Бонька быстро разделся, прошмыгнул к ближайшему стояку и с наслаждением включил воду. Ему хватило пяти минут, чтобы до блеска отмыть непослушные космы и до скрипа — смуглую кожу. Аккуратно собрав все флакончики и мочалки в специальный мешочек, Бонька удовлетворенно вздохнул, повернулся к выходу и… замер. В дверях, блестя сощуренными глазами и игриво поглаживая хвост (!) своей татуировки стоял абсолютно голый Вася-Змей. Институтская молва не ошиблась ни разу. И сейчас Бонька убедился в этом лично. И опять собственными глазами. «Хвост» татуировки был длинным, толстым и… очень красивым. — Привет, маленький! — Змей плавно шагнул в помещение. Бонька медленно отступил назад, завороженно рассматривая и Васю, и его татуировку. От хвоста до раздвоенного языка рисованного пресмыкающегося и обратно. — А я скучал! — Еще пара скользящих движений и Горячев застыл почти вплотную к оцепеневшему пареньку, протянул свободную руку и погладил пальцами по гладкой, еще не знавшей бритвы скуле. Словно очнувшись, Бонька рванулся назад, поскользнулся на мокром полу и начал заваливаться на спину. Упасть ему не дали горячие объятия. — Как тебя зовут? Мягкие губы обволакивающим теплом прошлись по быстро краснеющим ушкам. Сильные руки ласково сжали и огладили тающее от удовольствия маленькое тело. Сердце заполошно скакнуло в груди, и… Бонька чуть не умер. От такого неожиданного счастья. От дикого желания. И от стыда. — Боня, — застенчиво выдохнул парень, теперь уже даже не думая убегать или сопротивляться. — Конфетка! — облизнулся Змей-искуситель и прижался горячим ртом к Бонькиным обветренным губам. Мир в глазах Боньки завертелся безумной каруселью, а потом рассыпался хрустальными осколками. Как же хорошо! Сейчас он был готов отдать Васе все и вся. Продать или подарить Родину, любимую математику, родную мать и бабушку. Оптом и в розницу. Охреневший от происходящего, перегруженный эмоциями мозг снова предал хозяина и вырубился. А тело стремительно растекалось счастливой, безмозглой сопливой лужицей в чужих руках. — Маленький! — продолжал сладкую пытку Горячев, уже давно и нагло изучающий Бонькину анатомию, качество кожного покрова и размеры органов половой принадлежности, — такой сладкий, такой красивый! Приятные слова обжигали, заставляя что-то судорожно сжиматься внутри. — Ах! — выстонал «конфетка», когда ему разрешили дышать. И… — Ох! — когда в плену ласковых рук оказался его небольшой член и подтянувшаяся мошонка. А когда Змей сжал в широкой ладони сразу оба их достоинства, Бонька совсем потерялся во времени и пространстве. Чувствительность повышалась в арифметической прогрессии. Возбуждение — в геометрической. Не в силах отвести глаз от волшебного зрелища исчезающих и появляющихся в Васиной руке двух налившихся желанием члена, Бонька просто дурел от наслаждения. И снова оргазм обрушился неожиданно и мощно, единым залпом из двух стволов. И снова Бонька повис на партнере, не в силах держаться на разъезжающихся ногах. Змей подхватил безвольное тельце и прижал к груди, мурлыкая во влажные темные волосы что-то пошлое и совсем неинтеллигентное. Очнулся Бонька уже в раздевалке, удобно устроившись на коленях у Горячева. Его снова гладили по лохматой голове, прижимали к широкой груди и шептали, шептали на ушко такие слова, от которых становилось так жарко (в холодном помещении!) и сладко. Бонька робко взглянул на Змея и просто утонул в теплых карих глазах, опять испугался, дернулся и чуть не свалился на пол. И снова его поймали. И вернули на законное место. Маленькой, голой ботанской жопкой на мускулистые бедра самого крутого парня универа. — Да, что же ты пугливый-то такой, — ласково проворчал Васька, — словно девственница в вагоне с дембелями. Бонька зарделся и стыдливо уткнулся Горячеву в плечо, прямо в морду татуированного змея. Васька недоверчиво прикоснулся к узкой спине и провел пальцами по подрагивающей пояснице. — Что? Правда?! — удивленно выдохнул в пахнущую лимоном макушку. Прижал, обнял и затискал, одаривая жарким восторгом. — И как это наши местные кобели такое чудо не заметили? Боньке было откровенно наплевать на каких-то там собак и на чьи-то проблемы со зрением, о которых сейчас говорил Васька. Гораздо больше его волновали крепкие объятия и теплое тело, ласковые губы и добрый взгляд. А еще мягкий шепот и чудесные слова, адресованные ему — никому ненужному мелкому пацану. Горячев говорил много, не забывая трогать, гладить, тискать и сжимать. Маленький, сладкий ротик. Хорошенький. Чудесная попка… Глазки — карамель. А Бонька плавился и вжимался все сильнее, переполненный сказочным счастьем. — Давай встречаться? — выдал напоследок Змей, повернул Бонькино лицо к себе за подбородок и заглянул в близорукие наивные глаза. Мозг на мгновение завис, а потом в срочном порядке просчитав все перспективы, бонусы, минусы и плюсы столь щедрого предложения — резво согласился. Тело и душа уже давно были согласны на все и в неограниченных количествах. — Да-давай, — кивнул Бонька растрепанной головой. — Вот и хорошо! — Снова прижал его к себе Васька, облегченно выдыхая. — Только я не пидор! — неожиданно даже для самого себя вякнул Бонька и испуганно зажмурился, вдруг Змей обидится и передумает. Но Горячев только улыбнулся, зарываясь носом в темную шевелюру: — Я тоже… не пидор! Да гори оно все синим пламенем. Бонька застенчиво обнял Змея, доверчиво положил голову на сильное плечо и блаженно засопел. Он хотел быть счастливым и любимым. И совсем не важно, как и с кем, и сколько ему потом придется за это заплатить. В этот раз путь из душевых в комнату Бонька запомнил, наверное, навсегда. Его спиной Горячев обтер практически все стены темного коридора, целуя и нежа. Особенно тщательно, до блеска была надраена дверь Бонькиной комнаты. Змей все никак не мог отлипнуть от мелкого тела, а Боне так не хотелось его отпускать. — Придешь, завтра ночью в душевые? — прожигал его бешеным, враз помутневшим взглядом Васька, аккуратно сжимая тощую жопку и настырно ныряя любопытными пальцами между ягодиц. Дураком Бонька никогда не был, и даже при отсутствии практического сексуального опыта прекрасно понимал, чем и как ему грозит завтрашнее свидание. — Да, — храбро ответил Бонька, пообещав себе изучить возникший так неожиданно вопрос. Хотя бы теоретически. И как можно скорее. — Ну, тогда спокойной ночи! — Змей наконец-то отступил в сторону. — Я буду ждать. — Я приду, — пообещал Бонька, в первую очередь себе. — Спокойной ночи! Шмыгнув в спасительную темноту комнаты, он забрался под одеяло и под сладкие воспоминания и дивные мечты незаметно уснул. ***