Кто ты, Элиас Миллер?

Из пореза на левой щеке капала кровь, грозясь запачкать белоснежную рубашку Эстер, но ей было все равно. Кончиками пальцев, почти невесомо, она коснулась кожи вокруг пореза, и тут же одернула, так как не хотела причинять лишней боли. Многочисленные ссадины покрывали теперь, кажется, такое беззащитное тело Анджея, который едва заметно морщился от неприятных ощущений, неизбежных при тщательной обработке последствий драки. - Ай, - лицо юноши скривилось в болезненной гримасе. - Извини, - прошептала девушка, отодвинув аптечку в сторону. Ее взгляд оценивающе скользил сначала по телу, а затем и по лицу Анджея. – Дурак ты, Ковальски. Рыжий сверкнул глазами, но не издал больше ни звука. Он все еще был зол. Зол, в первую очередь, на себя, но убить кучку болванов, покусившихся едва ли не на святое, ему хотелось не меньше чем тогда, когда он полез в драку. - Какого хрена ты полез драться? Из-за Холли? - А ты что сделала бы на моем месте? – Анджей поджал губы. - Не знаю, Ковальски, но… По крайней мере, не лезла бы на рожон. Их много, а ты один. Позвал бы меня на худой конец, все равно терять нечего. Репутации в этом захолустье никакой нет, а так… повеселилась бы хотя бы, ну, - губы Эстер растягиваются в улыбке, наблюдая за неоднозначной реакцией Анджея на свои слова. – Реально не стоило. Хочешь, я набью им морды завтра? Анджей покачал головой: не то это был знак, мол, не надо, Ротшильд, тебе и так хватает стекла в жизни, не то это просто завуалированное осуждение. Эстер Ротшильд все еще серая мышь, все еще тупая новенькая, недостойная даже признания младшеклассников-имбецилов. Она не нравится Элиасу Миллеру, а значит самый главный повод ненавидеть ее всей школой уже есть. Все же, третий месяц в этой дыре не принес ей ничего кроме разочарования, а просить родителей забрать ее отсюда – это признание собственного поражения. Кроха-городок только и мог похвастаться тем, что на его окраине построена эта дурацкая частная школа, большая – нет, неприлично огромная – часть которой состоит из тех, кто к этому населенному пункту не имеет никакого отношения. Богатые родители пихают сюда своих детей, чтобы те ненароком не испортились в атмосфере большого города. Кто ж знал, что здесь все изначально уже достаточно испорченные. Дурной пример заразен, как говорится. Четыре года – и ваш ребенок не только не научится самостоятельности и хорошим манерам, но и приобретет дурные привычки и разучится ориентироваться в пространстве и времени. Это место забирает у всех все самое лучшее, а на выходе… А на выходе получаются вот такие Элиасы Миллеры и тупоголовые его копии. - Тебе повезло, что Холли не учится в этой дыре. Повезло, что она местная, - озвучивает свои мысли по этому поводу Эстер. – Вообще-то… Я хотела бы жить в пансионате, а то надоело слушать проповеди тетушки о важности моральных ценностей. - Так скажи родителям. Ты у них и так редко просишь что-либо, они поймут, - Анджей надел черный пуловер и не без гримас боли встал с довольно скрипучей кровати. – Или просто подойди завтра к кому-нибудь из руководства и скажи: «Я, Эстер Киндж Ротшильд, готова выслушивать круглосуточные сплетни ровесниц о мальчиках, выдержу любые унижения, а также выстою очередь в душевую по утрам, только спасите меня от моей ненормальной тетки-миссионерки.» - Тебе смешно, а для меня это уже реально становится ежедневной мантрой, - Эстер не сдерживается и ухмыляется, выражение лица у нее при этом такое ядовитое, что по нему невооруженным глазом видно – эту девочку мучают дома. – Хорошо, хоть не в выпускном классе. Мозги выносили бы по полной программе еще и в школе, я бы свихнулась. Эстер без зазрения совести занимает всю кровать Анджея и пялится в идеально белый потолок – и в пансионате, и в школе каждое лето делают косметический ремонт на средства родителей, которые зациклены на том, чтобы их чада росли только на лучших условиях. Фанатики. - Я бы на твоем месте, Анджей. Уехала бы домой… Попросила бы забрать отсюда… - У меня в отличие от тебя нет особых поводов хотеть сменить обстановку, - Анджей говорит с ней из-за импровизированной стенки, которая на самом деле дверца шкафа. Переодевается, видимо. – И вообще, Ротшильд, завтра понедельник. Ну, технически, уже сегодня… Неважно. Сейчас почти три часа ночи, а ты не дома. Вопрос: не боишься выговора от тетки? - Скажу ей, что ночевала у того рыжего парня на байке, чтобы ее хватил удар. Как тебе такая идея? - Эстер отворачивается к стенке и накрывается мягким пуховым одеялом, и только после этого стягивает с себя джинсы и аккуратно складывает их у подножия кровати. - Она убьет меня и вывезет тело в лес, на корм шакалам и прочей живности… Эй! Ты что, реально собралась ночевать здесь? - А ты против? – Ротшильд демонстративно зевает и потягивается. – Или боишься, что соседушка по утру будет нехорошего мнения о нас? - Нет, но… - Анджей Ковальски подрался за деревенскую девочку, и в ту же ночь пригрел у себя «очкастую». О, нет… Это же такой удар по репутации. Что ж, наверное, ты прав. Мне стоит поехать домой и устроить театр для своей ультраправой тетушки, - девушка закивала головой и даже сделала вид, что тянется к джинсам, чтобы надеть их и оставить беднягу Ковальски один на один со своими ранами и безграничной любви к Холли Рубински. Анджей вновь качает головой в странном, неоднозначном жесте – это реально может значить все, что угодно, а спросить язык не повернется ни у одного более-менее тактичного человека. О таких вещах в лоб не спрашивают, конечно. Он молча достает из шкафа еще один плед, нечто вроде походной крохи-подушки и старую простынь, предназначенную скорее для внезапных пикников, чем для сна, а дальше не спускает укоризненного взгляда с подруги, которая так нагло устроилась в его кровати, пока он вынужден обустраивать себе постель на полу. - Спокойной ночи, Ротшильд. Молись о добром утре и легком пробуждении, - бурчит Анджей, но уже через минуту мирно сопит в преддверии новой учебной недели.