Кто ты, Элиас Миллер?

Опустошенное ранним утром, сознание Эстер не успевало впитывать в себя всю ту информацию, которую пыталась вбить ей любимая тетушка. Она все говорила и говорила без передышки, так как была очень взволнована и напугана. Она грозилась позвонить ее родителям и все рассказать, причитала о том, как нынешняя молодежь испорчена и избалована, а Эстер позволяет себе слишком много, что ей никогда не достичь тех успехов, которых смиренно ждут от нее родители, если она будет вести себя таким образом. А все потому, что примерная-девочка-отличница-скромница-и-умница вчера вернулась поздно. К полуночи. Эста старалась пропускать неуместные замечания родственницы мимо ушей, чтобы ненароком не ответить ей чем-нибудь «непристойным» или «из ряда вон выходящим». Старшая сестра ее матери была набожна и излишне консервативна, и словно застряла в непонятном никому мире. Ее поведение иногда граничило с безумием, что не могло не раздражать Эстер, но она изо всех сил старалась относиться к ней с пониманием и некой снисходительностью, ведь ей жить у нее в доме еще, как минимум, до конца года, а выбора у нее, ожидаемо, не было. Желание подкрепиться перед тем, как уйти из дома, напрочь пропало спустя еще несколько минут лекции от тети, поэтому Эстер поспешила встать из-за стола и, сославшись на то, что вот-вот опоздает, спешно поднялась к себе в комнату. — Ротшильд, ты ведь не собираешься меня бросить в самый последний момент? — раздался знакомый голос в ее комнате, не успела она закрыть за собой дверь. Она бы испугалась от неожиданности, не знай, что в единственное окно в комнате можно легко проникнуть, только бы иметь некоторую физическую подготовку и соответствующую ловкость. Ну, и наглость, конечно. А все это, конечно, было присуще только одному ее знакомому — Анджею Ковальски. — Разумеется нет, — Эстер приветливо улыбнулась. — И тебе доброе утро, Энджи, — поприветствовала она. Анджей был ее едва ли не единственным другом во всей школе и во всем городе тоже. Ему было совершенно все равно на отношение школьной «элиты» к Эстер и другим аутсайдерам среди старшеклассников, но сам он при этом не был из их числа. К нему относились с долей должного уважения, но не без подозрения и осторожности, так как Анджей все же был странноват и слишком необычен для консервативного, не приемлющего никаких нововведений общества города и даже старшей школы, где они учились. Его не причисляли ни к «элите», ни к «аутсайдерам», о нем не ходило сплетен и слухов, соответственно его можно было назвать едва ли не самым счастливым студентом. Его родители были состоятельны, его имя имело определенный вес в узких кругах, а средняя успеваемость и мирное поведение в стенах школы не давали учителям повода говорить и думать о нем плохо. Эдакая золотая середина, до которой никому не было дела. — Не забудь взять с собой экземпляр книги, — он указал на томик «Американской трагедии», что мирно покоился на прикроватной тумбе. — И очки надень, так ты выглядишь как каноничный ботаник, — на полном серьезе заявил юноша, переместившись с подоконника на кровать Эстер. Это воскресное утро определенно становилось лучше, чем предполагалось после тирады ее тетушки о поведении юной Ротшильд и ее ужасном поведении. Эста была уверена в том, что она непременно позвонит матери и выскажет ей, как плохо она воспитала свою дочь, что она совсем «от рук отбилась». Типичная тетя. — Может, позавтракаем где-нибудь? Иначе я могу и грохнуться в обморок в середине дня без дозы кофеина. — А что случилось? Ты же обычно дома завтракаешь, разве нет? — Анджей уже растянулся во весь рост на ее кровати, не посчитав нужным снять обувь. — Тетушка постаралась отбить у меня всякий аппетит, — хмыкнула Эстер, собирая рюкзак и попутно вспоминая, что ей может стать жизненно необходимо вне дома. — Из-за вчерашнего, — добавила она. Как только сборы Ротшильд закончились, Анджей вышел оттуда, откуда и пришел, а Эстер закрыла за ним окно, задернула шторы и вышла из дома, попрощавшись с тетей и условившись вернуться не позже девяти вечера. Она была совершенно уверена в том, что родственница непременно будет следить за временем и даже потрудиться выйти в прихожую, чтобы встретить племянницу и убедиться в том, что ее состояние отвечает всем критериям нормального. Встретившись в конце улицы (так как тетушка не одобряла общения Эстер с «проходимцами» вроде Анджея), подростки еще некоторое время шли в полном, но не напрягающем молчании, до тех пор, пока не дошли до припаркованного в тени мотоцикла Ковальски. — Все-таки, чудаковатая у тебя тетушка, — изрек Анджей, и они почти сразу же двинулись в сторону центра города, где была сконцентрирована почти вся инфраструктура, включая развлечение для немногочисленной молодежи. Эстер любила передвигаться на мотоцикле друга, потому как нигде больше не чувствовала эту окрыляющую свободу и мощный прилив адреналина. Анджею неведома была осторожность или предусмотрительность в действиях, поэтому он ездил так безрассудно, как нельзя было ездить ни одному байкеру, который хоть немного заботился о своем здоровье или, по крайней мере, имел чувство самосохранения. Эстер была искренне привязана к Анджею и очень благодарна за все, что он делает для нее. Резкий поворот — и она сильнее прижалась к нему, обвив руками его талию, и с присущей ей иногда нежностью подумала о том, что давно бы уехала домой, к родителям, если бы не Анджей Ковальски, что стал ей практически семьей за столь короткое время. Пухлые губы Холли казались мертвенно бледными, будто ее мучала какая-нибудь болезнь или ей, например, было очень холодно, но сияющие ярко-зеленые глаза и счастливая, мечтательная улыбка говорили как раз об обратном. Сейчас девушка о чем-то негромко, но от этого не менее весело щебетала двум своим друзьям, которые с заразительным энтузиазмом слушали и впитывали в себя все, о чем она говорила, заражались ее эмоциями и проникались атмосферой ее рассказа. Время от времени она прерывалась, чтобы глотнуть немного ароматного кофе, но всегда продолжала так, будто этой минутной паузы и не было, поэтому весь ее монолог казался целостным и по-прежнему увлекательным. Холли Рубински — душа компании, но не заводила; она была именно «душой», так как все ее слова и поступки были необычайно проникновенны, добры и несли в себе тепло. Она была из тех, о ком говорили «и мухи не обидит», но была сильна духом и телом, могла постоять за себя и своих близких. Ее светлые волосы искрились на послеполуденном солнце, она была похожа на чудо, посланное с небес, однако оставалась обычной земной девушкой, которая смеялась, что-то рассказывала и снова смеялась. — Ты что, меня сфотографировал? — смутилась она. Щеки ее порозовели, а глаза заблестели то ли от любопытства, то ли от смятения. — Анджей? Другая девушка, тоже сидевшая за столом, не постеснялась заглянуть в телефон парню, что мгновением позже вызвало у нее улыбку. — Представь себе, — ответила Эстер, так как была уверена в том, что Анджей не скажет ни слова, пока не отредактирует фото как следует, чтобы показать конечный результат. — Ты только не злись, он творит искусство, — предупредила она, хотя прекрасно знала, что Холли не станет истерить и силой пытаться вырвать телефон из рук парня. Они познакомились в литературном клубе, где раз в неделю собирались люди со всего города — разных полов, возрастов, убеждений и социальных принадлежностей. Точнее, Эстер с Холли познакомились благодаря Анджею, так как последний посещает клуб немного дольше чем Эстер, а Холли и вовсе является чуть ли не старожилом и завсегдатаем этого мирного местечка. Девушки сразу понравились друг другу и были совершенно не против того, чтобы проводить выходные в приятном обществе друг друга, обсуждая прочитанные книги, запавшие в душу стихи или затронувшую сердце музыку. Холли была намного чувствительнее и романтичнее Эстер, давящая реальность не обрезала крыльев для полета к самым возвышенным ее мечтам, и для нее не существовало несбыточных желаний. В ней было полно энергии, но она не била ключом, раздражая окружающих, а равномерно шла как бы изнутри, притягивая к ней таких же светлых и добрых по натуре людей. Анджей однажды сказал Эстер, что Холли как будто живет в совершенно другой вселенной, и поэтому он считает, что она и есть воплощение его музы, которой ему так не хватало в последнее время. — Вот, — Ковальски протянул телефон девушкам, чтобы обе могли посмотреть на результат его пятиминутной работы в редакторе. — Не это ли лучшее, что я когда-либо делал в «Snapseed» *? — добавил он с гримасой удовольствия на лице. Щеки Холли залились краской от смущения, как только она рассмотрела сделанное фото. Как же она непривычно красива на этом фото! Эстер подметила, что Анджей поймал идеальный момент и мастерски управился с коррекцией цвета, что сделало фото еще более живым и ярким. Холли улыбалась, солнечный свет ласкал ее лицо, шею и руки, белокурые волосы, собранные в небрежный пучок, выглядели так естественно, но самое главное — ярко-зеленые глаза были полны искренней радости и любви к настоящему моменту. И все это ощущалось на обычном фотоснимке, сделанном на телефон. Холли была по-настоящему красива, и Анджей смог показать ей это всего лишь одним случайным фото. — С-спасибо, Анджей, — выдавила из себя все еще смущенная девушка. — Это так красиво. — Да ладно тебе, чего ты так раскраснелась? — рассмеялся Ковальски, вернув телефон себе. — Я скину эту фотографию тебе на почту, как только загружу ее в свой профиль на «Instagram». Конечно, если ты не против. Рубински лишь кивнула головой, но еще некоторое время она сидела со смущенной улыбкой на лице, все еще приятно потрясенная тем, что сотворил с ней Анджей Ковальски. И ничто, казалось, не могло нарушить сложившуюся идиллию — трое друзей, мирно болтающие в кофейне, непривычно солнечная погода для конца октября и нежный аромат кофе, витающий в воздухе. Если бы не ветка комментариев, появившихся спустя полчаса под фото Холли в профиле Анджея. «Было бы неплохо пополнить свою коллекцию этой соской.» «ага, думаю, Элиасу бы понравилась» «ха, могу поспорить, что она из тех простушек, что со временем становятся теми еще шкурами!» «Эй, Анджей! Не подкинешь нам ее номерок?» Как только Анджей увидел эти омерзительные комментарии под фото, его лицо помрачнело, а губы сжались в тонкую полоску от переполнявшей его злости. Комментаторами, конечно, оказались его старшеклассники с их с Эстер школы — те, что не имели ни капли совести и были лишены чувства собственного достоинства, хвостики и подпевалы Элиаса Миллера и его приближенных, похотливые болваны. Фото было немедленно удалено, а девушки были молча удивлены резкой сменой настроения Анджея, однако ни Эстер, ни Холли не задавали вопросов. Было решено, что воскресная посиделка закончена, и можно расходиться по домам. Эстер поспешила заверить подругу в том, что в смене настроения Анджея ее вины точно нет и что, возможно, это вызвано неприятным сообщением от его родителей, с которыми у него были не самые ровные отношения. Холли это немного успокоило, но все же она была обеспокоена состоянием друга и пообещала себе написать ему поздно вечером, чтобы удостовериться в том, что все пришло в норму. — Расскажи мне обо всем, когда посчитаешь нужным, — сказала Эстер в свою очередь и махнула Анджею на прощание, когда тот подвез ее домой, не проронив по пути ни слова. — Или приходи, мои окна всегда открыты для тебя. — Увидимся, — коротко попрощался Ковальски и уехал, оставив девушку наедине со своими мыслями. Эстер вернулась домой гораздо раньше условленных с тетей девяти часов вечера, чем, однако, не застала тетушку врасплох. Она сидела в гостиной у окна, время от времени поглядывая на улицу, чтобы застать приход племянницы момент в момент. Ротшильд совсем не была удивлена странноватым поведением родственницы, но ей вдруг даже стало понятно, зачем ей нужна была столь пристальная слежка за проезжей частью. Во-первых, чтобы непременно отчитать непутевую, безнравственную племянницу за катание на мотоцикле с каким-то «подозрительным» парнем. Тете не понравилось, что Эстер, будучи пассажиркой, была вынуждена крепко обнимать чужого юношу (!) за талию и прижиматься к его телу. Во-вторых, чтобы вовремя подготовить ужин и накрыть на стол, за которым она могла бы хорошенечко «вправить ей мозги» и заодно продолжить утреннюю мантру о ее легкомысленном поведении, невнимательности сестры к воспитанию дочери и о том, какой все-таки девушкой должна быть Эстер Ротшильд. Эстер, конечно, всем сердцем любила тетю, но иногда ее поведение и нравоучения доходили до абсурда, поэтому в такие моменты приходилось прибегать к полному игнорированию происходящего. Почему-то Эстер вдруг вспомнилась набожная, консервативная и при этом очень бедная семья главного героя из недавно прочитанной "Американской трагедии", и теперь она вдруг поняла, почему юному Клайду Грифитсу так хотелось бежать из дому подальше. С этими мыслями она погрузилась в глубокое раздумье, которое только облегчило задачу с игнорированием слов тетушки. Она не могла не думать об Анджее Ковальски, Холли Рубински и какого-то черта об Элиасе Миллере.