Виноватых нет!

Джинни хорошо помнит, словно бы не года прошли, а всего-то пару недель, что какое-то время после первой встречи понимать Гермиону было слишком тяжело. И, наверное, делать этого не хотелось вообще: неприветливая и местами странная, угрюмая, вечно недовольная девушка отталкивала неприятной аурой. Книги, неизменно находящиеся в её руках, пугали своими обширными объёмами, а внимательный колкий взгляд каким-то непостижимым образом прожигал буквально насквозь. Гермиона держалась особняком практически ото всех, кроме Рона с Гарри, да и с ними не то чтобы особенно церемонилась. Джинни удивлялась и присматривалась, украдкой, пока имелась редкая возможность понаблюдать, насколько лихо и умело у неё получалось огрызаться и выговаривать за отлынивания по учёбе. Привычка полагаться не столько на свои собственные силы, сколько на поддержку большой дружной семьи, мешала взглянуть на ситуацию Гермионы с другой стороны. Но желание разобраться заставляло исподволь, по кусочку собирать разрозненные фрагменты ускользающего смысла. Без малого несколько лет понадобилось Джинни, чтобы признать в себе переполняющее душу восхищение. Выводы окрыляли, но, в то же время, становилось грустно — Гермиона казалась одинокой и уставшей. Выжатой. Да и помощь она упрямо не принимает из-за временами неуместной привычки делать всё самостоятельно. И непонятно, когда именно она выработалась. В какой-то момент Джинни начала гадать: как бы сблизиться невзначай, действительно подружиться. По плану действовать, к сожалению, она никогда не умела, как и выдумывать сложные стратегии. Однако, экстренные ситуации (искреннее желание стать подругой небезразличному человеку в понимании Джинни — крайне важно) требуют рискованных действий. Временами жизненно необходимо хладнокровно переступить через себя. Мельком удалось подслушать разговор Гермионы с Роном и Гарри. Гермиона хотела вечером того же дня наведаться в выручай-комнату, отнести какие-то вещи. «Вот он, шанс!» - подумала восторженно Джинни и опередила её, спрятавшись у шкафа. Наврала про какую-то выдуманную книгу (заранее подготавливала ложь, до сих пор стыдно). Последние несколько месяцев оказались чуть ли не воплощением сказки. Правда, Гермиона оказалась ещё более занятой, чем виделось со стороны, но, что хорошо, не настолько угрюмой. Скорее, молчаливой любительницей слушать больше, чем говорить. Джинни даже представить себе не могла, что вечера они будут проводить вдвоём, под одним и тем же пледом, на уютном кресле около слабо тлеющего камина. Подруга, которой для неё стала Гермиона, вскоре заняла все мысли, принося исключительное спокойствие с примесью какого-то детского восторга. Ну, так оно и было, наверное, некоторое время. Только слишком уж часто стало появляться странноватое ощущение неправильности. Лёгкости, неясности, какой-то смутной необязательности, а ещё непонятно, как именно описать фонтанирующие во все стороны эмоции и чувства, сливающиеся внутри в один единственный смерч, сметающий буквально все мысли подчистую. И всё это — стоит лишь увидеть Гермиону, даже если всего-то мельком. Так что Джинни, будучи человеком искренним и не привыкшим врать хотя бы самой себе, честно признала: впервые в жизни она умудрилась действительно полюбить кого-то, кто не является членом семьи. Ведь встречаться — не значит по-настоящему любить или рассчитывать, что останешься рядом навсегда. А Гермиону отпускать не хотелось. И не хочется до сих пор, даже проведя далеко не единственный час перед зеркалом в попытке убедить себя в том, что, вроде бы как, не свихнулась и не понапридумывала невесть чего. Гермиона ведь, как никак, такая же девушка. Поэтому без особого повода признаваться ей в неправильных чувствах Джинни не очень-то и хотела. Для начала надо было немного «подогреть» чувства подруги, довести до необходимого градуса, и не важно, любила Гермиона в ответ или же чувства невзаимны. Джинни — сообразительная ученица лёгких на разнообразные шалости братцев-близнецов, и как следует всё просчитала. Правда, составленный во всех подробностях гениальный план разрушился под воздействием банальной невнимательности.

***

Не долгий, но вполне тернистый жизненный путь — на редкость талантливый преподаватель по части недоверия, осторожности и где-то даже эмоционального выгорания. Гарри ещё до поступления в Хогвартс усваивал правила выживания, что уж говорить о последних годах не самого счастливого пребывания в этом неспокойном, наполненном тёмными тайнами и страшными секретами, замке. Многое приходилось утаивать от Рона с Гермионой. Неуместные эмоциональные порывы закидывались в самые отдалённые места душевных погребов, накапливались год за годом, так и не дождавшись освобождения. Натура, от природы деятельная, искрящаяся чувствами во все стороны, загибалась от невозможности выплеснуть весь этот хаос и просто пожирала саму себя за неимением другого выхода. Гарри чувствовал, что медленно умирает изнутри. Одно за другим, в голову закрадывались опасения потеряться в пустоте, которая всё чаще возникала на месте того, что раньше не давало покоя, тревожило и заставляло двигаться вперёд. Откуда-то взялась несвойственная ему расчётливость, довелось на собственной шкуре испытать понятие хладнокровия, а интерес, которым раньше приправлялась львиная доля всего нового и ранее не испытанного, потускнел. Перестал учащать сердцебиение и перекраивать опасности в увлекательные приключения, так что Гарри успел почувствовать себя без малого глубоким стариком. Более того — стариком, разочаровавшимся в жизни и бесконечно от неё уставшим. И где-то среди потерянных, позабытых качеств полумёртвой души он обронил способность доверять. Причём имелись опасения, что она потерялась одной из первых, что-то на уровне подсознания противилось открываться, даже в отношении близких людей. И не то чтобы их было так уж много, тут скорее очень наоборот, однако откровенничать Гарри категорически не хотелось. Впрочем, он и не старался особо: желания не возникало как такового, необходимости — тоже. Просто не о чем было рассказывать, ведь пустота — она на то и пустота. Мёртвая, выгоревшая. Ну, именно так оно всё и было. Ровно до сего момента, пока у Гарри не закоротило что-то на месте этой самой пустоты, срывая к Мордреду все замки и проламывая выстроенные годами недоверия стены. Жёсткие, высушенные одному Мерлину известным количеством экспериментов над булькающим котлом, но всё ещё по-человечески тёплые руки касаются и грубо, и нетерпеливо, и едва-едва ощутимо, практически невесомо, нежно. От этого на глаза накатываются слёзы, немножко хочется умереть, а потом непременно воскреснуть, чтобы почувствовать всё это ещё раз. Никто не касался его вот так, никого Гарри не подпускал настолько близко, потому что доверие — как прыжок со скалы без уверенности в том, что где-то там, внизу, кто-то подхватит, позволив свободно опуститься в спасительные объятия. Но, может быть, внизу нет вообще ничего. Не существует никакого низа и не было его никогда, а падать придётся в бездонную, бесконечно глубокую чёрную дыру. Гарри послушно оступается на самом краю и чувствует, как эта с виду мрачная туманная чернота принимает его и окутывает собой, оказываясь мягкой и спокойной, тёплой. Снейп остаётся Снейпом даже тогда, когда грубо задирает форменную ученическую рубашку чуть ли не до самой шеи и добирается до оголённого живота, поглаживает его и переключает внимание на чужую спину, ощупывая её всю, не пропуская ни одного позвонка или ложбинки. Дыхание срывается на тихий хрип, и странность, абсурдность происходящего врывается в голову, затапливая тело противоречивым удовольствием. Ненавязчиво и осторожно, боясь собственных желаний, Гарри с трудом овладевает собой и расстёгивает камзол, хотя пальцы отказываются слушаться, а перед глазами всё плывёт. Внезапно опора под ногами уходит куда-то в сторону: он испуганно выдаёт какое-то ругательство, осознавая, что уже находится в охапке, перевешиваясь через плечо Северуса и созерцая широкую спину, скрытую за ниспадающей материей чёрного плаща. Не особо церемонясь, Ужас Подземелий чуть ли не швыряет свою примолкнувшую ношу на диван, который прятался до этого момента за дверями учительской лаборатории. Мантия за ненадобностью отлетает куда-то под ноги профессора, оставляя чуть ли не на всё готового Гарри в одной расстёгнутой рубашке и глубоком шоке от собственных желаний. Рассматривать профессора зельеварения в качестве объекта страсти – нечто запредельное. При том, что хотя бы чисто человеческих отношений между ними никогда и не было. Тело изнывало от непонятных ощущений, требуя вполне определённых вещей, и неопытного в подобных делах Гарри прошибло лёгким холодком страха перед неизвестным. Какая-то далёкая часть сознания билась в агонии, требовала прекратить, но пламя, тлеющее в груди на месте сердца, рождало совершенно другие, волнительно-приятные чувства. - Я-я н-не… - Гарри так и не понял, чего именно он «н-не», когда Северус затыкает его поцелуем, с силой проталкивая язык в приоткрывшийся от изумления рот. Прижимает к дивану своим телом, отрывается от припухших губ, проводя носом по щеке, движется к кромке волос и вдыхает его запах, от чего по телу Гарри распространяется волна удовольствия. Немного прийдя в себя, Гарри касается жёстких, нетипично расслабленных губ своими, самостоятельно углубляет новый жадный поцелуй. Довольный произведённым эффектом, тут же перехватывает инициативу, утаскивая разомлевшего Северуса прямо на пол, покрытый толстым тёмно-бордовым ковром. Устраивается на чужих бёдрах, упиваясь перепавшим превосходством, горьковато-сладким коктейлем из ненависти, возбуждения и восхищения в глубоких, поблескивающих в полумраке чернильных колодцах. Взгляде, принадлежащему теперь исключительно Гарри. Пристальном, с цепким вниманием голодного хищника, следящим за каждым движением. Пытающимся предсказать намерения. Заглянуть так глубоко, как никому и никогда ещё не было дозволено. С намерением проломить эти толстые и древние по меркам человеческой жизни каменные стены. - Так нечестно, профессор. - Как именно нечестно, паршивец? - слово, которое Северус так часто произносит в отношении него, прозвучало слишком знакомо. Именно так, как и всегда во время тренировок по окклюменции. - Вот так, - Гарри наклоняется и прижимается к нему всем телом, проворно расстёгивает оставшиеся пуговицу за пуговицей на учительском камзоле — пальцы предательски заплетаются, и брошенный мельком на Северуса взгляд выхватывает насмешливую полуулыбку. От неё сердцебиение закладывает уши, а лёгкие судорожно требуют новую порцию кислорода. - Наглый самоуверенный Поттер, - горячие тонкие пальцы пробираются под рубашку на пояснице, приподнимают её и скользят по напряжённому животу, по груди, касаются затвердевших сосков. Гарри дышит через раз, хватая воздух приоткрытым ртом, и стонет, неосознанно ёрзая на животе учителя. Порывисто распахивает камзол и трепетно касается обнажённого тела, оглаживает крепкую широкую грудь, так легко, бережно, но всё равно нетерпеливо. Под ладонями размеренно опускается и поднимается, мягко стучит и становится горячее с каждой пролетевшей минутой. Дыхание профессора заметно учащается: он откидывает голову на длинный ворс пушистого ковра и тихо стонет, на несколько мгновений прекращая исследовать фигуру Поттера. У которого самообладание заканчивается до самой последней капли. - Хочу вас, - он уже не сдерживается и целует глубоко, мокро, жарко. Ощущения в теле заставляют окружающие предметы искажаться до неузнаваемости. - Пожалуйста, сэр... - Ну, раз уж ты так просишь, - Гарри, было, начал привыкать к своей «главенствующей» позиции и протестующе всхлипнул, оказавшись придавленным к ковру животом. Сверху навалился явно наслаждающийся раскладом зельевар. Гарри попробовал отползти в сторонку, однако руки, вцепившиеся в бёдра стальным захватом, наглядно демонстрировали тщетность любых усилий. - Трусливый Поттер убегает, поджав хвост. Вот уж действительно — щенок. Наверное, и вправду подходящее обозначение для мальчишки, открыто стоящего на четвереньках, пошло оттопырив зад. Северус не скрывая наслаждается открывающимся видом и стягивает с него свободные немного растянутые домашние джинсы, ведёт ладонью по внутренней стороне бедра, оглаживает их и касается губами оголённого участка спины. Гарри пробивает крупная сладкая дрожь, прокатившаяся чуть ли не до кончиков волос: губы сменяются языком, тягуче-медленно скользящим по позвоночнику вверх, прошедшим по правой лопатке, задержавшимся на шее и уступившим место зубам, впившимся в пылающую кожу, оставляя насыщенно-розовый след. Стало так приятно, что звёзды перед глазами вспыхнули. Слишком хорошо для реальности, словно бы Гарри поднимается высоко над землёй до самого края озонового слоя, тут же падает на землю, разбивается на тысячи осколков и собирается в единое целое, чтобы всё это сначала повторить, по кругу. Страшное, ужасное, неконтролируемо восхитительное чувство. Хочется думать, что в опаляющем сердце желании виновато какое-нибудь хитроумное варево, спихнуть с себя всю ответственность, но врать, хотя бы мысленно, не самый подходящий вариант. Слишком уж глубоко пробралось это большое, тёплое и искреннее, слишком много подробностей в их совместных воспоминаниях. Слишком много Северуса Снейпа в его усложнённой бесконечными испытаниями жизни. - Ты доверчив и так легко ведёшься на провокацию, - Гарри настолько погряз в ощущениях, что как-то пропустил тот момент, когда начисто лишился нижнего белья. Жёсткий голос разбавляют лукавые нотки непривычного для Северуса удовлетворения, а мягкость в прикосновениях сменяется на лёгкую боль. На глаза снова наворачиваются слёзы. Гарри ведь совсем не глупый (даже сообразительный, иначе бы до настоящего момента просто не дожил) и прекрасно улавливает суть происходящего. Ну, по крайней мере, догадывается о планах «ненавистного врага» касательно своей, вообще-то, девственной пятой точки. Тихий невразумительный скулёж остался проигнорированным, и парень попытался вернуть утерянные бразды правления, однако не тут-то было — его держали достаточно крепко, терпеливо дожидаясь, пока сопротивление исчерпает само себя за неимением сил и недостатка мотивации. А потом Гарри испуганно дёргается, пытаясь оглянуться за спину: мышцы ануса немного растянулись и напряглись, словно нехотя пропуская внутрь осторожные, но настойчивые пальцы, которые принялись аккуратно разрабатывать неподготовленный узкий проход, попутно смазывая чем-то прохладным и тягучим. Голова запрокидывается, а глаза закрываются от непередаваемого чувства удовлетворения. Самый первый опыт близости Гарри Поттера оказался совершенно не таким, каким его можно было предположить. Хотя бы потому, что происходит не с девушкой, да ещё и снизу. Если бы кто сказал ему немного раньше — смеялся бы долго, обвиняя сквозь потоки хохота в прогрессирующем слабоумии. Или больной извращённой фантазии. Пальцы сменяются чем-то большим, твёрдым и горячим, и Гарри понимает: сейчас будет по-настоящему больно. Мельком ему довелось увидеть «орудие», которым Северус намеревается атаковать, и ещё не решил, что именно почувствовал сильнее — уважение или ужас. Вероятно, напополам. Он входит неожиданно медленно и осторожно, мягко сжимая ягодицы Гарри, который от укрывших с головой эмоций просто растерялся и не знает уже, куда себя деть. Только интуитивно выгибается в спине, выстанывает имя зельевара голосом, срывающимся на хрип и рваное натужное дыхание. - Замечательно отрабатываете, мистер Поттер, - ухо опаляет горячее неровное дыхание, прежде чем Северус входит полностью и прихватывает зубами мягкую кожу на линии челюсти, поворачивает к себе лицом за подбородок и впивается в приоткрытые от наслаждения губы. Исследует каждый уголок чужого рта, не отпуская до тех пор, пока у Гарри не заканчивается воздух. Парень уже не может крепко держаться на вытянутых руках и упирается локтями в пол, падая лицом на сложенные вместе ладони. Мощные резкие толчки сотрясают всё тело, а комната наполнилась пошлыми мокрыми звуками и характерными шлепками, вдохами и выдохами. Всё это возбуждало, ещё как возбуждало, хотя казалось: дальше просто некуда. Наслаждение, смешанное с болью, пронзало электрическими разрядами, накрывало волнами с головой, уничтожало любые связные мысли в голове, оставляя ничтожные, глупые обрывки каких-то непонятных образов. Если бы Гарри был конкретно сейчас в адеквате и понимал всю суть происходящего — определённо скончался бы на месте от непреодолимого стыда. Особенно сильный толчок и приглушённый рык над самым ухом заставляют удовольствие выходить на принципиально новый, всё ещё неизведанный уровень: Гарри уже не стонет, а открыто выкрикивает нечленораздельные признания в любви, находясь на самом пике и чувствуя, как содрогается всё тело. Сознание улетает куда-то очень далеко, и мир перед глазами заволокло темнотой.