Волхв

      В аэропорту меня встретил человек из школьного отдела кадров. С начала мне показалось это странным, но он сказал, что это входило в его прямые обязанности, – встречать иностранных преподавателей и рассказывать им о местной жизни. Он сказал, что первым делом мы поедем в школу, чтобы подписать необходимые документы, так как это совершенно безотлагательное дело; а мои вещи доставят в дом, который будет для меня пристанищем. Я не был доволен подобным планом, потому что за время перелёта сильно устал и хотел отдохнуть, но моё мнение в расчёт не бралось. Единственное, что мне удалось, – это уговорить Димитрия, моего "экскурсовода", заехать по дороге в магазин, потому что сил возвращаться в город у меня не будет. Он согласился.

***

– А это Ваш кабинет, – сказал Димитрий и открыл дверь совершенно обычного школьного кабинета, разве что отличающегося портретами знаменитых композиторов на стенах. – Дети у нас спокойные, коллектив приятный: так что считайте, что вам повезло. Освоитесь со временем.       Мимо кабинета проходили дети и с любопытством заглядывали, желая узнать, кто у них будет вести уроки музыки. – Прошлый преподаватель уволился больше полугода назад, словом он жил там, где и Вы. Никто толком не знает, в чём была причина. Он просто пришёл и принёс заявление об увольнении, даже не хотел ничего объяснять. На следующий день после увольнения его уже и в городе не было. Странный он был, если честно, но дети его любили, – он пожал плечами. – Что ж, ключ Ваш, – он протянул мне ключ от кабинета. – Теперь мы можем ехать в Ваш дом.       Мы вышли из кабинета и направились по полупустым коридорам к стоянке, где нас ждал автомобиль Димитрия.       По дороге он рассказал, что дом, в котором я буду жить довольно-таки большой и разделён на две половины: одна принадлежала школе, а вторая обычным людям. Как так могло произойти, он не знал, но сказал, что я могу уточнить это у жильцов, если станет любопытно. Мне любопытно не было, но я надеялся, что соседи будут людьми приятными.       Ехать оказалось недалёко, около десяти минут. Но там, где заканчивалась дорога, начиналась тропинка, ведущая на возвышенность. Тропа изгибалась, камни сыпались из под ног, жара давила на голову, – и всё это вело к равнине, с которой можно было наблюдать на плещущееся море, которое ровной гладью упиралось в горизонт. Мы же шли в противоположную сторону от моря, в которой располагался чудный дом, окружённый апельсиновыми деревьями. Меж деревьев, в тени, находилась беседка с розовыми кустами у подножия. – Кто же это идёт? Димитрий! Давненько мы не виделись. Здравствуй, – подал голос поджарый мужчина лет сорока, который стоял на открытой террасе, облокотившись на ограду. – Добрый вечер! Я к вам снова жильца привёл, – ответил Димитрий. – Знакомьтесь, Стефан – это Морис, Морис – это Стефан, – представил он нас друг другу.       Мы кротко кивнули друг другу в знак приветствия. – Вещи уже привезли? – продолжил Димитрий. – Да, уже занесли в дом. – Замечательно. Теперь я могу оставить Вас, – обратился он ко мне, – а Морис покажет Вам дом. Надеюсь, дорогу до школы Вы запомнили. – Да, конечно. До свидания. – Тогда ждём Вас завтра. Прощайте.       Димитрий начал удаляться, а я решил ознакомиться с домом. – Пройдёмте. – Конечно.       Мы прошли в дом. Он начинался с веранды, которая вела к двум дверям по обеим сторонам; мы прошли к левой, и Морис пояснил, что правая сторона принадлежит ему, а веранда является общим помещением, в котором обычно проводят вечера за разговорами или играми. Открыв дверь, мы попали в гостиную, которая представляла проходную комнату и вела в столовую, кухню и на второй этаж; также я заметил в этой комнате свои вещи. Морис сказал, что с кухней я и так разберусь. Рассказал, что на втором этаже находятся две спальни, ванная комната и выход на совмещённый балкон; на третьем этаже было пустое помещение, которое обычно использовали в качестве кабинета или для хранения ненужных вещей. Морис закончил на этом свою экскурсию и сказал, что ему нужно идти, так как у него важные дела. Я поблагодарил его, после чего он удалился.       Я отнёс продукты, которые купил ещё по дороге к школе, на кухню и решил, что необходимо принять душ после такой утомительной дороги.       После распаковки своих вещей, благо которых было совсем немного, я направился в душ.       Идти на вечерние посиделки мне не хотелось, поэтому приняв прохладный душ и поужинав, я поставил будильник и отправился спать, как никак завтра меня ждал первый рабочий день.

***

      Дети внимательно слушали мою лекцию и записывали всё, что необходимо. Периодически я задавал им вопросы, на которые они отвечали, что не могло не радовать меня, и я согласился с Димитрием: дети и впрямь были умны. Должно быть, прошлый преподаватель был хорош в своём деле, поэтому мне хотелось так же проявить себя.       Под конец дня ко мне зашёл Димитрий, чтобы узнать, как прошёл мой первый день и как я устроился в доме. Я рассказал, как легко было работать с детьми, и что быстро привыкну к школе; про обстановку в доме мне рассказывать было нечего, так как с соседями я толком пообщаться не успел, но сказал, что сам дом и сад довольно вдохновляющие. Его мой ответ удовлетворил.       Мы пошли в сторону выхода, и он предложил довезти меня, на что я отказался. Димитрий сказал, что мне стоит приобрести велосипед, и я согласился с этой идеей. На этом мы распрощались.       Я пошёл по знакомой дорожке, осматривая окружающий пейзаж. Погода была чудесная для сентября; наверное, мне так казалось из-за того, что я никогда не бывал в это время в южных странах, а на севере в это время уже были холода и дожди. Здесь же слабый южный ветер ворошил листья, а не срывал их, что было для меня в диковину. Я проходил мимо деревьев оливы и апельсинов, ещё незрелых, но не менее завораживающих своей непохожестью на привычные мне ели и сосны; они были такие низкие и аккуратные, увешанные плодами, словно ненастоящие. Весь пейзаж казался ненастоящим, а вышедшем из-под кисти художника. Остановившись на тропе, поднимающейся в гору, я наблюдал за морем. Волны лениво бились о берег, солнце было уже невысоко от горизонта и собиралось спрятаться за него; а я смотрел и не мог подобрать слов, чтобы описать эту красоту. Тогда я понял, что влюбился в это место, но всё равно скучал по дому.       С размышлениями о том, что на время отпуска было бы неплохо поехать к родителям, я не заметил, как дошёл до дома. Тишину разрушали трели птиц и стрекотание цикад. Хотелось развалиться под этими апельсиновыми деревьями и ждать заката, но Морис бы только рассмеялся, если бы увидел такое; я улыбнулся своим мыслям.       Проходя мимо беседки, я услышал тихое пение. "Наверное, Морис", – подумал я. Но голос был тонкий и мелодичный, совсем не такой, как у Мориса. Мне стало любопытно, кто являлся обладателем такого голоса. Я направился в сторону беседки и заметил, как кто-то, не обращая на меня ни малейшего внимания, увлечённо поливал розы и мурлыкал себе под нос какую-то песню. Я подошёл ближе и не знал, как привлечь к себе внимание этого молодого человека в лёгком белом костюме. Его чёрные волосы доходили до плеч и закрывали юное лицо, которое мне хотелось увидеть. Я словно оцепенел, слушая его пение, и, как мне показалось, пел он на греческом. Этого языка я не знал, поэтому это только добавляло загадочности в его образ; сам я даже в школе преподавал на английском. – Брайан, ужин уже готов, – неожиданно прозвучал голос Мориса со стороны дома. – Стефан, добрый вечер. – Добрый вечер, – ответил я ему.       Юноша, Брайан, лишь поставил лейку рядом с кустами и направился в дом. Я заметил крохотную улыбку на его губах, когда он проходил мимо меня, но при этом ничего не сказал. Я предположил, что он робкий и ни за что не заговорит со мной. И эта робость стала неотъемлемой частью его образа в моей голове. – Приходите вечером на террасу. Сыграем в шахматы, – обратился ко мне Морис. – Непременно приду, – пообещал я. Не то чтобы мне хотелось сыграть пару партий, но было любопытно узнать, кто этот Брайан.       Они удалились в свою часть дома, после чего я отправился к себе.       Отужинав я подумал, когда мне стоит идти на веранду. Мне не хотелось приходить слишком рано и выставлять себя дураком, жаждущим встречи, но и выходить слишком поздно казалось грубым. Для начала я решил выйти через час, и если их там не окажется, то вернуться позже. Пока этот час не прошёл, я решил поиграть на гитаре, откладывая на потом составление планов по работе.

***

      Я волновался, как мальчишка, стоя у двери. Почему-то одна мысль о том, что я сейчас его увижу душила меня и заставляла меня оцепенеть. "Сейчас раскроется тайна его личности!" – думал я, даже не представляя, что это только начало истории и мне ещё многое предстоит узнать.       Собравшись с силами, я открыл эту треклятую дверь и вышел на веранду. Морис, сидя за столом, на котором располагалась шахматная доска, с расставленными фигурами, читал газету. Услышав звук закрывающейся двери, он оторвался от чтения и поднял на меня взгляд. Юноши здесь не было. – Друг мой, Вы всё-таки решили провести со мной время, – радостно произнёс он. – Да. Сидеть в одиночестве мне показалось грустным занятием, – я постарался ответить ему тем же, но по правде сказать был разочарован. – И правильно. Сейчас Брайан принесёт вина и этот вечер станет куда веселее, а мы пока сыграем в партию.       Его слова оживили меня, но я старался не показывать этого. – Что ж, давайте сыграем.       Он улыбнулся и отложил свою газету. Первый ход был за мной. Мы переставляли фигуры одна за одной, пока кто-нибудь не побеждал в маленьком сражении и не отбрасывал фигуру за пределы поля. Мы были увлечены игрой. Хоть я и не особо любил шахматы и редко в них играл, сейчас мне было интересно. Морис был хорошим соперником, и мы шли на равных. Я думал, как бы его обыграть. Продумывал все свои ходы наперёд. Настолько сильно мне хотелось преподнести себя с лучшей стороны. Вот только тогда я не понимал, как это смешно и глупо, а ему лишь на руку моё упорство.       Увлёкшись игрой, я даже не заметил, как кто-то вошёл в комнату. Лишь только тогда, когда я увидел бокалы и бутылку на столе, я понял, что он пришёл. Партия мне стала в миг неинтересна, – теперь я был заинтересован другим. – Шах и мат, мой друг! – провозгласил Морис. – Я возьму реванш, – сказал я, не подразумевая под этим, что это мне необходимо. – Как пожелаете, – ответил он и принялся разливать вино по бокалам. – Попробуйте, Вы такого никогда не пили. Настоящее, домашнее. Мы, конечно, виноградников не держим, но это из винограда моего хорошего друга. Мы предпочитаем выращивать апельсины. – Это которые у дома растут? – спрашиваю я. – Нет, что вы! Это так, для себя скорее. Вы должны были поле видеть, что недалёко от вашей школы. Вот это наше. – Да, видел. Замечательные деревья, – ответил я.       Вино и вправду оказалось отменное. Я сразу же расслабился и начал украдкой поглядывать на юношу, который всё ещё не проронил ни слова. – Расскажите нам о себе. Как Вы здесь оказались? – попросил Морис. – Я родом из Швеции. Учился в университете в Англии. Работу по душе я там найти не смог, но на последнем курсе один мой знакомый предложил здесь должность учителя музыки. Я не знал, что и делать: от дома далеко, языка я не знаю, знакомых здесь нет и жильё не найти. Тогда друг успокоил. Сказал, что и на английском преподавать можно, школа жильём обеспечит. Я согласился. Пока что нравится. – Это хорошо, что нравится. – А вы расскажите про себя? – Что ж...Я из Салоники. Всю жизнь прожил в Греции. Лет пять назад сюда переехал, – подальше от больших городов. У нас здесь тоже не деревня, конечно, но людей не так много. Я вот за всю жизнь только в Италии и Албании побывал. Не любитель я путешествовать. Зачем мне на другие страны смотреть, если мне и моя нравится?       Я был с ним не согласен, но спорить не стал, – его дело. Мне было интересно узнать про этого юношу, но Морис ничего не говорил про него, и он сам ничего не говорил. Зато я смог разглядеть его хорошенько. Бледно розовые пухлые губки, завитки на концах волос, зелёно-голубые глаза, бледная кожа, – всё в нём было прекрасно. Он напоминал одну из местных статуй. Словом, слишком красив для обычного молодого человека. И я вспомнил его чарующий голос, от которого моё сердце трепетало. Он будто сын одного из греческих богов, что спустился с Олимпа радовать жителей своей красотой и пением, думал я.       Когда бутылка стала пуста, я распрощался с ними и отправился спать. Напоследок я услышал пожелание доброй ночи и увидел робкую улыбку.

***

      Я долго не мог уснуть. Меня мучили мысли, кто же он в этом доме. Обычный слуга? Но почему же Морис готовит для него? Может быть, он его сын? Но они совершенно не похожи. Или же они друзья? Но слишком большая разница в возрасте и не упоминание Мориса в своём рассказе о нём убеждали меня в обратном. Или между ними что-то большее, чем дружба? Но его взгляды и улыбки в мою сторону опровергали и эту теории. Чем больше у меня было догадок, тем больше вопросов было в моей голове. И тогда, когда я зашёл в тупик, то благополучно уснул.

***

      Утром я никого из них не встретил и предположил, что спят они долго, на что мог только позавидовать. Сам же отправился в школу и решил расспросить у Димитрия о своих соседях, так как толком Морис о себе не рассказал, а об этом Брайане я вообще ничего не знал.       И вот во время обеда я впервые решил сходить в столовую, где планировал пересечься с Димитрием. К моему сожалению, его там не оказалось. Я подумал, что это и не так уж и страшно, и спрошу его как-нибудь потом. Перекусив, я пошёл во двор школы, где собирался провести ближайшее время, так как следующего урока у меня не было.       Во дворе было много учеников и учителей, и я еле нашёл свободное место. Сев на скамью под деревом, я наблюдал за людьми. В руках у меня была толстая тетрадь, в которой я собирался расписать планы уроков, но меня снова не посетило желание сделать это. – Можно к Вам присесть? – услышал я женский голос. – Конечно, присаживайтесь.       Она села рядом со мной. Она не была похожа на ученицу, должно быть моя ровесница и тоже что-то преподаёт. – Вы ведь новый учитель музыки? – спросила она. – Так и есть. А вы? – Я преподаю английский у младших классов. В прошлом году только пришла сюда. Вы же не местный? – Нет, переехал из Англии. – Ох, Англия. Чудная страна. Правда там так холодно, что мне было непривычно. Почему вы переехали? – Предложили здесь работу, и я согласился.       Она спрашивала у меня всякую ерунду, а я неохотно отвечал ей. Когда она спросила, есть ли у меня кто-нибудь, я смутился и почему-то вспомнил про Габриэля. Я ответил, что есть. Не из-за Габриэля, разумеется, а потому что не хотел распространяться о своей ориентации и был заинтересован в Брайане.       Она сказала, что у неё урок и ушла, а я остался и составлял планы.       Выходя из школы, я пересёкся с Димитрием и сказал, что хочу побольше узнать о своих несговорчивых соседях. Он согласился рассказать. – Я сам о них немного знаю. Мориса надо хорошенько напоить чем-нибудь очень крепким, чтобы разговорить, но он, мерзавец, сам это знает, поэтому пресекает любые попытки. Но как-то раз у нас это получилось, – кто такие "мы" он не уточнил. – Он врач по профессии, в нашей больнице работает, а по молодости военным врачом был и мотался, куда Бог пошлёт. К нам где-то лет пять назад переехал с Брайаном. Видел его, наверное, – я кивнул. – Представил его, как племянника своего; мол сестра его умерла, а сын её один остался, вот он его к себе и забрал. А своих детей у Мориса нет. Говорил, что жена у него была, но так как он вечно в разъездах, она ушла от него. Про племянника его я ничего не знаю. Морис про него ничего не рассказывает, а тот и не общается ни с кем. Да и вообще они, как изгои. Не то чтобы их здесь не любят, наоборот, Морис даже уважаемый человек, врач хороший, но друзей у них нет, о жизни своей не распространяются, гостей не жалуют. Дом этот, вроде, родственницы их. Хотя я даже не знаю, кто там и когда жил.       Я поблагодарил его, и мы разошлись.       Эта история многое пояснила, но и оставила после себя некоторые вопросы. Почему они такие скрытные? Почему за столько лет не завели друзей? И что же за тайну скрывает этот дом?

***

      Подходя к дому, я увидел его, сидящим в беседке. Он что-то увлечённо читал, а его рука тянулась к вазе, что стояла на столе, с белым виноградом. Он отрывал ягодку и подносил к своим губам, не смея отрываться от книги. Я не знал, стоит ли нарушать его покой или отправиться к себе; и всё это время всего лишь наблюдал за ним.       Словно под действием магнита, я пошёл в сторону беседки, тихо ступая по каменной дорожке. Он даже не обернулся под действием моего взгляда; видимо, был слишком увлечён.       Я присел напротив, и он поднял на меня свой робкий взгляд, но ничего не сказал. Я подбирал в голове фразы, что скажу ему. Но ответит ли он на них? – Прекрасный вечер, не правда ли? – осторожно начал я.       Он снова мимолётно взглянул на меня и уткнулся в книгу. – Вы не говорите по-английски? А я вот совершенно не знаю греческий.       Он так и молчал, будто вовсе не слышал моих слов. – Где же Ваш дядя?       Услышав про своего дядю, он встрепенулся. По-английски он значит понимает. – Морис же Ваш дядя, верно? – напирал я. – Да, – тихо произнёс он. Для меня это было маленькой победой. – Так где же он? – Задержится на работе, – ответил он, не отрываясь от книги.       Я заметил, что он читал и усмехнулся. – Должно быть, для такого юноши, как Вы, эта книга довольно занимательная. – Я бы не отказался от такого портрета. – Разумеется, ведь Вам тоже есть, что терять.       Он скромно улыбнулся, и я заметил, как розовеют его щёки. – В нашей библиотеке много занимательных книг, но дядюшка говорит, что они все вздор, и не стоит забивать ими свою голову. – Не соглашусь с Вашим дядей. В книгах всегда можно найти много чего интересного и поразмыслить над этим.       Он задумчиво посмотрел на книгу в своих руках, а затем перевёл взгляд на меня. Мне стало ни по себе, но взгляд я не отвёл. – Дядюшка восхищён Вами. Он говорит, что как-то давно у него был друг, похожий на Вас. – Почему же он сам мне этого не сказал? – Дядюшка не любит делать комплименты. Он говорит, что это портит человека. – Ваш дядя очень странный человек. – В этом Вы правы.       Он закрыл книгу и огляделся. – Простите меня, мне нужно идти, – он положил книгу на стол и поднялся. – Вы можете угоститься, – указал он на виноград. – Вы будете поливать сад?       Кивнул. – Я могу Вам помочь, – я вскочил на ноги. – Не стоит, отдыхайте. – Не бойтесь, я совершенно не устал. – Прошу Вас, не надо, – он аккуратно держал мою ладонь, а я смотрел на него сверху вниз, так как он был намного ниже меня. – Вы кажетесь таким хрупким, – сорвалось с моих губ.       Он лишь успокаивающее гладил мои ладони, и я думал, что поцелую его. Мой неосторожный шаг спугнул его, как боязливого зверька, и он, отпустив мои руки, покинул беседку.       Смотреть, как он таскает воду, я не стал и ушёл к себе.       Тот вечер я посвятил сочинению. Этот милый юноша, сам того не подозревая, стал моей музой.       Мне никогда не давалось написание стихов с такой лёгкостью. Я вспоминал эти серо-зелёные глаза, такого холодного оттенка, но с такой нежностью и робостью во взгляде, что музыка сама рождалась в моей голове, а я лишь старался наиграть её и записывал, чтобы ни за что не забыть её.       Музыка и слова на мой взгляд идеально сочетались, и я хотел сыграть ему это, чтобы он понял, в какой восторг меня приводит общение с ним. Мне хотелось кричать, что он единственный вдохновляет меня, и я готов посвятить ему хоть сотню песен. Мне было важно, чтобы он одобрил все мои труды, касающиеся его.       Я взглянул на часы и ужаснулся. Стрелка уже доходила до отметки, обозначающей четыре часа. Радовался тому, что светлеет здесь поздно, и завтра у меня выходной. И я предвкушал эти выходные: мы будем больше видеться, возможно, будем гулять вдоль берега и узнавать друг друга всё лучше и лучше, а вечерами вновь будем пить вино на веранде, обсуждая всякую ерунду. Я бы пригласил его к себе, чтобы сыграть для него, и он бы заворожённо глядел и произносил восторженные речи. Тогда я был бы счастлив.       Я не знал, как бы Морис отреагировал на это. Подпустит ли он меня к своему племяннику или запрёт его в доме, не желая, чтобы я даже виделся с ним. Я мог только надеяться, что Морис не разгневается, узнав о моих чувствах к Брайану; и я был уверен, что сам Брайан совершенно не против моих чувств к нему. Более того мне казалось, что и я ему далеко не безразличен: его взгляды, прикосновения – это всё непустое. И я верил, что это перерастёт во что-то большое. В то, что люди с упоением называют любовь.       И мне снилось всё в красках. Прекрасные отрывки проносились перед моими глазами, где мы были счастливы. И мы бродили по улицам Лондона, прячущегося в густом тумане. И я играл ему что-то лёгкое и нежное, как его прикосновения, а он пел так сладко и маняще, и все прохожие обращали на нас внимание и невольно заслушивались. И этот сон стал моим самым сокровенным желанием.