Между строк

*** Северино слепо положил на стол пару монет, плохо разбирая их номинал. Пальцы онемели, а голова плохо соображала. Будь он чуть более в себе, он бы понял, что оставленными деньгами можно оплатить целый ужин, не то что уж бутылку не самого лучшего вина. Однако это сейчас было неважно. Выйдя из трактира, он, кинув короткий взгляд на Флава, направился вниз по улице. Зачем он предложил выйти? Затем, что надеялся, что на свежем воздухе ему удастся лучше справиться с туманом в голове, взять себя в руки. Не удалось, поэтому оставалось только радоваться, что движение позволяет ему не смотреть канатоходцу в глаза. Что в свою очередь дает возможность хоть сколько-то скрыть срывающие башню эмоции. Короткое, но чувственное «да» Куэрды сработало не хуже затвора — внизу живота что-то сладко екнуло, и кожаная форма вмиг показалась вовсе не такой уж удобной. Даже если до этого Северино и воспринимал возможность более близкого, чем секундный поцелуй, знакомства с телом канатоходца чисто теоретически, теперь все его мысли устремились исключительно в эту сторону — настолько, что он забыл свой вопрос. Они шли дальше, и капитан украдкой кидал взгляды на полускрытую ночной вуалью фигуру Куэрды. Руки настолько хотели пробежаться по изящному телу сверху вниз, задержавшись на тонкой талии и, чуть погодя, на поджарых ягодицах, что пришлось сжать ладони в кулаки, чтобы прогнать навязчивый образ того, что еще не случилось. Ноги несли его к дому — осталось пройти всего ничего. Молчание затягивалось, а Северино все еще не мог вспомнить свой вопрос, потому что в его голове под аккомпанемент сладкого «да» распутным калейдоскопом разворачивалось действие весьма эротического характера. Поднимаясь на крыльцо, он случайно задел руку Флава, и, воспользовавшись этой ситуацией, взял его ладонь в свою. Капитан непроизвольно ускорил шаг, едва не втащив канатоходца за собой. Как только они закрыли дверь, капитан остановился и повернулся к Флаву. Так и не сказав ни слова — а вернее не придумав ничего умнее, он привлек его к себе и поцеловал. Прикосновение губ к губам обожгло. Северино вообще-то хотел только обозначить свои чувства, «вернуть долг», так сказать, но это вышло так же «хорошо», как и все остальные попытки скрыть свою натуру. Едва почувствовав бархатный язык, он принялся с пылким упоением его ласкать, забывая обо всем, углубляя поцелуй, выплескивая им всю накопившуюся страсть и напряжение. Он закрыл глаза и прижал теплое тело к себе настолько близко, что Куэрда наверняка кожей ощутил его возбуждение. Ладони гуляли по спине канатоходца, чувствуя через ткань одежды то выпирающие лопатки, то точеный поясничный прогиб. В голове уже не было былых запретов — они утонули в долгом сладостном поцелуе, бывшим желанным, точно глоток воды после долгой жажды, и Северино все никак не мог напиться, не мог насытиться этим моментом. Он не смог бы вспомнить, когда последний раз так целовался — так, чтобы гореть заживо, чтобы вкладываться, а не исполнять скучную обязанность, при этом думая лишь об одном: «Что я вообще делаю рядом с этим человеком?». Забвение волнами раскаленной лавы захлестывало его с головой — и он то ли тонул, то ли обращался в пепел, понять было невозможно. Не в силах совладать со своим желанием, капитан прижал Флава спиной к двери и собрал пальцами ткань его рубашки, будто намереваясь порвать ее. И именно в этот момент в дверь забарабанили так, что стекла во всем доме затряслись. — Капитан! — раздались крики снаружи. — Капитан, вы здесь? Вы еще не спите? Капитан, это очень срочно! — Я видел, он заходил сюда! Он должен быть дома. Голоса доносились как через толстый слой ваты, и когда Северино оторвался от поцелуя, ему показалось, что он вернулся в реальность из какого-то далекого мира снов. Бесконечно долгий миг ему потребовался на то, чтобы понять — это реальность, и в ней он кому-то потребовался, непременно под ночь, как по закону подлости. Обеспокоенно посмотрев на канатоходца, он приложил палец сначала к своим губам, затем к его, не упустив шанса приласкать эту одновременно терпкую и сладкую линию подушечкой указательного пальца. Губы Куэрды были роскошно-горячими и чуть влажными от недавнего поцелуя, и Северино едва удержался, чтобы снова не пропасть в них с головой. Осторожно — так, чтобы Куэрду нельзя было увидеть, он открыл дверь. На пороге стояло двое стражников из числа сегодняшних ночных патрульных. — Сеньор Мойя! — начал один из них, маша руками, будто сомневаясь, что капитан его видит и замечает. И вправду, если бы Северино сейчас увидел себя со стороны, он бы подумал, что, судя по шальному взгляду, этот человек где и когда угодно, только не здесь и не сейчас. — Задержали подозреваемого в убийствах! — Того самого, — добавил второй. - Мы срочно ждем вас в кордегардии! Необходимо ваше присутствие. — Я... буду через минуту, — с небольшой запинкой ответил Северино. — Ждите меня на месте. Захлопнув дверь, он воззрился на Флава. — Мне придется идти, — тяжело и дыша, ответил он. — Весь город на ушах из-за серии убийств, и... в общем, мне нужно быть на работе. Я не знаю, сколько это займет, но скорее всего, от пары часов до целой ночи. Задняя дверь находится в кухне и запирается изнутри, просто прикроете ее за собой. За ночь ничего не случится. Он хотел добавить что-то еще — например, что ему жаль, что так получается, но не смог выжать из себя ни слова. Больше всего на свете он сейчас хотел, чтобы чертов убийца так и бродил непойманным, чтобы никто не стучался к нему и не беспокоил. Пах горел жаркими углями желания, а все тело едва не ныло от перспективы работать в таком состоянии. Жадный монстр стремления прямо сейчас заполучить даже не симпатичного, а откровенно красивого канатоходца толкал на новый — увы, прощальный — поцелуй, но Северино понимал, что если он это сделает, то ни на какую работу никто уже не пойдет — по крайней мере, этой ночью. Поэтому рваным и немного смущенным жестом он поцеловал пальцы Куэрды и вышел в щедро разбавленную светом из окон черноту ночи. Он не боялся оставлять, по сути, незнакомого человека в доме — наверное, потому, что меньше всего сейчас думал об опасностях такого рода. Все его мысли заполонило сожаление о том, что мало того, что ничего не получилось, так ему еще и не прошло в голову назначить встречу на, например, завтра. А что если Флав проснется утром и скажет: «Вот это да, ну меня и понесло», и пойдет к очередной Агате, и думать забыв о капитане? А что если в нем сегодня говорило вино? А что если... да миллион с половиной причин могли помешать им снова увидеться! Шаг капитана был нетверд до такой степени, что проходящий мимо запоздалый горожанин отшатнулся от него, как от пьяного. В голове царил сладостный дурман, которого не мог дать ни алкоголь, ни какие-либо другие средства «расширения сознания», словно то был не поцелуй, а гремучая смесь различных опиатов. Мысленно все еще пребывая в том моменте, когда канатоходец был в его руках, а их губы сливались в страстном поцелуе, Северино дошел до кордегардии и, вначале едва не влетев в косяк, а потом — в одного из стражников, добрался до своего кабинета. *** По-деловому молча, Флавио следовал за своим капитаном. Да, теперь мысленно он окрестил его именно так: «мой капитан», не смотря на то, что ничего ещё между ними не было. Впрочем, как же ничего? Та тонкая ниточка, которая связала их, крепла с каждым днём, если не сказать часом и Коста не сомневался, что всё будет, надо только крепче держаться за неё. Тем более что с другой стороны явно вцепились двумя руками, а так же и жадными губами, прижимая канатоходца спиной к двери. Поцелуй получился жаркий, долгий, нетерпеливый. Куэрда отдался сразу, принимая всю жажду капитана и прижимаясь всем телом, чтобы ощутить явное желание, выказываемое телом партнёра. Канатоходец был готов, но не стал перехватывать инициативу, оставляя всё на откуп капитану. Тело отзывалось глубокими волнами и горячие капитанские ладони, прожигали тонкую грубоватую ткань рубашки. Он поплыл, поплыл мгновенно, давно не испытывая какую-то болезненно сладкую истому ещё от осознания владения партнёром. А то, что он зацепил начальника городской стражи, Флав понял тогда, в доме Агаты, не смотря на неотвеченный поцелуй. И получившаяся волей судьбы игра в отсрочку только разожгла сильнее. Сожаление, нетерпение и раздражение — эмоции, сменившиеся за доли секунды на лице капитана, вынужденного прерваться по воле службы, приятно отозвались ласкающей самолюбие тонкой струной где-то внизу справа. И канатоходец, притаившись за открывшейся дверью, лишь тихо улыбался уголками губ, пожирая взглядом те эмоции, с которыми успешно, надо сказать, сумел справиться сеньор Мойя. Флав специально не произнёс ни звука. Даже тогда, когда капитан прикрыл дверь и, спотыкаясь на словах, оправдался, когда суетливо вылизал взглядом лицо и неуклюже проявил трепетную ласку, какую обычно позволяют себе по отношению к женщинам. Коста лишь чуть склонил голову, медленно моргнул, давая понять, что смысл слов, а главное жеста принят. И… отпустил. Со стороны могло показаться, что Коста ничуть не расстроен, но, как только за сеньором закрылась дверь, канатоходец привалился спиной к стене и сполз по ней, медленно выдыхая, пытаясь совладать с собственным возбуждением, туго налившимся в штанах, и всё ещё фантомно чувствуя капитанский жар, терпкий запах и нетерпеливые прикосновения. Обождав пару минут, он прошел на ощупь вглубь комнаты. В неярком свете луны, лившимся из окна, Коста нашёл подсвечник и огарок свечи. Зажёг робкий огонёк. Подвигая стул и усаживаясь у стола, в пляшущем свете, Куэрда медленно, мелочь за мелочью осматривал жилище, которое волей неволей рассказывало ему о хозяине. Аккуратность расставленных и разложенных вещей, полка с книгами, письменный прибор, тщательно заправленная кровать и не дорогая, но добротная посуда — всё шептало о том, что начальник городской стражи педантичный, предпочитающий строгость во всём, даже в личном, и довольно бережливый человек. Всё это не успокоило, а наоборот, заставило щуриться, прикрывая глаза и вспоминать те мимолётные мгновения, которые канатоходец провёл с капитаном. Опомнился Флав только тогда, когда плотное кольцо собственных пальцев, нырнув под ткань штанов раззадорило настолько, что остановиться он уже не смог. Пламя свечи трепетало, вынужденно вытанцовывая под быстрые выдохи и жадные вдохи, а потом и вовсе потухло, выев весь фитиль и оплавив воск горячими объятьями по кованому подсвечнику. Расслабленное тело, после треволнений дня, напряжения вечернего выступления, бокала вина, жарких объятий и быстрой разрядки нагло заняло чужую постель, освободившись от одежды и сложив её кучкой на край. Удовлетворённый подсмотренным зрелищем, Морфей забрал к себе Флавио в одно мгновение, утапливая молодое тело в объятьях сна. Распластавшись и подгребя подушку под себя, отпихнув одеяло, Куэрда спал, бесстыже подставляя обнажённую спину и крепкие ягодицы под стыдливые подглядывания луны в окно. *** Северино не очень хорошо запомнился допрос подозреваемого. Он задавал какие-то вопросы, перепуганный мужчина, который меньше всего был похож на убийцу, как-то на них отвечал, ординарец что-то записывал, другие стражники тоже что-то говорили. Мысли капитана в этот момент витали где-то далеко. Точнее, не так уж и далеко, если уж на то пошло. На соседней улице, в небольшом доме, в прихожей, где еще совсем недавно он жарко целовал Куэрду, держа в руках его нежное тело. Внизу живота скатался тугой ком, мешающий думать о делах. Под конец Северино все-таки отпустил подозреваемого, не став даже задерживать его на ночь. — Сеньор Мойя, с вами все в порядке? — спросил один из стражников, когда капитан уже был готов уходить. — Все отлично, — соврал тот, закрывая кабинет. Домой он вернулся глубоко за полночь. Гостиная встретила его тишиной и темнотой. Наконец-то можно было снять надоевшую форму и переодеться в свободную домашнюю одежду. Северино надеялся, что работа заставит его забыть о почти случившейся близости, но не тут-то было — едва ли его возбуждение ослабло хоть на йоту. Упав в кресло, капитан поймал себя на мысли, что, оказывается, все время своего отсутствия он тайно надеялся, что Флав будет ждать его здесь. «Конечно, а то ему заняться больше нечем», — подумал он саркастично. Логика подсказывала, что он сейчас должен подняться в спальню, лечь на кровать и ускорить наступление завтрашнего дня, а с ним и надежд снова увидеть Куэрду, сном, но чувства шептали о том, что уснуть ему все равно не удастся... по крайней мере, пока он не сладит со своим телом. Северино буквально повалился в кресло. Фантазии кружились в диком вальсе, подсовывая ему картинки того, что могло бы случиться, если бы их не прервали, если бы канатоходец все еще был здесь, если бы... Рука скользнула к паху и безотчетно прошлась вверх по члену. Если говорить об эпизодах рукоблудия, то Северино не мог бы сказать, что он в этом новичок — как, наверное, и любой физически здоровый мужчина, неважно, имеющий постоянного партнера или нет. Однако и тут все не было так просто. До знакомства с Фрэнком он представлял себе то, что обычно представляют молодые люди — всяческие развратные действа с участием иногда больше чем одного человека помимо него самого, и стараясь забыть, что в жизни подобные попытки обычно скорей разочаровывающие, чем удовлетворяющие. На проклятом корабле Лэл, понятное дело, все его фантазии были обращены в сторону одного только человека. После же его смерти... логично было бы предположить, что, самоудовлетворяясь, Северино будет представлять себе того единственного, которого он когда-либо любил, но это было не так. Фрэнк оставил в нем лишь чувство глубокой привязанности, нежности, сожаления — но не возбуждения. Пятнадцать прошедших лет Северино вспоминал о нем платонически, как поэты вспоминают о даме своего сердца — без всякого намека на мысли сексуального характера. И сами мысли о том, чтобы возбуждаться, перечитывая их библию, казались в высшей мере кощунственными. Поэтому при необходимости сбросить напряжение и дать своему организму разрядку, капитан предпочитал не думать ни о чем вообще, относясь ко всему происходящему так же, как к утренней пробежке — необходимому элементу для поддержания здорового духа в здоровом теле. Поэтому справедливо было бы утверждать, что самоудовлетворение для него стало не более чем еще одним упражнением, как фехтование, например. Все изменилось сегодня, и у Северино не было ни малейшего желания задумываться над тем, почему именно — сейчас он хотел только одного, горя так, как не горел с черт знает какого времени. Он прикрыл глаза и откинулся в кресле, расслабляясь и давая волю фантазии. Рука пошла вниз и снова вверх, обнимая ствол возбужденного члена. Куэрда на его кровати — обнаженный и желанный. Вниз. Его карамельные глаза блестят ответным желанием, а мягкие губы приоткрываются, чтобы впустить жадный поцелуй капитана. Вверх. Язык Северино скользит по шее канатоходца к ложбинке между ключицами. Вниз. На вкус его чуть влажная кожа отдает сладостью, капитан с упоением вдыхает его запах и останавливается на его сосках, лаская их. Вверх. Руки ощупывают тонкую талию, спускаются ниже, разводят его бедра, оглаживают их нежную внутреннюю поверхность. Вниз. Капитан, проложив мокрую дорожку из поцелуев до самого паха, возвращается к губам Куэрды — послушным и жаждущим нового поцелуя. Руки канатоходца обхватывают Северино под лопатки и прижимают сильнее. Вверх. Вниз, снова вверх. Дыхание участилось, движения стали быстрей и интенсивнее. Картинки в голове приобретали все большую беспорядочность: менялась обстановка, позы, даже время суток — все, что угодно, кроме одного. В их центре неизменно был стройный красивый канатоходец, его загорелое тело, его карие глаза, его сладкие вздохи. Северино тихо застонал, кончив. Даже секс с партнером давно не давал ему такого удовлетворения — глубокого и чувственного, проникающего до самого дна души. Некоторое время он просто сидел (а точнее — полулежал), не в силах шевельнуться. Рука его по инерции все еще скользила по стволу члена — медленно и лишь слегка касаясь. Через некоторое время, когда последние сладкие волны стихли, а воображение немного успокоилось, он все же выскребся из кресла. Бестолково и потерянно побродив по собственному дому, так и не решив, чего же он сейчас хочет (помимо канатоходца — фантазия, похоже, решила его сегодня доконать, подсовывая новые и новые сюжеты и не желая отпускать его тело из плена сладкого напряжения), капитан все же собрался спать. Быстро произведя весь необходимый вечерний туалет, он поднялся в спальню. Раздевшись догола, как обычно он это делал перед сном, Северино обернулся к кровати и замер. Если бы Северино был художником, он бы непременно захотел нарисовать эту картину. Спокойно-холодный свет луны, обращающий мир в черно-белые тона, высвечивал линию спины нагло улегшегося на кровати Куэрды. Зачарованно устремившись взглядом по этой линии, взгляд капитана остановился на обнаженных ягодицах канатоходца, вызывающе-гладких и поджарых, словно так и ждущих прикосновения. Судя по глубокому размеренному дыханию, Флав спал сном младенца. Он все это время был здесь, он все-таки решил дождаться капитана... Внутри Северино всколыхнулось что-то давно забытое, горько-сладкое и обжигающе-нежное, но его бедная голова была слишком занята созерцанием открывшейся красоты, чтобы анализировать непонятное чувство. Словно боясь вмешиваться в умиротворяющее зрелище, капитан тихо подошел к спящему канатоходцу и попробовал его коснуться, однако сразу же одернул руку. Он его хотел — об этом однозначно говорил член, едва только не прижимающийся к животу от возбуждения, несмотря на то, что буквально полчаса назад он получил разрядку. Да, он хотел жаркого секса с ним — прямо сейчас, прямо здесь, на этой кровати... но при этом капитан не желал будить Куэрду — уж больно красиво он смотрелся спящим. Северино прилег рядом на кровать и обнял канатоходца, притягивая его расслабленное сном тело к себе. Не в силах отказать себе в удовольствии, он коснулся губами выступающего шейного позвонка, прикрывая глаза от наслаждения — его кожа оказалась на вкус и запах именно такой, какой он ее себе представлял. *** Флав редко видел сны. Скорее всего, это происходило от того, что выматывался за день и мозг просто отключался, заставляя канатоходца проваливаться в чёрную глубину и тонуть в ней до утра. Спал он крепко, возможно, по той же причине. Просыпался всегда отдохнувшим и как-то разом. Одним махом, как говорил Лучи. Так, как будто бы выныривал из глубины свежий, полный сил, довольный. Не имел привычки валяться в постели, потягиваясь и добирая дремотой. Энергично вскакивал, бодрился ледяной водой, перекусывал и отправлялся по делам. Привычку рано просыпаться Куэрда приобрёл, кажется с рождением. А, не залёживаясь, вскакивать — с опытом. Мягкие прикосновения к телу разбудили не сразу. Ещё какое-то время Коста пребывал в полусонном забытье. В нём же поймал чужие пальцы на животе своими. Погладил, пропуская между них и забирая в замок. Но поворачиваясь во сне, канатоходец упёрся лбом в капитанское плечо. Терпкий аромат чужого возбуждения коснулся крыльев носа, заставляя ресницы дрогнуть. Сквозь щёлочки приоткрывшихся глаз Флавио уловил изгиб подбородка, стёртый полутьмой угол кадыка и услужливо подсвеченную луной торчащую бусину чужого соска. — Севвфффф, — шепот получился вкрадчивым, ползущим вслед ловким пальцам, медленно проскользившим по капитанскому бедру и замершим у самого основания члена, — капитан мой… Куэрда намеренно, не открывая до конца глаз, приподнял голову и защипнул губами подбородок мужчины, в то время, как ладонь по хозяйски легла на возбуждённый орган, так, словно это был их не первый раз. Огладив по всей длине, вымеряя и наслаждаясь результатом, канатоходец легко оттолкнулся от кровати и оседлал своего любовника, мгновенно сбрасывая оковы сна. Тряхнув головой, намереваясь таким образом избавиться от прилипших во сне ко лбу непослушных прядей волос и сжимая бёдрами бёдра, как будто бы предотвращая попытку к бегству, Флавио наконец взглянул на то великолепие, которое заарканил. — Тшшшшш, — указательный палец прижался к капитанским губам, — мой капитан весь ¬¬мой, — слова получались именно такими, какими хотелось, шершавыми от севшего голоса и масляными от расплывающегося внутри желания. Коста нагнулся, забирая в кольцо собственных пальцев оба члена и едва касаясь дыханием капитанских губ, вышептал: — Я командую. Вы — подчиняетесь… Се-ве-ри-но, — имя прозвучало, как посыпавшиеся на пол жемчужины из лопнувших бус. Это настолько понравилось Косте, что он тихо рассмеялся и вновь повторил: — Се-ве-ри-но… На этом лирическое отступление закончилось, и Куэрда жадно и требовательно принялся забирать, то, что этой ночью принадлежало только ему. Плотное кольцо пальцев вольно гуляло по рисунку проступающих под тонкой кожей вен, иногда царапая самой кромкой ногтя большого пальца по открывшимся головкам, чтобы снять наливающуюся соком бусину смазки. Упираясь другой рукой в кровать у бока любовника, Флав с упоением зацеловывал желанное тело, кое-где жаля, чтобы оставить собственные отметины, что любил делать, но редко позволял себе в свете супружеских уз партнёров. Рассыпал по груди мелкие поцелуи, затягивая в напористый рот ягоды сосков, чтобы прокатить по кромке зубов и тут же вытолкать ненасытным языком, чтобы пройти напряжённым кончиком его до самого пупка, нырнув в его ямку и вынырнув, обратно по тому же пути, пока внутри собирается в комок змей, дрожащее напряжение. И не собирался отпускать, желая продлевать мучительные ласки, чтобы напиться капитаном вдоволь, потому что первый бокал всегда самый лучший, в нём ярче букет, насыщенней цвет и острее послевкусие. А то, что мужчина, лежащий сейчас под его командованием, продержится долго, Коста не сомневался, умело осаживая давящим жестом пальцев, и временами останавливаясь, чтобы дать контраста, чтобы вытянуть всё желание обладать до последней капли и чтобы эти тонкие упрямые губы, привыкшие сухо раздавать распоряжения, ловили судорожно воздух на самых пиковых моментах и сходились в узкую линию, терпя чужую власть над собой. *** Несколько секунд до того, как Флав проснулся, Северино мучительно решал внутри себя дилемму — разбудить или наслаждаться сонной мягкостью и податливостью канатоходца? У всех людей свои спусковые крючки, и одним из таких вот крайне возбуждающих фетишей для капитана являлся сон партнера. Кажется, он бы вечно любовался красивым спящим мужчиной, а уж если есть возможность во время этого держать его в объятиях, так все, можно считать это точкой невозврата. Выбор был в итоге сделан за него, включив в себя обе альтернативы — Флав проснулся, но перед этим капитану досталось несколько неповторимых мгновений его сладкого дремотного состояния между сном и явью. По коже пронеслась мгновенная волна мурашек, когда капитан почувствовал пальцы Куэрды между своих пальцев, и сжал его ладонь бережно и крепко. Северино не знал (серьезно, что вообще можно знать, когда твой возбужденный до предела член подпирает бедро отчаянно-желанного партнера?), как такое возможно, но каждое слово и каждый жест канатоходца умудрялись попасть в цель, задеть что-то очень важное, глубинное. Когда руки Флава стали так по-хозяйски ласкать его, Северино даже не осознал, что на самом деле следует за его ладонями, прогибаясь, стараясь максимально продлить прикосновения и не желая отставать, точно намагниченный. Дыхание сбилось, стало хриплым и рваным, из груди рвались короткие тихие стоны. Пальцами он залез в растрепанные со сна волосы любовника и, притянув его лицо к себе, поцеловал долгим открытым поцелуем в горячие губы, проникая меж них и лаская его рот так, точно это был его последний поцелуй в жизни. Или первый? Кто разберет, когда по телу прокатываются уничтожающие любые границы и запреты волны обжигающей страсти? Северино будто решил забрать с губ Флава собственное имя, сказанное так, что на него отзывалась жарким огнем каждая клеточка капитана, не меньше. Все тело горело — особенно сильно в местах засосов, которые назавтра станут красноватыми напоминаниями о сегодняшней страсти. Завтра... Да кого вообще волнует какое-то там завтра, которое может и вовсе не наступить? Все, что у него есть — это сегодня, прямо сейчас. Это гибкое тело канатоходца, его пылкие быстрые ласки, заставляющие окружающий мир казаться смазанной выцветшей иллюзией, фокусируя на том, что действительно важно — здесь и сейчас. Капитан наслаждался прикосновениями и поцелуями, которые в изобилии дарил ему Флав, но этого все равно было мало, катастрофически мало. Шумно выдыхая после каждого жалящего поцелуя, каждый раз попадающего точно в цель, точно туда, где он чувствовался наиболее ярко, и едва заметно вздрагивая от прикосновений к соскам и головке члена, он не мог и не хотел усмирить желание большего, страсть к более грубым ласкам. Все его тело буквально кричало о жажде соития, жажде обладания прекрасным телом канатоходца. Он ловил каждый поцелуй и отчаянно не напивался ими, потому что, сколько бы их ни было, все равно недостаточно, как невозможно объесться любимым десертом. Стало ясно, что если это не прекратить сейчас, то капитан кончит раньше времени. Впрочем, у него было четкое ощущение, что пока Куэрда рядом, у его члена нет шансов успокоиться, сколько бы раз он ни изливался. Обнаженные и блестящие в лунном свете бедра Флава так плотно обхватывали его, словно капитан пытался куда-то убежать. Не думая (думать он перестал еще где-то там, в трактире), он простым приемом, которому научился еще в юности, в годы знакомства с рукопашным боем, перевернулся так, что канатоходец оказался снизу. Ладони Северино уперлись по обеим сторонам от головы Куэрды. — Мой дом — мои правила, — хрипло прошептал он в ухо Флаву, прихватывая мочку губами, обсасывая и чуть прикусывая. — А значит, и вы тоже мой... От уха он сместился на шею, с наслаждением вновь пробуя его кожу, вдыхая ее сладковато-пряный запах — запах страсти и возбуждения, запах жаркого ночного секса. Его руки нашли руки Флава и, сложив с ними прочные замочки, с силой пригвоздили их к кровати по обеим сторонам подушки, как бы командуя Куэрде подчиниться, а именно — лежать и получать удовольствие. Язык капитана заскользил по груди и животу канатоходца, вольно дрейфуя, периодически «причаливая» то к правому, то к левому соску. Он вымучивал их, засасывая, чуть покусывая, вновь отпуская — только затем, чтобы вновь начать ласкать. Северино сдвинулся ниже, устраиваясь меж разведенных коленей, его руки, наконец, отпустили ладони любовника и заскользили вниз. Вдоволь наигравшись с сосками, пропуская их меж пальцами, потирая и пощипывая, он спустился к талии и бедрам. Язык скользнул в ямку пупка и, не задержавшись там надолго, ухнул вниз, к блядской дорожке, обозначенной короткими темными волосками. Ладонь легла на упоительно-упругий член, налитый кровью, возбужденный и желанный. Пальцы, вначале лишь легко касаясь, повторили рисунок вен, и только потом сжали ствол, принимаясь бродить вверх и вниз, наращивая темп. Вторая рука легла на мошонку, оглаживая ее, а губы сомкнулись на головке члена, заключая ее в горячую полость рта. Влажный язык пробежался по уздечке, настойчиво обласкивая ее, губы сжались сильнее, засасывая возбужденный орган в рот, создавая блаженную тесноту. Развратно причмокнув, он отпустил член Флава — только затем, чтобы снова начать его ласкать, на этот раз беря глубже, двигаясь по нему интенсивнее. Ладони гладили бедра канатоходца, разводя их сильнее, пробираясь между ягодиц, потирая и лаская анус. Взяв короткую передышку, Северино неспешно прокрался руками по кровати, скользя кожей по коже Флава, чувствуя своими сосками его соски, своим членом его член, нашел его губы губами, накрывая их, целуя пламенно. *** Подчинение. Что касается секса, Коста никогда не сопротивлялся, когда требовалось подчинение, понимая, что этим составляет себе залог будущего удовольствия. Но всегда, какими бы нb были ласки партнёра, оставлял за собой право контролировать своё положение, не позволяя переходить допустимую в его понимании и для него, границу дозволенного. Резко выдохнув на неожиданный капитанский кульбит и оказываясь теперь снизу, Флав тихо рассмеялся, не споря, с готовностью подчиняясь, следуя желаниям своего тела. — Да, капитан мой, — выдохнул, прикрывая глаза на горячее дыхание по коже. Расстилаясь под жарким телом любовника с готовностью отдаваясь его ласкам, разводя шире бёдра, обозначая своё согласие, подчинение, принятие хозяйских правил. И поплыл под чужими губами, ладонями, жарким дыханием, отдавая в полное распоряжение себя, совершенно не стесняясь собственной реакции. Напрягая ягодицы, когда позволял себе чуть сильнее подаваться в рот любовника и, вылавливая его за запястье, чтобы направленно наминать чужими пальцами меж них, готовя себя для любовника, нетерпеливо, грубовато, жадно, блядски выстанывая сладкую ласку языка пурпура набухшей головки, так мягко скользящей по шёлку чужой щеки. Требовательно зажимая короткие волосы мужчины, и придерживая за затылок ровно настолько, чтобы хватало уловить каждое глубокое движение, отдававшееся внизу живота тянуще-щемящей струной собирающихся в клубок своеобразных змей. Первый секс с новым любовником всегда самый желанный, несмотря на то, что тела в основном похожи, всё равно ощущаешь себя блуждающим по незнакомой карте, открывая заветные места и наслаждаясь ответной реакцией. — Ещё, ещё, ещё… Просил, приказывал, умолял, рассыпая хриплые звуки меж судорожных вдохов и шумных выдохов, прогибаясь навстречу и вбирая в себя на обратном пути походя на податливую морскую волну, облизывающую горячий берег и тут же возвращающуюся. Утянул на себя, заставляя остановиться, чтобы сбить зашкаливающее возбуждение и дать пару мгновений, пока губы сцеловывают собственный вкус с губ, а пальцы, обхватив стоящий колом член, направляют, насаживая собственное нутро на желанный вертел. — Хочу тебя сейчас… сейчас… немедленно, — на выдохе не терпящее возражений. Широко мазнул языком по припухшим капитанским губам, поводя бёдрами и крепче обхватывая за бока, прижимая к себе, пока медленное скольжение внутри растягивает, позволяя балансировать на грани лёгкой боли, сладостного удовольствия и яркого осознания принадлежности, от которых ведёт не меньше, чем от оральных ласк. — Смотри на меня, — Флав отпускает, позволяя двигаться так, как хочется любовнику, — смотри… Это единственное условие, которое он ставит и, обнимая одной рукой за шею, вплетает пальцы в короткие волосы у её основания, чтобы удержать его голову, цепляясь туманным тёмным взглядом в капитанское лицо. Приоткрывая губы каждый раз, когда тело принимает и, выдыхая при обратном движении. Подмахивая, когда скольжение внутри становится мягче, жаждя напора, так чтобы чужой член беспрестанно наминал горошину простаты, посылая всё новые и новые витки клубку тяжести, собранному внизу живота, закручивая пронзительное удовольствие, сочащаяся мутными каплями, пачкающими поджарый капитанский пресс, от того, что Коста второй рукой продавливает за поясницу, то заставляя прижиматься, то отпуская на новую амплитуду умопомрачительного ныряния в растраханное нутро. Совершенно не помогая собственному члену руками, вымучивая себя той тонкой звенящей гранью, которая постоянно меняется, то забираясь почти на самый пик волны, то опадая в тягучее дно, от малейшего изменения глубины и ритма соития. До самого конца удерживая взглядом, вычитывая на чужом и прописывая на своём лице все эмоции, пока тело не заходится в оргазменных судорогах, заставляя анус ритмично сокращаться, сдавливая и принуждая любовника кончать следом. И расплываясь после по постели вялой морской звездой, прикрывая глаза, позволяя себе расслабленно вымазать живот собственной спермой, мягко выглаживая опадающий член и всё ещё чувствуя угасающую пульсацию растворяющегося удовольствия и едва ощутимое тягуче-мягкое сокращение мышечного кольца растянутого зада. Куэрда облизывает губы, рассматривая любовника через прикрытую решётку ресниц, улыбается довольно, потягивается. — Я бы не отказался, — голос всё ещё с возбуждающей хрипотцой, стекающий на шёпот, — от бокала вина… Любопытная луна так самозабвенно подсвечивает контуры тел, видимо, забывшись увиденным и остановившись на небосклоне, вместо того чтобы двигаться к горизонту. В этой игре холодного серебра её лучей и густоты бархата ночных теней, все линии проступают глубинно. И шрам на капитанском лице чётче расчерчивает его напополам, вызывая ненужные вопросы. Но Флав настолько доволен и расслаблен, что не думает об уместности. Подпирая голову ладонью и опираясь на локоть, он приподнимается, снова рассматривая любовника. — Расскажи мне, — он едва касается пальцами тонкой нити шрама у края скулы, — о нём. Откуда? Потянувшись, мягкие губы нежно целуют в уголок капитанских губ. Коста не имеет привычки расспрашивать своих любовников, но сейчас изменяет себе. — Я останусь до утра, ладно… И это получается не вопросом, а словно утверждением. И ответа не требует, потому что Флав снова мажет губами по губам, забирая в тягучий поцелуй. *** Самое лучшее, самое желанное, самое возбуждающее, самое проникновенное ощущение — это отчетливая ответная страсть, и Куэрда не просто одарил Северино ею — захлестнул с головой. Капитан всегда считал, что истинное наслаждение — это дарить ласку и видеть, как партнер получает от нее удовольствие. Канатоходец так податливо плавился под его губами и руками, выстанывая каждое прикосновение, что член капитана даже начал нетерпеливо ныть от страсти, прося скорейшего соития, которое не замедлило произойти. Северино застонал делая первые медленные движения, чувствуя, как кружится голова от столь желанного ощущения тесноты и жара чужого тела. Он как мог сдерживал себя, чтобы не сорваться сразу в быстрый темп — настолько он хотел Куэрду, однако уже через несколько вхождений начал непроизвольно наращивать амплитуду, не в силах держаться. Он смотрел в глаза канатоходца, как тот и хотел, смотрел, чувствуя ответный взгляд этих великолепных глаз, блестящих огнем страсти в глубине расширенных от боли и удовольствия зрачков. И этот взгляд, казалось, проникал в самое нутро капитана, уравновешивая его собственные телесные проникновения. Северино ловил сладкие вздохи Флава, точно питаясь, насыщаясь ими, и одновременно сам выстанывал каждое вхождение. Ему казалось, что сейчас они даже дышат в унисон. Капитан двигался внутри Куэрды, заставляя его выгибаться и не прерывая взгляда, не разрывая этой тонкой и такой прочной связи. Казалось, отвести глаза сейчас равносильно тому, чтобы прекратить заниматься сексом — прервать это удовольствие было так же невозможно. Луна, обласкивая холодным светом, словно тушью обрисовывала красивый силуэт канатоходца, каждую черточку его лица, его шею, соски, ребра, пресс, налитый кровью член — прекрасное тело, которое хотелось облизать, обласкать, провести руками по каждой клеточке, каждой ямочке. Где-то на периферии капитан видел это все, но основное его внимание по-прежнему было поглощено взглядом — и только им. В глубине этих карамельных глаз Северино видел все эмоции, бушевавшие в душе Флава, и не скрывал своих. Почувствовав экстаз Куэрды, ощутив его теплое семя, заливающее животы им обоим, капитан не смог продлевать эту сладкую муку дальше — пара резких глубоких движений, словно он стремился завладеть телом канатоходца еще больше, глубже, сильнее, если это вообще возможно, и Северино излился следом, глубоко и хрипло выстанывая каждый сладкий толчок внутри. Волна удовольствия накрыла его так сильно, что мир на мгновение померк перед его глазами, разлившись по телу чернилами наслаждения. Только чуть отойдя от восхитительных ощущений, он почувствовал, что полностью, до самых кончиков волос, взмок. Всю его спину покрывала испарина жаркого секса. Медленно выходя и оставляя в покое тело Флава, Северино лег рядом и притянул его к себе, обнимая нежно и бережно. Он прикрыл глаза, чувствуя, как дыхание медленно восстанавливается, становится глубже и спокойнее, а удары сердца входят в свой обычный ритм. Одного взгляда на Куэрду хватило, чтобы острее почувствовать оргазменные отголоски внутри собственного тела — сам того не зная, канатоходец продлевал удовольствие капитана своим видом, напоминавшим вид довольного кота. — Подожди... — прошептал капитан, улыбаясь и крадя с губ Флава заключительный поцелуй — нежный и мягкий. — Сейчас... Ему казалось, если прямо сейчас он встанет и попробует спуститься в кладовку за вином, ноги не унесут его далеко. Даже на короткий миг расстаться с телом канатоходца казалось в высшей степени невозможным, словно кто-то приклеил их друг к другу, поэтому Северино просто бессловесно ласкал его руками и вдыхал его запах, выплескивая накопившуюся в нем за долгие годы нежность и желание близости. — Сейчас, — еще раз прошептал он — неразборчиво, утыкаясь лицом куда-то в макушку Флава, откидывая с его влажного лба находящиеся в вечном беспорядке волосы. Капитан собрался с силами и все-таки решил встать. Для этого требовалось перелезть через Флава, и желательно при этом было бы не задавить его, учитывая разницу в весе. Северино перекинул ногу через него, но не удержался от соблазна и склонился, тронув губами приоткрытые пересохшие губы Куэрды, втягиваясь в поцелуй снова, растворяясь, исчезая в нем. Проследовав ниже, он с наслаждением сцеловал капельку спермы, замершую на плоском животе канатоходца, и лишь затем встал. Пошатываясь, он пошел вниз, за вином. На лестнице пришлось крепко держаться за перила, совсем недавно пережитая страсть делала ноги ватными и лишала любых сил, превращая их в настойчивое желание быть рядом. В темноте Северино даже не различил, что за вино он берет, просто схватил первую попавшуюся открытую бутылку и пару бокалов. А зажигать свечу казалось чем-то невозможно-возмутительным. Поднимаясь обратно в спальню, капитан поймал приступ сильнейшего страха — первой осознанной мысли с того момента, как он окончательно отдался своим эмоциям и эмоциям канатоходца. «А что если... — он сглотнул. — Сейчас я проснусь в кресле и обнаружу, что все это был сон?.. Нет, хуже. Что если он ушел?». Последнее казалось особенно невыносимым, настолько ужасным, что оно непременно должно было случиться, и капитан даже не сдержал вздоха облегчения, увидев точеный абрис фигуры Куэрды на прежнем месте, на кровати. Он, чувствуя, как чуть дрожит рука от пережитого волнения, разлил вино по бокалам, протянув один из них Флаву. Когда тот коснулся его шрама, Северино подался вперед, на его пальцы, продлевая прикосновение. Удивительно, но проклятый вопрос, обычно вызывавший усталость пополам с яростью, на этот раз не вызвал дискомфорта, и даже наоборот, капитан испытал прилив нежных чувств. Он чуть улыбнулся и, поймав поцелуй в уголок губ, глотнул вина, оказавшегося на деле вовсе не вином, а сладким красным портвейном, отлично дополнявшим сегодняшнюю ночь. — Это напоминание, — тихонько ответил Северино, устраиваясь полулежа на кровати. — Напоминание о том, чего я не смог однажды сделать. Дьяволица, лишившая жизни прошлого владельца той самой книги, поставила его мне перед тем, как вонзить нож в живот Фрэнка. И теперь, каждое утро глядя в зеркало, я вспоминаю о том, как однажды не смог спасти человека, когда-то бывшего для меня всем. Последние отголоски напряжения и страха отпустили капитана после слов Флава. Он не смог сдержать улыбки, в которую канатоходец его и поцеловал. Северино отдался поцелую полностью, сам превратившись в одну тягучую и теплую волну, впуская язык Флава глубже, обласкивая его и чувствуя его вкус вперемешку со вкусом портвейна, скользя свободной рукой по спине и ягодицам канатоходца, чуть заваливая его на себя. — Оставайся, — прошептал Северино. Фраза прозвучала с отчетливым оттенком какого-то глубинного облегчения, и капитан слегка смутился своих собственных чувств. Чтобы скрыть их, он торопливо отставил свой бокал и подобрал запиханное в ноги одеяло, укрывая их обоих. Он улегся, обнимая Куэрду за плечо и выписывая на нем что-то подушечкой пальца. *** — Пишешь новые строчки в нашу с тобой библию? — спросил Куэрда, когда вкус портвейна разбавил терпкие капитанские поцелуи, а его пальцы лениво поползли по плечу канатоходца. Никогда раньше Коста не стал бы затрагивать прошлое любовника, но с капитаном это не проходило. Язык Флава если не был занят телом любовника, то озвучивал забродившие в послеоргазменной пустоте мысли, так и просящиеся наружу. Но Куэрда ничуть не чувствовал своей вины и даже того оттенка боли, которую мог вызвать своими вопросами. Казалось, что высказывая, извлекая всё то, что так давно и глухо жило в любовнике, наружу, тот с облегчением избавлялся от старого, словно очищаясь, сбрасывал засаленное оперенье, обрастая новыми, ровными крепкими перьями. Горячее, пропитанное страстью тело капитана даже после секса не давало успокоиться. Коста мысленно благодарил луну за возможность вылизывать пусть даже взглядом кожу, спотыкаясь на оставленных собственными губами ярких отметинах. Каждый жалящий поцелуй, расцветивший клеймом собственности проходящей ночи капитанское тело, приносил канатоходцу толику сладкого удовлетворения. Жадный и похотливый хищник, живший внутри, возился, где то на задворках разума жирным объевшимся червём. Свою ненасытную до телесных утех натуру Флав часто оправдывал наследственностью. Впрочем, когда об этом упоминалось со стороны, канатоходец не терпел подобного, тут же ввязываясь в драку и жестко наказывая говорливые языки. — Ты не приходи в лагерь циркачей, ладно, Сев… Тепло подогреваемого с боку телом любовника и заботливо накрытого сверху одеялом, размаривало, несмотря на то, что перед этим Коста проспал пару-тройку часов, ожидая возвращения Мойи. — Не светись. Я сам найду тебя, — Флав не сдержался и зевнул, — или пришлю Лучи. Ты его знаешь… Портвейн на голодный желудок добивал, неизбежно отправляя разум вслед за телом в вязкий сон. — Ящерка передаст где… Язык заплетался, а глаза уже спали, в то время, как ладони всё ещё медленно блуждали по горячей коже не желая отпускать тело даже на короткий миг ночи. — И на представление… Еле слышно, почти одними губами недосказано, словно вырвано из целой фразы без начала и конца, потому что Коста уже спал, уткнувшись влажным лбом в плечо любовника, плавая в тягучей бархатной покачивающейся и охватывающей всеобъемлющей бархатной черноте сна без сновидений. *** Северино только кивал на слова Флава — отвечать словами казалось чем-то кощунственным, неестественным. Он слушал голос канатоходца и упивался его тихими словами. Когда голова Куэрды опустилась на его плечо и тот перестал сонно бормотать, уснув, капитан притянул его ближе — уже мягкого и расслабленного сном, но все еще взмокшего от секса. Северино не мог спать рядом со своими любовниками — ни с одним из них, кроме Фрэнка. Он пытался — безусловно, но каждый раз ему было неудобно, тело затекало, и он ловил жесточайший приступ бессонницы, нетерпеливо ожидая наступления утра, когда можно будет перестать делать вид, что ему нравится лежать рядом с человеком. Будучи полностью готовым к этому к этому, капитан закрыл глаза и попытался расслабиться. «Уснуть, конечно, не удастся, но, может, хоть немного отдохну», — подумал он, проваливаясь в теплый комфорт постели и лежащего рядом мужчины. Подушка, которую они без неудобств делили, казалась такой мягкой и приятной на ощупь, одеяло — тяжелым и не жарким, ночной ветерок приятно охлаждал кожу, а запах Куэрды убаюкивал, даря ощущение желанного успокоения. Прежде, чем Северино успел понять, он провалился в крепкий сон, так и продолжая бессознательно гладить любовника и прижимать его к себе. — ...Возьми вот этот, с пиритом, посмотри, какой красивый, — Северино протянул Фрэнку камушек, блестящий самородными золотистыми кристаллами. Тот посмотрел на камень и мягко отстранил руку Северино, вернувшись к созерцанию пятнадцати красивых камней, лежащих перед ним на песке. Делавар, однако, руку не убрал, и через некоторое время Фрэнк обернулся на него. Отчаянно щурясь против солнца, светившего в глаза, так что светлые волосы священника, сплетенные в косичку, казались нимбом, Северино пытался посмотреть ему в глаза, и не мог — мешал яркий свет. — Золотоискатель из тебя такой же, как и пират, — Фрэнк улыбнулся. — Это не пирит, а золото, Сев, — он бережно закрыл руку Северино, держащую камушек, обеими ладонями. — Оставь себе. ...Звонкие голоса ранних птиц органично вплелись в ткань сна, медленно возвращая капитана к реальности. Те несколько секунд, пока Северино находился на половине пути от сна до яви, он был спокоен, расслаблен и счастлив — три составляющих, давненько не собиравшихся вместе одновременно. И лишь в последний миг, когда воспоминания о прошлой ночи догнали просыпающееся сознание, он дернулся и открыл глаза. Он спал, без сомнения. Он действительно спал! Причем крепко, удобно и без кошмаров. Капитан не знал, что его испугало бы больше — отсутствие или присутствие Куэрды в его кровати. С одной стороны вчерашние события казались чем-то фантастическим, слишком нереальным, чтобы по-настоящему произойти, по крайней мере, в жизни Северино, и он бы не удивился, если бы с утра понял, что это была всего лишь фантазия. С другой стороны... очень уж не хотелось, чтобы это оказывалось иллюзией. Так или иначе, а канатоходец лежал рядом, расслабленно обнимая капитана во сне. В свете наступающего дня его загорелая кожа смотрелась еще более соблазнительно, а спокойное лицо казалось еще привлекательней. Утренние моменты, когда они наступали, всегда были самыми неловкими для Северино — он не знал, что сказать, чтобы не обидеть чувства любовника, не знал, как признаться в своем равнодушии к нему, и очень хотелось просто поскорее закончить все это, уйти и никогда не возвращаться. Сегодня все было иначе, и оставалось только надеяться, что не для него одного. Капитану отчаянно хотелось продлить этот миг, продолжать прижиматься друг к другу обнаженными телами, следить за мелкими движениями глаз под расслабленными веками Флава — по-видимому, канатоходец был недалек от того, чтобы проснуться. Северино приблизился к мягким и чуть приоткрытым губам Куэрды и тихонько коснулся их губами, вплетая пальцы в волосы цвета спелого коньяка. «Пишешь новые строчки в нашу с тобой библию?» — вспомнился ему вчерашний вопрос канатоходца. «Пишу», — вздохнул он, скользя руками по груди и талии любовника, осторожно заваливая его на спину и снова оказываясь сверху. Где-то на задворках сознания его кольнуло чувство вины по отношению к давно мертвому человеку, но сопротивляться притяжению было невозможно, по крайней мере, сейчас. *** Утренняя эрекция догнала во сне. Подстёгиваемое запахом любовника и мимолётными прикосновениями тело среагировало чётко и быстро. И не успел Флав открыть глаза, как рука уже потянулась облегчить начало дня. Осознание чужой постели опоздало на пару секунд, придя уже после того, как ресницы канатоходца дрогнули, прогоняя остатки сна, и веки распахнулись, щурясь от ещё ласкового утреннего солнца, которое сменило на посту подглядывания ночную сестру. Коста улыбнулся, рассматривая вновь возвышающегося над собой капитана. — Утра, Сев. Мягкий, ещё не проснувшийся голос вкрадчиво вплёлся в птичьи трели и начинающуюся возню города за окном. Флав подвинулся, устраиваясь удобней и поглаживая горячее бедро капитана одной рукой, а вторая уже поймала в свой плен оба, проснувшихся задолго до основного тела члена и мерно оглаживала не сомкнутым кольцом пальцев, так естественно и привычно, как будто бы это было их не первое пробуждение вместе. — Мой капитан с утра на посту, — Куэрда тихо рассмеялся, сладко выгибаясь, продолжая разгуливать по вспухнувшим венам пальцами, упираясь затылком в подушку и скидывая окончательно пелену сна, — город может быть спокойным. Канатоходец протянул руку, тронул седину на виске, смазал мелкую каплю пота подушечкой пальца и тут же отправил её в рот, обхватив фалангу плотно губами. И тут же вернул, скользя влагой по небритой капитанской скуле, как слепой исследуя лицо, шею, плечо, не спеша соединить губы с губами, наслаждаясь мягкой неспешной близостью. — По-быстрому или как получится? Коста не торопился в лагерь циркачей. Ему давно некому было давать отчёт, где и с кем он провёл ночь. Ответственность за подготовку и прохождение номера лежала только на нём. Цена легкомыслия была слишком высока, чтобы канатоходец смел наплевательски относиться к заработку, поэтому Куэрда чётко рассчитывал свои силы и время. Сегодня до дневного представления его оставалось с лихвой, всё упиралось лишь в занятость начальника городской стражи, поэтому от решения капитана зависел темп близости. Флав с аппетитом был готов отдаться на скорую руку, без разогрева спустить по-быстрому, освобождая мысли и тело для повседневных забот, не обременяя ни себя, ни любовника долгими тягучими прелюдиями, к которым тоже, время от времени, имел особый вкус. Мягкие движения руки сменились рваным нестойким ритмом, который заставлял сердце биться быстрее и воздух поступать в лёгкие короткими скорыми скачками. Бёдра Косты напряглись, придавая ягодицам твёрдости, а забегу руки по членам дополнительного стимула. Канатоходец приоткрыл губы, наблюдая за любовником, и упёрся другой ладонью ему в грудь, поглаживая подушечками пальцев крупную бусину вспухшего соска. Ограничивая контакт, Флав специально вымучивал собственное тело, разжигая желание сильнее, наблюдая, как реагируют мышцы обеих прессов под напором дрочащей руки. Как бесстыжий солнечный зайчик кокетливо прыгает по плечам, шее и лицу капитана, время от времени попадая в глаза, заставляя щуриться и лишая способности видеть. Как дыхание любовника приходит в полный беспорядок, и мужчина, ограниченный в ласках, мучается желанием близкого контакта ладоней, кожи, губ, наконец. Коста любил доводить собственных любовниц до того состояния, когда они вымаливали у него секс, изнывая под умелыми ласками. С мужчинами он предпочитал грубоватый быстрый перепихон, не обременённый чувствами и обязательствами. Капитан, судя по всему, попадал в исключение. Куэрда с удовольствием провёл бы с ним половину, а то и весь день в постели, вытягивая из него стоны и расцвечивая его строгое лицо разнообразными эмоциями. Упёршись затылком в подушку, нагло выставляя острый кадык и прикусывая призывно губы, пуская мышечные волны по крепкому рельефу тела, двигая рукой вверх и вниз по обоим стволам, Флав царствовал в этой постели здесь и сейчас. *** Северино не сдержался, рассмеявшись на слова Флава — метафора про «капитана на посту» удалась на славу. Его тихий смех прервался нетерпеливым стоном — канатоходец явно знал свое дело, умело водя рукой по его члену, возбуждая еще больше. Он поймал палец любовника, который тот до этого так соблазнительно обсосал и отправил в рот, обхватив кольцом губ, имитируя оральную ласку, двигаясь по нему вверх и вниз, обласкивая языком. Поскольку у капитана не было формального начальства, никто не мог высказать ему свое веское «фи» за опоздание. Фактически его рабочий день начинался тогда, когда он объявлялся в кордегардии. Формально у стражников были четкие смены, и Северино старался появляться на работе пораньше, чтобы успеть застать ночную смену и их отчет. Не то чтобы он так сильно любил свое дело, среди ребят, конечно, бродила шутка, что «Севэро женат на работе», но лишь потому, что прикладывать свое время и силы ему было больше не к чему — ко всякого рода утехам он оставался равнодушен. Да и так ли это странно, учитывая его многолетний багаж, постоянно вертящиеся в голове тяжелые мысли? Капитан часто думал о том, что он добился своего высокого поста так быстро вовсе не потому, что у него были высокие убеждения «сделать мир лучше» или что-то вроде того, а потому что это являлось единственным доступным для понимания и осуществления смыслом его жизни. Так вот, Северино, являясь по сути сам себе начальником, мог задержаться настолько, насколько он хотел. А сегодня он, безусловно, хотел именно этого. Прямо сейчас, впитывая кожей ласки Флава, он вообще желал заниматься любовью весь день напролет, и к черту проклятую работу. Капитан проскользил поцелуями до виска, а затем и до уха Куэрды и прошептал: — Так, как захочется. Однако что-то ему подсказывало, что терпения на долгую прелюдию у него все равно не хватит — и это само по себе было странно, ну, конечно, если бы Северино дал себе возможность задуматься об этом. Обычно чтобы вообще настроиться на секс — психически, не физически — ему требовались возбуждающие манипуляции и долгое убеждение себя в том, что он все-таки хочет этого, а все потому что ни одного своего партнера он на самом деле не желал, а лишь пытался заткнуть попыткой отношений зияющую рану в своей душе, вот и все. Сейчас же он горел страстью. Флаву не требовалось делать ничего фантастического, чтобы член капитана встал крепким колом — достаточно просто быть рядом. От интенсивных ласк внизу живота все сладко сжималось, скатываясь в тугой ком, ворочающийся внутри лениво проснувшейся змеей. Ограниченный в движениях, Северино поймал это фантастическое полузабытое ощущение, когда все, чего ты хочешь — до безумия сильно — это как можно сильнее увеличить площадь соприкосновения своего тела с телом любовника, не просто войти в него, а слиться с ним. Темные глаза капитана зажглись, выдавая его нестерпимое желание, он дышал неровно, через приоткрытые губы, но все, что ему было доступно — это гладить Флава руками по груди и животу, очерчивая напряженный пресс и задерживаясь на его сосках. Когда Куэрда выгнулся, призывно подставляя свою шею под поцелуи, капитан не выдержал — слишком красиво солнце очерчивало рельеф его тела, слишком желанным его делало утро, слишком сильным было желание, копящееся сладкой истомой в эрегированном члене. Он припал к Флаву, как безумный обцеловывая его шею от подбородка до самой ямочки меж ключицами, словно пытаясь напиться этими поцелуями, насытиться запахом его возбуждения, идущим от всего тела. С парой из них он явно перестарался, неосознанно «отдавая долг» за вчерашние засосы, до сих пор горящие красными метками на коже. За шеей последовали плечи, затем грудь — он облизывал и чуть прикусывал гладкую вкусную кожу, водил по ней руками, расчерчивая ее красноватыми следами от пальцев. Голова капитана, обычно сильная своей логикой, давно попрощалась с ним, и сейчас он мог думать только о столь желанной близости. — Я хочу тебя... — торопливо зашептал он между поцелуями, плохо соображая, что говорит. — Боже, как же я хочу тебя... иди ко мне... В такие моменты капитан мог легко не рассчитать силу — понаставить любовницу синяков или войти слишком грубо — но сдерживаться сил не было никаких. Он перевернулся на спину, взгромождая Флава на себя. Его пальцы вошли в тело Куэрды, немного растягивая его и подготавливая к сексу. Подушечкой среднего пальца он нашел выход простаты и принялся ласкать его, даря любовнику удовольствие, вымучивая из него стоны похоти и желания. Надолго, однако, его не хватило, и вот он уже направляет член внутрь тела Флава, мучительно выдыхая, едва оказываясь внутри. Руками он провел по красиво выраженной талии канатоходца вниз, до разведенных членом ягодиц к бедрам и, наконец, снова вверх, к его органу, который упругим, горячим возбуждающим и возбужденным стволом чувствовался в ладони. Северино принялся ласкать его одной рукой, другой продолжая скользить по восхитительному телу Куэрды. Он прогибался в пояснице, стараясь войти как можно глубже, выстанывая из себя какой-то бред, в основном состоящий из различных вариаций фразы «я хочу тебя».