After everything I've lost on you

***

Следующим бархатным утром, как только я проснулась, услышала тихий мат и отправилась на поиски телефона. Нигде его не найдя, забралась с ногами на кровать и стала думать. Зря, наверное, я показала вчера Еве бушующую страсть, потому что на самом деле ничего к ней не чувствую. Хотя нет же, чувствую. Отвращение. А может я поступила правильно, показав, не понимаю. Это слишком сложно, не спросонья о таком думать. Между тем, послышались торопливые шаги босых ножек, и я притворилась спящей. Ева легко, едва касаясь пола, прошелестела к столу, бросила на него что-то, так подозрительно похожее на мой телефон, и убежала обратно. В моей груди поселился призрачный страх. Словно липкое и склизкое чувство предательства. Встав с кровати и пройдя к столу, я обнаружила, что девушка действительно брала мой сотовый. Непонятно вот зачем, но брала. Сердце тоскливо сжалось в груди, пульсации чувствовались мозгом. Дрожащей рукой я взяла телефон, словно обманутый зверек, загнанный в клетку, ощущая, что что-то ужасное уже произошло, но я еще не узнала об этом. Истина, горячим потоком, больно кольнула голову и душу. Я поняла, что хотела Ева. Ей не отстать от Кати. Боже, за что? Я стекла по полу и схватила голову руками. Стало невыносимо жарко от мыслей в голове. Они носились по мозгу сотнями импульсов, пульсировали, больно отдавая в сердце. Я решила проверить историю моих сообщений Кате. Ну конечно, — пусто! Ева же не дура набитая, чтобы так явно все бросать. Выходит, ничего я не узнаю. На Еву я, конечно, обиделась, но скоро забыла об этом событии и дела поглотили мой интерес. Разъяснение пришло, откуда не ждали. Через несколько дней мне позвонил наш с Катей общий друг и поинтересовался, пойду ли я на похороны. Что-то затрепетало и оборвалось во мне в тот момент. Что угодно, но боже, помилуй, пусть Катя будет живой, пожалуйста, пусть кто-нибудь другой умер. Прошу тебя, умоляю. Не спасло. Интуиция глушила все молитвы, я чувствовала, нет, я знала что умерла именно моя, моя родная и любимая девочка. Моя милая, со смешными морщинками возле глаз, острым носиком, мраморной кожей, тонкими ножками. Девочка, носившая розовые носочки и любившая якоря, слушавшая тяжелый рок и любившая поэтов шестидесятников. Я растоптала её, а теперь её нет. Совсем нет. Нигде. Я все же спросила чьи похороны. Надежда даже не теплилась во мне, когда я услышала изумленное: «Как чьи? Зайки Бо. А ты разве не знаешь?» Истерика началась в тот момент, когда я услышала это милое прозвище. Её ведь больше никто никогда так не назовет. Он назвал её как обычно звали все наши друзья, не по имени, а так, по татуировке. Так, словно она живая. Слезы смешивались с криком, я царапала себя, била стену. Успокоившись, перезвонила, чтобы узнать, где и во сколько похороны. Хорошо, что Ева была на учебе, я бы убила ее. Уничтожила. Почему-то хотелось верить, что не я убила мою девочку, а она, Ева, лицемерная, глупая, пустая, мстительная Ева. Ева, ради которой я бросила Катю. Ради которой я разрушила то чистое чувство, которое было у нас.