кофе с апельсинами

      Во всяком случае, после восемнадцати она отсюда уедет.       Она замирает в дверях гостиной. Смотрит.       Двое взрослых, и оба такие серьёзные, сосредоточенные, собранные. Они не мрачные, они холодные. Даже слишком холодные для того впечатления, которое обычно производят. Наверно, другие люди считают их образцами сдержанности.       Настя считает их образцами равнодушия.       Ничего тёплого. Ничего приятного. Два силуэта, словно выточены из чистейшего льда — мать из медового, отец из черничного.       Почему тогда дочь не вырастили такой же? Ей было бы легче, будь она на них похожа. Тоже ледяная и тоже равнодушная. Юная барышня в шёлковом платье и белых перчатках, как сошедшая с картин.       Настя закрывает глаза.       Она так привыкла молчать, что и сейчас не подаёт голоса.       Когда исполнится восемнадцать, она точно переедет. Как можно дальше. Так, чтобы звонить нужно было редко, хотя — чего уж себя обманывать — родители вряд ли будут гореть желанием с ней болтать дольше положенных минут. Для них всё чётко: дочь нужна такая, какая не мешается.       Наследницей семейного бизнеса её не сделают, да и она не хочет.       Что угодно. Куда угодно. Лишь бы здесь не находиться.       Холодные стены гостиной давят.       Звонит телефон.       Мать берёт автоматически, не глядя на номер — кто-то по контрактам. Наверно. Настя проскальзывает в комнату: ей нужно забрать дневник, забытый на столе. Настя — всё-таки дочь этого семейства, баллы у неё высокие, как и положено. Достаточно молчать и приносить результаты, чтобы родители не смотрели на неё своими злыми глазами. С неё большего не требуют. Она привыкла.       — Забрать её? — спрашивает мать с подозрением.       Настя старается тихо улизнуть, но её останавливает повелительный жест отца. Девочка замирает, готовясь к чему угодно. Мать окидывает её бездушным взором.       На другом конце трубки кто-то говорит и говорит. Мать не перебивает. Настя ждёт, не двигаясь, сжимая в пальцах дневник. Молчание. Всё, что от неё требуется — молчание.       Безмолвие и тишина в ледяном дворце.       — Мы подумаем, — отвечает мать. Кладёт трубку. Смотрит на Настю. Говорит: — Твой дядя предлагает забрать тебя на лето. Или навсегда, как он выразился.       Забрать…       Отсюда.       Настя сдерживает возглас.       Перчатки облегают пальцы.       — Забрать? — переспрашивает она тихо.       Стены сжимаются вокруг. Они отражаются в глазах родителей блёклыми образами утерянных эмоций.       Эти люди такие бесчувственные. Интересно, они когда-нибудь знали если не смех, то хотя бы слёзы?       — Забрать, — повторяет мать. Щурится. У неё светлые зрачки. — Судя по всему, ты не противишься.       Что сказать? Что она была бы только рада? Что она на всё готова, лишь бы разорвать все связи с этим ненавистным местом, где иней пробирается по каждой детали, превращая всё в музей со статуями, а не дом семьи?       — Я не против, — соглашается Настя, не повышая голоса.       Говори тихо, девочка. Говори тихо. Ты же не хочешь вновь что-нибудь разрушить?       Хотя здесь и рушить нечего. Здесь даже не застывшая вода — здесь алмазы.       Алмазы, сапфиры и непробиваемое стекло, за которым её отчаянные колыбельные не слышны.       — Иди. Мы обсудим позже.       Отец молчит, но его внимание не ложится на Настю. Та покорно кивает и скорее выскакивает, несётся в свою комнату, едва ощущая шаги — словно летит.       «Я могу уехать отсюда», — думает Настя, падая спиной на кровать. Вокруг сыреет весною комната. «Я могу уехать».       Покинуть инеевые чертоги. Покинуть этих людей. Всё оборвать.       Начать всё заново?..       Возможно, восемнадцати ждать даже не придётся.