Виноватых нет!

Гермиона всегда понимала, чего желает от этой жизни. И уверенно, не оглядываясь назад, следовала по выбранному пути ещё с того момента, как осознала свою принадлежность к магическому миру. Тогда многое встало на свои места, а собственные тараканы перестали пугать (ну, по крайней мере, не так сильно). Доверие рассудку возрастало в геометрической прогрессии, помноженное на долг перед родителями и природный перфекционизм. Иногда он действительно помогает, если магического таланта оказывается маловато. Когда в жизни что-то запланированное вдруг отказывается идти по сценарию, Гермиона начинает размышлять. Долго или нет, но результатом всегда остаётся возвращение полного контроля. Даже если ситуация кажется безвыходной. Она действительно привыкла полагаться на здравомыслие. Ставить перед собой разного рода цели, придирчиво взвешенные и рассчитанные чуть ли не пошагово. Следовать им само по себе доставляет удовольствие, а получать результаты, понимая, что всему причина - твоя вдумчивая работа, вообще прекрасно. Оно и понятно, впрочем. Было, по крайней мере. Ровно до сих пор. Теперь Гермиона ни в чём не может быть уверена до конца. Сухие теории впервые подводят и не дают желаемого объяснения - чувства, ненадёжные, местами глупые и постоянно неуместные, встают на дыбы разъярённым грифоном. Прямиком на первый план, нагло вытесняя всё остальное. Толстый фолиант перед глазами дико раздражает. Приходится много переписывать, длинные термины и без того запоминаются крайне тяжело, а сегодня информации, ушедшей в никуда, как-то особенно много. Возникает желание побиться головой обо что-нибудь — Гермиона внезапно осознала, что тупо переписывает всё подряд, бездумно и механически, мысленно находясь где-то очень далеко. На этом её терпение жалобно треснуло и развалилось по кусочкам: писанина отправилась в ящик вместе с фолиантом, голова упала на сложенные на столе руки. Эти записи становятся всё длиннее с каждым днём, но пользы от них никакой — мозг отказывается воспринимать, а сознание попросту не фокусируется. То есть, конечно, фокусируется, но совсем не на том. Краем глаза замечается движение где-то сбоку: в комнату на носочках заходит Джинни и осторожно, наивно полагая, что остаётся незамеченной, устраивается в кресле за спиной Гермионы. Которая буквально физически чувствует заинтересованный взгляд, но старается успокоиться и дышит глубже, удивляясь непредсказуемым изменениям в их отношениях за каких-то несколько месяцев. Не то чтобы раньше они вообще считались подругами в полном смысле этого слова. Гермиона практически не обращала никакого внимания на происходящее вокруг, если оно не касалось учёбы или борьбы с Волан-де-Мортом. Да и не сказать, чтобы Джинни вела себя особенно дружелюбно: у неё своя жизнь, свои уроки и увлечения, круг друзей, и ни в одну из этих категорий Гермиона себя не относила. Даже представить не могла, что когда-нибудь в будущем короткие разговоры из разряда «как дела?» перетекут в нечто большее, а думать об этом не хватало времени. Одна единственная ночь, проведённая вместе с Джинни в выручай-комнате, повлияла на эту непрочную недо-дружбу и что-то поменяла в их отношениях - обстоятельства странным образом свели их в одинаковое время, когда по коридору у выхода курсировал ничего не подозревающий Филч. Вероятнее всего, надеющийся выловить нерадивых учеников, разгуливающих в неположенное время. Гермионе надо было в срочном порядке избавиться от подаренных мамой книг по домоводству, но выкидывать как-то рука не поднималась. Было решено отложить их для кого-нибудь заинтересованного, который будет прогуливаться по закоулкам захламлённой выручай-комнаты и, может быть, решит, что немагические способы домоустройства занимательнее (хотя сама Гермиона так однозначно не считает). Как объяснила Джинни, когда внезапно появилась около высокого широкого шкафа со старыми потрёпанными книгами, она надеялась отыскать одно устаревшее заклинание. Которого уже давным-давно не наблюдалось в библиотеке, по крайней мере в доступных секциях. Филча было не обойти, а стоящего плана так никто и не придумал: они сидели перед выходом в коридор и добросовестно выжидали подходящего момента, но в итоге не смогли удержаться и прилегли на кучу старых запылившихся ученических мантий. Они даже поговорить успели, проболтали, наверное, около двух часов, а утром пробирались до самых гриффиндорских спален, хихикая и зевая, потому что не спали целую ночь. С тех самых пор зависать по вечерам совместно, без разницы — где именно и каким образом, стало негласной традицией. Не сразу, постепенно и как будто осторожно, их повседневные заботы, по обыкновению не пересекающиеся, тщательно смешались между собой и проникли друг в друга, сплетая ниточки чувств и даря ни с чем не сравнимое тепло. Временами — облегчение. Книги, которые по вкусу им обеим, неожиданно схожие взгляды на мир, хотя и не всегда: темы находятся легко и непринуждённо, но и тишина рядом с Джинни становится странным образом уместна. В её характере помимо воли Гермиона отмечает некоторые фамильные черты, приглушённые и перекрытые трогательной непосредственностью так естественно и мягко, что даже в некоторой степени не верится. Она напоминает непотухающий тёплый лучик позитива, затесавшийся непонятно как среди теней повседневной рутины. После длительного учебного процесса, иной раз напоминающего бесконтрольный вихрь сухой информации и пустых, ненастоящих эмоций, голова закипает. Тогда Гермиона поудобнее устраивается рядом с подругой на кресле, прикрывает перетруженные глаза и дышит. Действительно, по-настоящему, глубоко и с чувством лёгкой эйфории. Всё остальное, прошедшее и более не важное, уходит в закоулки подсознания или забывается насовсем. Разговор перетекает осторожно с темы на тему до тех пор, пока кто-нибудь не станет совсем уж носом клевать, а потом они засыпают. Прижавшись друг к другу под шерстяным пледом, рядом с камином, поливающим комнату приглушённо-рыжеватым светом. Но теперь на душе становится всё тяжелее с каждым днём, ибо имеющегося тепла уже недостаточно. Гермионе хочется быть уверенной, что Джинни никуда не денется и навсегда останется рядом, отдавая всю себя исключительно ей. Приходится с трудом отвлекаться от разнообразных неуместных порывов, которые могут неприятно удивить или заставить призадуматься над степенью её адекватности. Собственно, Гермиона и без того не считает себя такой уж нормальной. Будет очень плохо, если Джинни вдруг узнает, что близкая подруга неожиданно почувствовала нечто посерьёзнее обыкновенной дружеской привязанности.

***

Рон старательно барахтается, извивается всем телом и упрямо барабанит по чужой спине, как никогда отчётливо ощущая собственную беспомощность. - У меня, представь себе, есть ноги. И они умеют ходить. - А у меня есть голова. И она вполне неплохо справляется со своей задачей, - бледная, внешне хрупкая рука на талии неожиданно крепко удерживает на месте, как бы прозрачно давая понять: побег теперь — вообще не вариант. Рон и подумать не мог, что Драко может оказаться физически крепче, хотя, судя по пережитому опыту, он вполне способен за себя постоять. Они не раз и не два друг другу подправляли лица в порыве покалечить, - Если отпущу, ты смоешься. - Конечно, а ты что думал — послушно следом за тобой побегу? - Ну, как вариант, было бы неплохо. - Не дождёшься. Рон возмущается скорее для порядка и очистки совести. Ещё – потому что привычно, и молчать в подобной ситуации было бы неправильно. Чужие прикосновения ощущаются на удивление родными, правильными и долгожданными, словно бы Рон наконец-то отыскал недостающее звено, тот самый кусочек паззла, который всё никак не желал находиться и закрывать нервирующую пустоту на душе. Ненависть к Драко приобретает странный, какой-то неправильный оттенок: чувства, за которые Рон больше не нёс никакой ответственности, закипают и выплёскиваются наружу, раскрашивая реальность в разноцветные расплывчатые кляксы. Комната, в которой они находились - явно чей-то незапертый на ночь класс, и думать о причине подобного явления хочется меньше всего. Рона бесцеремонно скидывают на какой-то низкий столик или даже помост, предварительно отпихнув куда подальше, судя по грохоту, глиняную посуду или парочку горшков. Пронзительно-серые, по обыкновению ледяные глаза нависающего сверху Драко голодно поблескивают в свете зажигающихся по очереди факелов на стенах, и это приевшееся равнодушие из их глубины испаряется без остатка: остаётся только чистое, ничем не замутнённое желание. Откуда оно появилось? Почему навстречу жару в глазах Малфоя, этого высокомерного хорька с отвратнейшим характером и пренебрежительным отношением ко всем вокруг, изнутри Рона поднимается то, что так сильно хочет слиться с ним в одно целое, напрочь отрицая логику и взламывая старые проржавевшие замки на сердце? Руки, действующие сами по себе, помимо воли тянутся к чужому телу, упираются в крепкую грудь и сминают изумрудный свитер, который однажды Рон специально выкрасил в алый, но ненадолго. Воспоминания кажутся ненастоящими, чужими и странными, сердцебиение Драко чувствуется непозволительно близко и сливается с его в одно единственное, на двоих. - Что, уже не хочется убегать? - шёпот обжигает ухо, выпуская по венам стремительное, жидкое пламя, - Какой же ты непостоянный, котёнок. Последняя шпилька явно плавящегося вслед за ним Драко остаётся без ответа, по крайней мере — словесного: Рон порывисто касается его губ, затягивая в головокружительно длинный, мокрый поцелуй, обвивая руками шею и забывая, что лёгким, вообще-то, нужен воздух. Здравый смысл разочарованно покидает их обоих, но сожаления по этому поводу никто не испытывал по причине занятости более желанным делом. А ведь они с азартом скандалили, отстаивая неоднозначные никому не нужные идеалы, и действительно ненавидели, наслушавшись глупостей, которые вдохновенно рассказывали враждующие между собой родители. И продолжаться это могло бы без малого до конца жизни, ничем хорошим в итоге не закончившись. Почему же только теперь подобные мысли решили атаковать неподготовленную к подобному голову окончательно запутавшегося Рона? - Ты соображаешь... Хоть что-нибудь? - в перерывах между хриплыми выдохами получается выдавать исключительно обрывочные, не шибко наполненные смыслом замечания, пока увлечённый процессом слизеринец разводит его ноги, пристроившись между ними, покрывает поцелуями его шею, нагло запускает руки под расстёгнутую толстовку и задирает совершенно обыкновенную футболку, жадно оглаживая оголившийся испуганно поджавшийся от непривычки к прикосновениям живот. - А разница? Что хочу, то и делаю, - неискренние возражения пресекаются очередным голодным поцелуем, и Рон окончательно перестаёт узнавать самого себя: ни тело, ни срывающийся на тихие стоны голос, бесконтрольно выдающий какой-то невразумительный жалобный скулёж. Драко деловито завязывает его руки над головой зелёным галстуком, который, словно фокусник, ловко вынул из кармана школьных брюк. Явно непросто так оглаживает бёдра, но самое обидное — Рону нравится. Да и Малфоя, похоже, всё целиком и полностью устраивает. Нежность, которая не вяжется совершенно ни с его характером, ни взглядами на жизнь, читается в каждом жадном, но на удивление бережливом прикосновении. Впервые за свою недолгую, но насыщенную событиями жизнь Рону наконец-то наглядно показывают — он действительно нужен. Пусть и странно, неожиданно, своеобразно, но всё же. Драко выглядит глубоко убеждённым в правильности происходящего, якобы видит в этом логику и даже удовольствие получает. - Ненавижу тебя, - прозвучало неуверенно и скорее вопросительно, исключительно по привычке и больше для успокоения рвущейся с цепей благоразумия совести. Чтобы услышать собственный голос, отделиться от Малфоя, проникшего в самые глубокие уголки души и растворившегося в несущейся на бешеной скорости по венам крови. - Я в курсе, взаимно. - Отпусти, - Рон откровенно выгибается навстречу и неосознанно облизывает припухшие от покусываний губы. Слова стремительно разбегаются с действительностью в противоположные стороны. - Да, конечно, сейчас, - Драко покрепче затягивает галстук на чужих запястьях: во избежание, так сказать. Нетерпеливо, но достаточно эффектно, он избавляется от свитера, который аккуратно раскладывает (именно раскладывает, как истинный слизеринец-аристократ) где-то неподалёку. В свете факелов его безупречно-гладкая фарфорового оттенка кожа кажется ещё более совершенной, а худощавая и тонкая, казалось бы, фигура оказывается вполне себе ничего в плане физической силы. На культуриста Малфой смахивает, как фестрал на велосипед, однако мышцы перекатываются вполне отчётливо: Рон бы с чистой совестью позавидовал, если бы не чувствовал исключительно острое всепоглощающее восхищение. В одежде становится крайне тесно, жарко и просто неуместно, но будучи придавленным чужим телом с руками, плотно перетянутыми галстуком, освободиться не получается. - Не суетись, котёнок, - прозвище довольно старое и в исполнении Малфоя звучало на редкость пренебрежительно, мол убогий слабак, мелочь негодная. Теперь же оно будоражит и заставляет что-то в груди глупо восторженно трепетать. - Расслабься и получай удовольствие, - почему-то свои собственные штаны он решил не снимать, но зато с Рона стянул буквально в мгновение ока без исключения всё, что было надето ниже пояса. Правда, по неизвестным причинам кофту с футболкой оставил. - Ты сейчас серьёзно? - приходится приподниматься на локтях, чтобы чисто ради любопытства рассмотреть внушительное «орудие» возбуждённого так называемого «противника», уже полностью окрепшее и находящееся в полной боевой готовности. К слову, не у него одного. - Нет, блин, просто пошутить захотелось, - Рона прошибает на очередную порцию мурашек, когда по его самому охраняемому месту, какое только может быть у приличного среднестатистического натурала, потекло нечто прохладное и вязкое. Узкое колечко мышц напрягается под напором проталкиваемых внутрь пальцев, длинных и тонких. Тех самых, которые столько раз у Рона на глазах обхватывали волшебную палочку, направленную ему же в грудь. И не то чтобы в подобные моменты хотелось почувствовать их непосредственно напрямую. Глубокие серые глаза с пляшущими в них отблесками пламени факелов неотрывно гипнотизируют его пунцовое лицо, ловя каждое изменение в чертах, каждое движение припухших от поцелуев губ, ловят его взгляд и пронзают глубоко до самого нутра, достигая самых тёмных, ещё неисследованных уголков. Словно бы сейчас они оба неотвратимо, безрассудно движутся прямо за черту и вот-вот пересекут точку невозврата. Ощущения затапливают целиком, разливаются бескрайними океанами, заставляя руки судорожно вцепиться в часть свободно свисающего галстука. - А теперь потерпи. - В смысле? - исходя из контекста и просящих интонаций, ничего хорошего просьба Драко сулить не могла по определению. - В прямом, - трудно что-либо понимать с чужими пальцами в заднице, и Рон легко отвлекается от подозрительных слов, не успевая вовремя сообразить, что вообще происходит. Слизеринец пользуется моментом, вынимает их и плавно входит в него на добрую половину. - Б-больно, - Рон всхлипывает, мучаясь от жжения, непривычной растянутости и невозможности вытереть слёзы, покатившиеся по щекам. Ноги мелко затряслись от лёгкой паники, напряжения и страха – на несколько секунд сознание выныривает из этого сумасшествия, покидая уютный кокон из ваты, которая, по ощущениям, всё это время находилась в голове на месте мозга. Погружает чуть ли не в ужас, окатывает холодом, но потом снова возвращается в спасительный туман возбуждения и желания. На губах сама по себе, не смотря на отголоски боли, расплывается совершенно сумасшедшая, блаженная улыбка, когда Драко входит в него до самого основания, двинувшись на пробу чуть назад и снова вперёд. - Потерпи, - он вытирает слёзы Рона и упирается ладонями у его плеч, фиксируя устойчивое положение. Тяжёлое, прерывистое дыхание Драко отзывалось в распалившемся теле волнами сладких, мучительно приятных ощущений. Ноги сами скрестились за его спиной, прижимая ближе и как бы намекая, что даже при желании отступать будет просто некуда. Размеренные, тягуче-медленные движения приносят некоторый дискомфорт, но удовольствие, какое-то фантастическое и просто нереальное, сильно перевешивает. Рон шокирован количеством обуревающей тело страсти, о существовании в нём которой он даже смутно не подозревал. Слух выуживает кое-как из нагромождения пошлых звуков, наполняющих предназначенную для совершенно иных вещей классную комнату, влажные шлепки, которые непостижимым образом возбуждают по нарастающей в геометрической прогрессии. Малфой предпочитает отбросить последние остатки воспитания, уже не сдерживается и громко стонет в унисон с Роном, который в исступлении просит не останавливаться, самостоятельно подаваясь навстречу. «Глубже... Быстрее...» - отзывается в ушах на пару с каждым последующим толчком. Расслабившийся на галстуке узел распадается и освобождает руки, позволяя упереться ими в чужие плечи. Малфой вроде бы как матерится, и вполне изобретательно, но шепчет при этом всякую розово-сопливую чушь. Рону на секунду посмеяться очень хочется: из горла вырываются придушенные смешки, которые, впрочем, сразу уже сменяются стонами и пожеланиями типа «ещё», «вот так» или даже иногда «пожалуйста». Время неудержимо разгоняется до сверхкосмической и останавливается одновременно: тело словно бы пронзает электрическим током, от которого умираешь вовсе не от боли, а скорее наоборот. Мысли из головы выветриваются свободно и подозрительно легко — на бесконечно долгое мгновение Рона растворяет в этом и заставляет забывать об остальном. Драко накрывает в тот же самый момент, причём ничуть не меньше (а то и сильнее, судя по надрывному «о, да, ч-чёрт», выдохнутому куда-то в шею Рона). Он обессиленно падает на полубессознательного гриффиндорца и молча пытается помаленьку приползти в себя, что получается отнюдь не сразу. Осознание проявляется с черепашьей скоростью, скачками и очень сильно кое-как: внезапно образовавшаяся тишина, разбавляемая тихим потрескиваем факельного огня, вновь распадается на глубокие вдохи и выдохи. - Знаешь... - Драко приподнимается на локтях и смотрит непривычно рассеянно, - Вообще-то ты ни разу не в моём вкусе. Рону хотелось бы ответить что-нибудь неприятное, но вместо этого он с видом закоренелого поффигиста утвердительно качает головой и решает уставиться в потолок. На большее его попросту не хватило. Да и какая теперь, в сущности, разница? - Но на счёт «не отпущу» я говорил серьёзно. Казалось бы — куда уж больше удивляться, однако Малфою удалось не просто удивить, а без малого шокировать: - И как ты себе это представляешь? – в голове медленно, но всё же проясняется, и вся эта ситуация на полном серьёзе выглядит по-настоящему абсурдно. Его только что поимели. И это был парень. Да ещё и не просто какой-то там парень, а Драко, Мордред его раздери, Малфой. Как жить-то теперь, кто бы подсказал? - Хочешь детальное описание? - Рон протяжно стонет и потягивается, внезапно сообразив, что всё ещё лежит на груди Драко, и заставляет его недовольно ёрзать. - Хочу забыть всё это, как страшный сон, - окончательно наплевав на всё, он сворачивается в клубочек и обнимает чужую руку, доверчиво прижимаясь к ней влажной от пота щекой. Вставать не хотелось. Существовать в этом измерении не хотелось. - А я тебе не позволю, котёнок.