Между строк

*** Что-что, а брать Мойя умел. Не давая заигрываться, как раз на самом пиковом моменте тягучих ласк, Коста оказался сверху. Заботливо и торопливо, как радивая хозяйка перед самым приходом знатных гостей, капитан навёл должный порядок, одним, вернее несколькими сладостными проникновениями пальцев, так ловко заставлявшими тело канатоходца вздрагивать, не столько от действа, сколько от осознания дальнейшего и щемящего чувства заботы, которое проявляют не чужие друг другу люди. Выстанывая в голос получаемое удовольствие Флав совершенно не заботился о том, что его услышит ещё кто-то кроме любовника. Канатоходец не привык сдерживаться, когда ему было так хорошо. Куэрде казалось, что капитан успевает быть везде. Его не знающие устали руки выглаживали, мяли, защипывали, были ласковыми, настойчивыми, ненасытными. Коста, жадный до чужого тела и особенно эмоций, захлёбывался в потоке, открывавшемся для него. Горячка страстного соития захлестнула с головой, заставляя прогибаться под каждым толчком, вымазывая капитанскую руку обильным соком. Флав поплыл, то прижимаясь, чтобы обнять и жадно вкусить влагу рта любовника, вылизывая мягкий шёлк щеки, заигрывая с языком, пробегая по кромке зубов, зацеловывая губы до саднящего чувства, затягивая поцелуи, пока хватало дыхания. То, выгибаясь всем телом, чтобы дать амплитуду и глубже вобрать в себя член любовника, пока пальцы безотчётно разгуливают по его телу, прочерчивая влажные от пота дорожки от плеч до танцующей на собственном стволе чужой руки. Фоновой музыкой не столько фразы и их смысл, сколько голос, добавляющий терпкости в секс, как излюбленный капитаном табак, лёгкой горечи послевкусия в каждый поцелуй. Влажно, жёстко, глубоко — так, как желал несколько минут назад. Сочно, неистово, с оттяжкой — так, как любил всегда. До дрожи, на грани той, приносящей удовольствие, лёгкой боли, смачно — так, как отдаются и отдают, только тем к кому не равнодушны. Натянутой звенящей струной встретил канатоходец первую волну оргазма, прокатившую по телу столь бурно, что зажмурился и сомкнул в тонкую линию губы, пропуская глухой, протяжный стон сквозь их преграду. И оплавился горячим воском последующих оргазменных судорог, выплёскивая на живот любовника белёсое семя и ритмично дёргая мышцами ануса, пульсируя по вспученным венам капитанского члена, выталкивающего из тела острые всполохи оргазма, растекающиеся тут же липким туманом по каждой клеточке. И солнечные зайчики на стене напротив в бешеном танце утра, и лёгкий бриз с моря, оттеняемый солью и глухими птичьими трелями,и грубые доски кроватной спинки, и глиняный бок шершавого кувшина на подоконнике, и резные тени старого вяза по половым доскам – всё смазывается под широкой малярной кистью ослепляющего удовольствия. Так, что на пару секунд, кажущихся растянутых во времени, перестаёт биться сердце, останавливается кровь в жилах, замирает воздух в лёгких. Пара тройка секунд на этом неистовом пике лукообразной дуги позвоночника, остро вскинутого кадыка, с силой продавливаемых лунках краешков ногтей на ладонях и каменных бёдер, прежде чем Флав опадает, выхватывая ртом воздух и скользя скулой по влажной груди капитана под неистовый стук сердца в ушах. — Сев, — шепчет одними губами беззвучно. — Севэро, — добавляя сипения, — Северино, — хрипло и мягко. Губы мажут по колючей скуле, собирают влагу с виска, пропитывают ей кончик языка, тычутся в крылья носа, пока не успокаиваются в мякоти себе подобных. Коста не целует, просто прижимается, отдыхает, восстанавливает дыхание и ждёт, когда ватные мышцы бёдер придут в норму, чтобы можно было подняться. Звуки возвращаются в комнату. По брусчатке мостовой проезжает тяжёлая, гружёная товаром повозка, погонщик ругает осла и проклинает какого-то Агриппу. Звонкий женский смех прокатывается сразу вслед затихнувшему грохоту деревянных колёс. Молодые торговки спешат занять свои места на рынке. Протяжно затягивает свою песню бродячий точильщик: «Точу ножииии, ножницыыыыы, ножиииии, ножницыыыыы», позвякивая переносным станком. Мерный удар колокола на башне собора, призывающий на заутрене, будит самых ленивых. Город постепенно наполняется запахами, пестротой, гомоном. Но канатоходцу не хочется покидать этой постели, и он тянет время, мысленно оправдывая себя тем, что может скомпрометировать хозяина этого дома. Хотя и ежу понятно, что он не молоденькая девица, выпархивающая из чужих дверей со стыдливым, румянцем на лице и неряшливо прикрытым ожерельем меток на груди и шее, явно кричащем о буйствах прошедшей ночи. Никто не обратит внимания на выходящего из дома начальника городской стражи молодого человека. Должность оправдывает такие посещения в неурочный час, особенно, когда дело может касаться неразрешенного вопроса правового порядка, требующего личного подношения, для смягчения сурового нрава представителя закона. Берут, как говорится, все, просто в разном количестве. И на безгрешного капитана бывает проруха. Куэрда тянется всем телом, мягко проскальзывая по любовнику и тут же пружиня на руках, переваливается набок, чтобы подняться и снова потянуться по-кошачьи грациозно и довольно. Молодое тренированное тело быстро восстанавливается. — Мне надо идти, — говорит он, подбирая кучку собственной одежды, упавшей ночью с края кровати. — Без четверти два выступление, надо подготовить всё, — он одевается, не садясь, ловко, быстро, прыгая на одной ноге, когда ныряет второй в штаны. — Портвейн — сказка, — Коста не хвалит любовника, он почти никогда не говорит никому о своих чувствах или степени полученного удовольствия. — Если приду вечером, то свистну два раза. Впустишь… Это снова не вопрос. У него всегда получается вот так, словно всё заранее известно и именно так правильно. Флав улыбается, завязывает шнурок на рубашке, и только в дверях не оборачиваясь, как-то поспешно и не слишком чётко произносит: — Мне жаль, что так случилось с Фрэнком… А шрам… это не память о прошлой ошибке, это напоминание о том, чтобы больше такого не допускать… Коста легко сбегает по лестнице. — И у тебя получится, Сев! Мягко прикрыв входную дверь, канатоходец ныряет в городской водоворот. *** Капитан дышал так глубоко и интенсивно, что растекшийся по нему теплым оплавленным воском Куэрда, облепивший его и повторяющий всем телом контуры тела Северино, поднимался и опускался вместе с его грудной клеткой. Оргазм был настолько сильным, что в глазах скользили мушки, а возбуждение не желало успокаиваться, будто твердя о четком намерении следующего раунда. Удовлетворение мешалось с нежностью и жаждой нового соития, создавая внутри причудливую какофонию ощущений. За долгие годы полного сердечного онемения Северино успел забыть, насколько обычный физический экстаз отличается от настоящего, в котором в равных пропорциях смешаны телесные и эмоциональные ощущения. Раньше капитан был уверен, что секс — это высшая точка близости любовников, когда желание слиться выражается буквально, когда нет «я» и «он», а вместо этого есть «мы», когда любовники безгранично доверяют друг другу и не боятся быть самими собой. Годы отчуждения, однако, заставили его взглянуть на это по-новому, он практически поверил в то, что секс — это всего лишь процесс, потребность, в удовлетворении которой нет ничего особенного, никакой магии и близости. А то, что ему когда-то там казалось на корабле... да мало ли! Это ведь было так давно. Может, он просто романтизирует прошлое, только и всего, превозносит и идеализирует свою давно мертвую любовь. Фрэнк никогда не сможет стать плохим для него — потому что его уже нет, и он навсегда останется неким безгрешным ангелом в памяти Северино. Сейчас же, прикрыв глаза от наслаждения, и жадно впитывая давно забытые ощущения, он чувствовал себя так, словно нашел старую, давно потерянную, но все еще катастрофически нужную вещь в кладовке среди хлама. Вещь, адекватной замены которой он так и не нашел, хотя отчаянно пытался. Или словно калека, вдруг обнаруживший, что он может ходить. Словно слепец, вдруг увидевший закат. Утопая в жажде вообще никогда больше не разлепляться с Флавом, Северино слушал его дыхание и чувствовал его пульс прямо через теплую и приятно-влажную от выступившего пота кожу, и эти ощущения были единственно значимыми сейчас. Работа, просыпающийся город, бегущее, как песок сквозь пальцы, время, собственные мысли и сомнения — все это могло ждать. Капитан хотел, чтобы этот миг длился вечно, хотел чувствовать ладонями красивое тело, водить по нему, ловить губами губы, шептать какой-то бред и дышать, дышать полной грудью, упиваясь запахом их страсти. Северино лежал, медленно приходя в себя и обнимая Флава обеими руками, не давая ему уйти. Впрочем, канатоходец, похоже, и не торопился. Каждое прикосновение рук и губ Куэрды чувствовалось бархатом по телу, и Северино было важно просто полежать вот так, прижимаясь к любовнику, поймать сладкий и расслабленный миг после секса, и, еще ощущая отголоски оргазменных судорог, следить за тем, как сердце, готовое выскочить из-под защиты ребер, постепенно успокаивается. Несмотря на свой откровенно устрашающий вид и бескомпромиссную репутацию, когда дело доходило до таких вот моментов, в капитане просыпалась другая сторона его натуры, полная, как это обычно называлось, «телячьих нежностей». И когда он пытался проявить их к другим своим любовникам, выходило неловко и как-то пусто. В этот раз все казалось уместным и органичным. Собственное имя, произнесенное Куэрдой, оборвало что-то очень глубинное в душе капитана. Северино пока не понимал, что это, но вся его сущность отозвалась резонирующим аккордом, а по коже прошла волна мурашек. Он слышал свое имя ежедневно от разных людей, но ни один из них не произносил его так, как это делал канатоходец. Его руки сжали Флава крепче, а губы нашли его губы, накрывая волной нежности, которую по какой-то неведомой причине очень важно было показать именно сейчас, именно в этот момент. Он гладил Флава по спине, целовал, забирался в его волосы и никак не мог остановиться, не мог заставить себя отпустить его, насытиться его прикосновениями, запахом, вкусом. В первый момент, когда Флав все-таки решил встать и одеться, капитан удержал его, украв последний поцелуй с чуть припухших, и оттого еще более мягких губ, словно пытаясь запомнить его, отпечатать в памяти. И лишь затем он не без сожаления отпустил любовника, перекатившись на бок и с улыбкой глядя на его сборы. Интересно, сколько лет он не улыбался так — искренне и радостно? Собравшись с силами, капитан тоже встал и начал собираться, однако успел нацепить только штаны, когда Куэрда, будучи у самых дверей, сказал нечто, от чего Северино накрыло противоречивыми эмоциями, всем их спектром, начиная от страха и волнения и заканчивая глубокой благодарностью. Уставившись на канатоходца, он прошептал: — Ты вовсе не обязан... спасибо... Это прозвучало едва слышно, так, что не оставалось сомнений — капитан не просто оценил слова, но они отозвались эхом в его душе. Привыкший к тому, что свои истинные чувства все-таки стоит скрывать (это вбилось в его голову уже на подсознательном уровне давным-давно), Северино попытался загладить возникшую ситуацию, неловко улыбнувшись и пошутив: — Портвейн? Это теперь так называется? Ну ты тогда заходи чаще, а я пока портвейном запасусь. И лишь когда дверь за Куэрдой закрылась, капитан, так и стоя на одном месте полуголышом, вновь прошептал: — Спасибо... Хлопнула входная дверь, обозначая то, что канатоходец вышел, и только тогда Северино «отмер», продолжив одеваться и приводить себя в порядок. За это утро он успел перевернуть таз с водой, порезать бритвой палец и трижды поискать уже надетый ремень, а все потому, что думал он вовсе не о своих действиях и уж точно не о работе. По правде сказать, он не думал вообще ни о чем, потому что на данный момент в его голове образовался ужасный переполох, и как только он начинал думать одну мысль, ее тут же без всякого предупреждения сменяла другая, создавая впечатление абсолютного вакуума, потому что довести до логического завершения не получалось ни одну из них. После того, как Северино поймал себя на том, что пытается позавтракать хлебом с намазанным на него куском мыла, он прекратил страдать ерундой и отправился на работу в надежде прийти в себя по дороге. Полдня прошли как во сне. Северино успел побывать в двух местах, требовавших его личного присутствия и даже разрешить какие-то проблемы, несмотря на то, что перед его внутренним взором так и стояло лицо Флава, его глаза, горящие удовольствием. Больше всего капитана беспокоил вопрос, что чувствует канатоходец, потому что ответить на вопрос, что чувствует он сам, Северино точно не мог. Он давно не боялся смерти, врагов, да хоть самого дьявола, но при этом испытывал иррациональный страх, когда дело касалось надежды. За всю жизнь его надежды столько раз рушились, что капитану проще было не надеяться вообще. И сейчас он вспоминал, как сладко выгибался Куэрда в его объятиях, как громко стонал, как жалил его поцелуями, как обильно кончал, как позволял ласкать себя после и ласкал в ответ — и в его душе теплилась предательская надежда. Надежда на то, что он не безразличен Флаву. Потому что в том, что Флав не безразличен ему самому, сомнений уже быть не могло. Оставалось только узнать, насколько это взаимно. — ...Заболел? — Да я шесть лет под его началом, он ни разу даже не чихнул! — Может, влюбился? — Ха-ха, оооочень смешно. К обеду Северино услышал примерно такие разговоры среди парней. По-видимому, его неадекватность была куда более заметна, чем он того желал. Разозлившись на себя, он пошел на задний двор — успокоить себя табаком. Набив трубку, он вдруг вспомнил одну очень важную вещь. Он забыл книгу. Да-да, ту самую библию, из-за которой и начался весь сыр-бор. Щемящее чувство досады заполнило его, отдаваясь фантомной болью в груди. Противоречия голодными псами рвали его душу на куски. С одной стороны — невозможно отрицать то теплое чувство, с которым Северино ожидал новой встречи с Куэрдой, когда бы она ни состоялась, с другой же... неужели он предаст память своего возлюбленного? Была и третья сторона вопроса, конечно же. Любить мертвеца безопасно, он не сможет отвергнуть тебя, потому что существует лишь в твоем воображении. А что такое любить живого человека, капитан успел забыть, в принципе сомневаясь, что способен любить кого бы то ни было. Да и так ли уж он нужен этому самому живому человеку? К чему такому любвеобильному и красивому парню любовник с непростым прошлым, кучей старых ран и специфической внешностью? Терзаемый вопросами, ответов на которые в ближайшее время найти не предполагалось, Северино вернулся на рабочее место и попытался абстрагироваться от этих мыслей, однако это было не так-то просто. Его постоянно тянуло на площадь, хоть он и помнил наказ Флава не светиться лишний раз. Одновременно с этим он ненавидел себя за это желание, за разливающееся по телу тепло при воспоминаниях о канатоходце, за восторженное и сладкое чувство, отдающееся покалыванием в губах и кончиках пальцев при мыслях об их ночи, проведенной вместе. Не в силах усидеть на месте, капитан вышел пройтись по улицам города, несколько раз проходя мимо площади, но не приближаясь даже настолько, чтобы увидеть, стоит ли там цирковая сцена или нет. Потому что если бы он подошел еще хотя бы на шаг, он бы непременно не сдержался и побежал искать Флава. Зачем — вот вопрос, терзавший его весь день. Зачем он хотел увидеть канатоходца вновь? Чтобы, как и полагается, сказать ему, что им не стоит видеться или все же чтобы вновь попасть, как беспомощное насекомое, в тягучую карамель его взгляда, глядя на него, чтобы сгорать от желания, целуя его, чтобы урывками ловить воздух, овладевая его телом? Весь день над городом висела мрачная туча, обещавшая затяжной дождь, и вот, к вечеру, как раз когда капитан вернулся со своей небольшой прогулки, небеса прорвало. Капли застучали по крыше и в окно, на улице похолодало. Северино поежился и зевнул — скоро уже надо будет идти домой... — ...Йо-хо-хо! — подхватила толпа, когда Делавар, выпив ром залпом, с силой стукнул кружкой об обшарпанный деревянный стол. — Ну и ну, — воскликнул Глазастый. — Викинга перепил! А у самого-то — ни в одном глазу! Пираты, среди которых были и команды других кораблей, остановившихся в пиратской точке, одобрительно загудели. Упомянутый Викинг лежал на столе лицом вниз. Однако Глазастый был не прав — у Северино не то что в одном глазу, у него уже в двух двоилось и троилось. И, хотя он по-прежнему трезво соображал, тело его уже слушалось плохо — типичная реакция на опьянение. Пираты загомонили, пытаясь распинать Викинга, чтобы продолжить соревнование, но бесполезно. Кто-то выкрикнул: — Вот Лэл молодец, что Делавара не убила! — Святошу благодари, это он его шкуру спас, — мрачно оборвал его другой. — Да как его благодарить-то? Он ведь пробку понюхает — и готов. Публика таверны, без малого вся собравшаяся поглазеть на алкогольную гонку, громогласно заржала — упомянутый ими Святоша сидел, откинувшись на спинку стула. — Этот, похоже, даже до корабля не дойдет, — предположил кто-то. Северино собрал со стола выигранные монеты (иначе какой смысл пить на спор, если не за деньги?) и сказал: — Я его отведу. Опасно покачнувшись и тем самым заставив зевак затаить дыхание, он все же не без труда выправился, сделал пару шагов навстречу Фрэнку и поднял его, устроив его руку на своем плече, а сам обхватив его за талию. Подойдя таким образом к хозяину заведения, он расплатился только что выигранными деньгами и заказал комнату, мотивировав это тем, что «святой отец не дойдет сам». Трактирщик, привыкший к разному, флегматично протянул ключи. Дело было шито-крыто, пираты даже не заметили, что Делавар повел Святошу наверх, а те, что заметили, все равно ничего бы не заподозрили. Помочь перепившему товарищу — это ведь святое дело даже для пиратов, тем более, если этот товарищ принадлежит к духовенству. — Блевать будем? — деловито осведомился Северино, когда они поднимались по лестнице. Свободной рукой он держал свечу, которая капала горячим воском, нещадно обжигая ему пальцы. — Я в порядке, — священник с улыбкой распрямился и совершенно трезво посмотрел на возлюбленного. — Ах ты хитрый, — рассмеялся Северино, — а я почти поверил. — Главное, что поверили они, — Фрэнк пожал плечами и сам повел Делавара наверх — теперь стало очевидно, кто из них действительно держится на ногах. Они зашли в комнату и быстро закрыли дверь на ключ. Здесь была только одна кровать, но и этого было более чем достаточно. Более того, Северино был уверен, что если бы здесь не было ничего, кроме стен, им бы это не помешало. — Давай поиграем? — вдруг сказал священник, когда Северино был уже на полпути к тому, чтобы скинуть с себя всю одежду. — Я очень пьян, Фрэнк, — счел своим долгом предупредить он. — Ты же знаешь, я могу не рассчитать силу, и... — Это другая игра. Совсем не сложная, — отмахнулся священник. — Просто представь, что ты мертв. — Что это еще за игра такая? — скептически спросил Северино, все-таки избавляясь от одежды и ложась на кровать. А вернее, падая, потому что ноги его держать отчаянно не хотели. Фрэнк подошел и сел рядом, откинул длинные темные волосы Северино с его лица и погладил по скуле. — Я знаю, что твоя фантазия все еще в состоянии работать, — настойчиво сказал он, постучав пальцем по лбу Северино и тут же целуя в это место. — Хотя бы потому, что чтобы отключить ее, тебе требуется нечто большее, чем какой-то там ром. Иногда мне кажется, что ее не остановит даже смерть. Все, давай, ты умер. Северино сложил руки на груди на манер как складывают руки покойникам, потом спохватился и взял свечу, для убедительности выкатив язык и закрыв глаза, отчаянно стараясь не смеяться. — Если представить, что Рай все-таки есть, — заговорил Фрэнк внезапно тихо и серьезно, — то, глядя на меня с небес, чего бы ты желал мне? — Из-под земли, — поправил его Северино. — Пираты, убийцы и мужеложцы в Рай не попадают. А поскольку я — все это сразу, то мое место на самом дальнем кругу. — Чего бы ты хотел для меня? — повторил Фрэнк, не обращая внимания на слова Делавара. — Чтобы ты вернулся на родину, зажил нормальной жизнью, был счастлив и любим, — не колеблясь, ответил тот, открывая глаза, отставляя свечу и заключая руку священника в свои ладони, проникнувшись серьезностью момента. В дверь громко постучали. — Это капитан! — встревоженно воскликнул Фрэнк. — Капитан! Капитан! — раздалось с той стороны двери... — ...Капитан, - Андрес, устав стучать, зашел в кабинет и потряс Северино за плечо. Все еще пытаясь отделить образ Лэл от своего собственного звания, Северино сонно воззрился на стражника. Стоп, что значит сонно? Он что, уснул на работе? Или все-таки просто замечтался, окунувшись в воспоминания? Воспоминанием эта картинка была лишь отчасти. Да, они с Викингом действительно как-то пили на спор. И да, они с Фрэнком проворачивали совершенно секретную операцию под названием «вашество, вы пьяны, я провожу вас до спальни», но это были совершенно разные эпизоды. А разговора про смерть вообще не было. Кажется. Или был? Чувствуя, что его бедная голова скоро лопнет от количества мыслей, а также дурной погоды, Северино грубовато спросил Андреса, что ему надо. — Ну... - смутился тот. — Я просто хотел спросить, вы домой-то сегодня пойдете? С вами вообще так-то все в порядке? — Все как обычно, — буркнул Северино, поднимаясь из-за стола, на котором он и прикорнул. По дороге домой капитан промок до нитки, поэтому, закрыв за собой дверь, он тут же переоделся, потряс форму и развесил ее — кожа не любит влагу. Налив себе остатков вчерашнего портвейна, естественно, тут же напомнивших ему Куэрду, и растопив камин, он остался один на один с мучающими его сомнениями. Книга, представляющая собой сейчас набор выдранных страниц, лежала перед ним этаким немым и укоризненным напоминанием о прошлом, которое Северино так легкомысленно сбросил со счетов. Конечно же, дело не в том, что он с кем-то переспал. Как говаривали куртизанки, секс не повод для знакомства. Нет, все дело не в том, чья плоть в кого входит и сколько раз за ночь. Дело в том, что он чувствует при этом. А чувства за часы разлуки только обострились, сделавшись виднее, отчетливее, острее, как береговые рифы в отлив. Они-то и не давали капитану, все еще в душе не отпустившему Фрэнка, покоя. Северино не знал, что страшнее, признаться самому себе, что он влюбился, как мальчишка, или продолжать душить в себе эту правду. Ему бы сейчас очень хотелось побыть кем-нибудь другим. Кем-нибудь, кто не мучается вопросами этичности новой любви по отношению к старой — как минимум. «Подожди терзаться, — сказал он сам себе. — Могу поставить вот эту самую книгу и все таящиеся в ней истории на то, что ты его больше не увидишь. И вообще, это не любовь. Любовь в жизни бывает только одна, и ты свой счастливый билет уже потратил. Утопил — буквально. Ты просто его хочешь, потому что, черт возьми, он и правда красивый. Тебе просто хорошо с ним в постели. А ему, наверное, всего-то захотелось разнообразия. Ничего не было и не будет, успокойся». Дождь разошелся не на шутку. Где-то вдалеке недовольно порыкивал гром, точно сама природа прочищала горло. — Я просто его хочу, — твердо повторил Северино. Вслух, для большей убедительности. *** Куэрда не пришёл. Не пришёл в ту дождливую ночь. Не пришёл, хоть и обещал. Не пришёл, несмотря на то, что хотел. Не пришёл. Не смог. Не пришёл и утром. Не появился и днём. Вечер тоже остался без визита. Коста был занят. И занимали его вовсе не грешные дела ненасытной плоти, даже не многочисленные репетиции. Занятия канатоходцу придумали за глаза, задолго до его возвращения прошлым утром. Если бы Флав знал о том, что ждёт его в лагере, скорее всего он туда не вернулся б. Но Коста не знал. Не мог знать. Как ни странно, даже не подозревал. Увлечённый вовсе не жизнью циркового семейства, а собственными похождениями, Флав выпал из важных событий, потерял бдительность, стал легкомысленно беспечен. За это и поплатился. А может, это было наказанием божьим, коим грозил ему старый Пиро, каждый раз, когда канатоходец возвращался с очередного приключения в чужой койке? Как бы то ни было, тем самым утром Куэрду ждали в лагере. Ждали, причём не с распростёртыми объятьями. Флав даже не успел удивиться тому, что его угол, служивший жильём, оказался перевёрнут, так, словно из клетки выпустили Марципана с его подчинённой стайкой обезьян и отдали закуток канатоходца им на растерзание... Тьма, в которую провалился Коста, сразу после сильного удара по затылку, оставляла его с трудом. Как будто бы ручейками утекая вместе с тонкой струйкой крови из носа. Мякоть ваты, застрявшая в ушах, растворялась и ушат холодной воды, окатившей внезапно, резанул полосой яркого света, просачивающегося через плотные занавеси окна. — Пришёл в себя! Иди сюда, Гекко! Флав застонал, стараясь сконцентрироваться. Язык не слушался, а во рту было кисло и сухо. Куэрда разлепил губы и хрипло прошептал: — Что случилось? Дайте воды… Глухо хлопнула дверь, заставив канатоходца скривиться. — Он ещё спрашивает, что случилось! Знакомый бас силача перекрыл все иные звуки, и даже шум в голове. А потом и его мощная фигура встала между взглядом и стеной напротив. — Я уж боялся, что убил, — вплёлся в ответ визгливый тон, — ан нет, живооооой, сука… — Я б убил, если бы не бумаги! — грохнул Гекко и ткнул Флава носком сапога в пятку. — Где бумаги, блядское отродье!? Куда дел бумаги!? Говори, пока ещё можешь! Куэрда мотнул головой, отчего замутило, и крепкая фигура поплыла перед глазами. — Какие… что происходит… — Я ж говорил, что отпираться будет, — Имильяс замелькал на втором плане, — я б на его месте вообще не возвращался, но, видно, там он их заховал, тааам в лагере, сучёнок, — дрессировщик поднырнул под упёртую в бок руку силача и бухнувшись на колени схватил Куэрда за воротник. — Где?! — затряс мелко, цепляясь тонкими пальцами за льняную ткань. Рвотный позыв поднял остатки портвейна из желудка и выдал прямо на дрессировщика. — Ах, ты… - Имильяс захлопал ртом, набирая в лёгкие воздуха и, наверное, пытаясь подобрать самые что ни на есть последние слова, но не найдя подходящих, ударил, разбивая губы в кровь. Коста дёрнулся, запоздало уходя от удара, попытался прикрыться, ответить, подняться, но ремень туго стянул запястья. Гекко, тем временем, поддев ногой и отогнав взбесившегося дрессировщика, поднял его за грудки, приложил спиной о стену. — Пиро с тебя три шкуры… — начал было Флав но получил ощутимый тычок под дых от которого перехватило дыхание. — Блядское отродье, ты ещё смеешь имя его, земля ему пухом… где бумаги!? Последующие полчаса, час, а может и все два канатоходец помнил с трудом, всё, что он понял, что ночью был убит старый Мариньё. Бумаги, на владение землёй, где стоял лагерем цирк, разрешение на выступление, деньги и другие ценные вещи, в том числе кое-какие документы, что позволяли хитрому старику держать под пятой некоторых циркачей, бесследно исчезли. Кто не дал Пирро дожить до естественного конца, а главное, кто стал владельцем достаточно ощутимого богатства, доподлинно не было известно. Но кое-кто, Флав так и не узнал имя «доброжелателя», указал на канатоходца, как на имеющего отношение к этому преступлению, если не на самого преступника. Этот человек, уверял, что видел Куэрда, выходящего под покровом ночи от старого пройдохи. Более того, при спонтанном обыске в вещах канатоходца были обнаружены кое какие подарки Мариньё. Но доказать, что Коста получил их при жизни старика, канатоходец не мог. Его не слушали. Били и требовали отдать бумаги. Видимо, среди них было что-то, что не давало спокойно жить Гекко Бруно. А Имильяс… Флав догадывался, по какому поводу старался дрессировщик. Ревность и точащие сердце сомнения испилили мужика изнутри, Карина — жена Имильяса, толстощёкая жгучая брюнетка, народила шестерых крепкозадых смуглолицых отпрысков и одну рыжеволосую бледнокожую бестию. И хотя доказательств измены не было, Имильяс заточил на Флава зуб. Теперь, исходя ядом мщения, дрессировщик старался на славу. Что мог Коста? Назвать имя очередной любовницы? Подставить тем самым замужнюю женщину под удар? Даже если и так, кто ей поверит? Отправить Гекко к начальнику городской стражи, чтобы тот уверил, что трахал канатоходца полночи? Взывать к разуму взбесившегося дрессировщика? Разбитые губы онемели и правый глаз заплыл. Бок ломило, скорее всего, в процессе «беседы» силач попал по недавней травме. Голова раскалывалась и постоянно мутило, но блевать было нечем. Безумно хотелось пить и в небытие. Но ни того ни другого судьба не сулила. Фортуна, исчерпав своё адское по отношению к Флаву терпение, наконец, повернулась канатоходцу задом. Но, Коста не желал иметь её в эту часть и упорно искал выход из сложившейся ситуации… Правильно говорят: благими намерениями выложена дорога в ад. Наверное, этот урок Ящерка запомнит надолго. Нет, Флав не винил ни в чём мальчишку. Более того, он проникся к пареньку ещё более тёплыми чувствами, понимая, что Лучи — единственный, кто озаботился пропажей канатоходца из лагеря. Единственный, кто смог найти его, скорее всего проследив или за одним, или за другим, а может за обоими сразу циркачами. Ошибка парня состояла лишь в том, что Ящерка прокололся. А спасаясь бегством, натолкнулся на патруль городской стражи, кому и выложил со страху, горе-беду… «Хрен редьки не слаще. У кого деньги — тот и прав. Из огня, да в полымя». Народная мудрость не приносила успокоение. Хотя, вполне отвечала сопутствующей ситуации. Холодный пол общей камеры неприятно отдавал в поясницу и судорогой прокалывал ноющий бок. Коста подгрёб сена, сколько позволили сокамерники, привалился спиной к какому-то толстопузому старику, посапывающему под общий шум, и с благодарностью принял глиняную кружку мутной жидкости, прозванной водой. Разбитые губы обожгло, горло засаднило, но живительная влага вернула взгляду чёткость, а разуму способность оценить собственное положение. Перспективы вырисовывались не радужные. Судя по тому, что Куэрда оказался здесь, его явно не оправдали. Ни Имильяса, ни Гекко среди бродящих, спящих, жующих, стонущих, кашляющих и так далее, присутствующих не наблюдалось. Скорее всего, силач и дрессировщик откупились. Как он сам попал сюда, канатоходец помнил с трудом. Через туман сознания проплывало обрывками недавнее прошлое. Как вытащили из комнатушки, как вели по узким улицам, как спускался по холодной крутой лестнице, а ещё испуганный, словно затравленный взгляд Лучи его тоненький голосок: «Куэрда! Прости меня, Куэрда!». А потом канатоходец спал. Спал, кажется, целый день. Наверное, молодой организм восстанавливал таким образом силы. После, Флав стоял у дверной крохотной решетки, цепляясь за холодные прутья пальцами и орал до хрипоты, требуя правосудия, пока его не добился. «Правосудие» было обуто в кожаные сапоги. Это Коста почувствовал сразу животом и рёбрами. А так же чётко усвоил упавшую в вату ушей фразу: «Не торопись, циркач, будет и на твоей улице праздник». После чего Флав как-то сразу расхотел, чтобы массивная дверь снова открылась. Вонючая, холодная, полутёмная камера казалась сейчас преддверьем ада, куда не раз сулил попасть ему покойный Мариньё. Неужто слова старика начали сбываться? Коста пил из кружки и ждал. Чего? Он сам не знал. Но не верилось, что нет больше выхода. Не верилось, не смотря на сложившуюся ситуацию. *** «Я так и знал». Северино ждал до того момента, пока небо не посветлело — именно тогда стало очевидно, что Куэрда не придет. Капитан залпом допил портвейн и почти мгновенно уснул там же, где был — в кресле, не раздеваясь. Или скорей можно было сказать, что он отключился на пару часов — без снов и мыслей, словно провалившись в темную яму, падение в которую казалось очень долгим, но почему-то одновременно и мгновенным. В первый момент после пробуждения Северино даже не понял, что произошло. Что он делает тут, внизу, у потухшего камина, и почему он не лежит в своей кровати, по привычке обхватив подушку одной рукой, а вторую положив на драгоценную библию? События последних дней словно выпали из памяти капитана, возвращаясь в нее медленно растекающимся ядом. Нет больше никакой библии — легкими и ловкими движениями канатоходец Флавио уничтожил все прошлое Северино, за которое тот так отчаянно цеплялся, которое защищал от любых вторжений извне. Но и будущего еще тоже нет. «Я так и знал». Это была первая отчетливая мысль капитана. Она отдавалась горечью разрушенной (в очередной раз) надежды в сердце. Да, конечно же, он так и знал. Он знал. Но он надеялся... «Нет, — твердо сказал себе Северино. — Никаких больше надежд. Никаких больше любовных историй, никакой больше близости. А сейчас я встану, приведу себя в порядок и пойду на работу. Буду жить, как обычно, и забуду обо всем этом. Ничего особенного не случилось». Привыкший отдавать приказы, капитан давно разговаривал сам с собой именно в таком тоне — приказном. И действительно, в тот же миг он начал собираться, готовясь к новому дню. И всякий раз, когда его мысли хотя бы вскользь касались канатоходца (вот пустая бутылка от портвейна, который они пили... а вот кровать, на которой они занимались любовью... а вот дверь, к которой капитан прижимал Флава, страстно целуя...), Северино грубо обрывал их и заставлял себя думать о делах насущных и ежедневных. Тем не менее, несмотря на строгое отношение к себе и своим эмоциям, весь день капитан осознавал себя только урывками. Первая половина дня оказалась посвящена очередному его ученику, которому капитан чуть не сломал руку, неловко ударив тренировочной палкой, использующейся в качестве шпаги. Смутно осознавая, что это может вылиться в большие проблемы — ученик-то знатный — Северино извинился, прекратил урок и отправил его к костоправу. После обеда был выезд за пределы города, смысл которого ускользнул от капитана. Он выполнял все механически, как машина, ничего не чувствуя и ни о чем не думая. К вечеру подоспели отчеты за день. Северино сидел за своим столом и в свете заходящего солнца, только к концу дня робко выглянувшего из-за тучи, пытался прочитать текст на листе бумаги, подготовленный для него подчиненными. Однако недосып, переживания и малограмотность создавали не самые лучшие условия для чтения — строчки плясали перед глазами. Все, что он мог видеть — какого-то парня схватили за убийство старика и бросили в тюрьму. Какие-то бумаги исчезли, и никто их не может найти. — Да пошло оно все к чертям! — в сердцах воскликнул капитан, сминая отчет и откидывая его в дальний угол комнаты. «Как будто мне есть дело до каких-то там идиотских бумаг и идиотов, крадущих их!» — зло подумал он, поднимаясь, закрывая кабинет и выходя на улицу. Он собирался пойти домой пораньше, в планах было хорошенько напиться (в идеале до беспамятства, но, поскольку это объективно неисполнимо, то хотя бы просто влить в себя так много, как получится) и лечь спать, что и выполнил, обругав себя за желание пойти на площадь, проверить, там ли Куэрда. Следующее утро не принесло успокоения. К щемящему сердцу добавилась головная боль — то, что он вчера пил, едва ли можно было назвать вином, скорее брагой, купленной по дороге в дешевом трактире. Однако спиртное сделало свое дело — ночь он проспал без снов. Следующий день прошел как в тумане — мигрень не желала уходить, подчиненные раздражали, а покалеченный ученик, заявившись посреди дня и демонстрируя руку на перевязи, действительно обещал пожаловаться на неловкого капитана. Северино дал себе слово, что он не пойдет сам искать Флава. Все же очевидно и ясно, как божий день, зачем усложнять ситуацию? Лучше сделать вид, что ничего не случилось, и забыть обо всем. Да и даже если бы капитан и встретил Куэрду, что бы он ему сказал? Что тот по какой-то причине стал важным для него? Северино догадывался, какой ответ получит, поэтому, чтобы не получить лишний раз «нет», он решил просто не пытаться дальше общаться. «Так даже лучше, — успокаивал он себя. — Вечером сяду за свою библию, наконец-то восстановлю ее, приделаю новую обложку... и буду жить, как жил до этого. Ничего фатального». К вечеру обязанности понесли его через город. Оседлав коня, капитан двинулся в путь, собираясь пойти в обход проклятой площади, так как был намерен избегать этого места столько, сколько возможно. «Столько, сколько понадобится для того, чтобы вся романтическая дурь выветрилась из моей головы», — так он себе сказал. Однако на обратном пути он был увлечен выбором трактира, в котором он на этот раз купит какое-нибудь пойло, и сам не заметил, как вновь оказался на городской площади. Северино не смог бы ответить на простой вопрос, зачем он сюда пришел, однако то, что он увидел, поселило в его голове сомнения. Цирковая сцена пустовала, хотя капитан был вполне уверен, сегодня должно состояться выступление. Тем более в такой час, когда на площади было много людей, спешащих по домам — потенциальных клиентов. Надежда всколыхнулась в душе капитана обжигающим пламенем. Может, все-таки все не так, как он вначале решил? Может, Флав и хотел прийти, но по какой-то причине не смог? Может, что-то случилось? Может?.. Убедив себя не делать преждевременных выводов, Северино пришпорил коня и поспешил к стоянке цирка. Там оказалось на удивление тихо, и тишина эта казалась зловещей. Капитан помнил о наказе Флава не светиться лишний раз, но теперь он не смог бы повернуть назад, даже если бы захотел. Он должен был узнать правду. «Интересно, где мне его искать?» — подумал он, обводя взглядом фургоны и шатры. Тут-то ему и попался на глаза мальчишка, Лучи, кажется. Он видел его мельком еще в тот день, когда вся история с книгой выплыла наружу. Достав из кармана мелкую монетку и надвинув шляпу поглубже на лицо, надеясь на то, что тень скроет ужасный шрам на лице, и мальчик его не узнает, капитан свистнул, привлекая внимание Лучи. Тот выглядел потерянным и грустным. Покрутив монетку в руках, Северино спросил: — Где живет канатоходец Куэрда, знаешь? — Ой, — пискнул Лучи. — Вы стражник, да? Пришли обыскивать его вещи? Но там вроде ничего нет, уже сто раз вверх дном все перевернули. — Погоди, что значит «уже»? — не понял капитан. — Что случилось? — Он невиновен, не мог он этого сделать, говорю вам, отпустите его! — Где. Куэрда? — раздельно спросил Северино, ощущая в душе нарастающую тревогу. Спустя две минуты, в которые и уложился рассказ Лучи, капитан, так и забыв отдать мальчишке обещанную монету, уже во весь опор спешил обратно в здание тюрьмы. Услышанное не укладывалось в его голове. То есть, все то время, пока Северино был занят заставлениями себя не думать о Флавио, тот был у него под носом? Так, что ли? О том, что с канатоходцем успели за это время сделать, капитан предпочитал не думать. Он знал только одно — как только он вернется в свой кабинет, клочки полетят по закоулочкам, и всем достанется по полной. — О, капитан, вы еще здесь? — позвал его Андрес, когда Северино вошел. Рядом стоял Энрике — этой парочке сегодня снова предстояло идти в ночной патруль. — Какого дьявола мне никто не сказал?! — сорвался он на них, неистово оскалившись и сверкая молниями в глазах. Андрес и Энрике переглянулись. — Не сказали о чем, капитан? — О парне из цирка, которого вчера утром привели под белы рученьки в казематы! Еще один непонимающий взгляд. — Из цирка? — осторожно уточнил Энрике, хотя это самое уточнение было совершенно излишним. Оба знали, что капитан не шутит — частью потому, что он как-то не выглядел веселым, а частью потому, что все знали — Северино Мойя вообще никогда не шутит. — А разве этого не было в отчетах? Вроде как за убийство его загребли? Северино собирался еще что-то прорычать, но остановился на полувздохе. Убийство старика и ценные бумаги. Идиотский отчет, об который капитан едва не убился, пытаясь его прочесть и понять. Если бы он мог, он бы обязательно смутился. Но, поскольку все знают, что капитан Мойя не может ошибаться, он просто перевел тему: — Где он? — Кто, отчет? — Нет, идиоты, циркач! — Знамо дело, в общаке сидит, — пожал плечами Андрес. Не сказав больше ни слова, Северино рванулся вниз, в помещения тюрьмы. Стражники, все еще удивленно переглядываясь, поспешили за ним. Капитан бывал здесь регулярно — во-первых, того требовала работа а во-вторых, если долго не посещать тюрьму, есть огромный шанс в итоге обнаружить, что нормы не выполняются, и заключенных содержат в условиях хуже, чем свиней в амбарах. Болезненное стремление к справедливости не давало Северино поощрять подобное, поэтому, даже если того не требовали обязанности, он спускался в казематы так часто, как получалось. — А что не так-то, капитан? — спросил Андрес, резво спускаясь по ступеням. — Факел возьми, — кивнул он Энрике. — Он же вроде убил кого-то, нет? Ну его и бросили в камеру к остальному отребью, что в этом такого? Ответа у капитана, однако, не было. Ну не рассказывать же правду? Он ее и себе самому-то боится сказать, не то что уж своим подчиненным! Однако Андрес ждал, и, толкая тяжелую дверь в казематы, Северино буркнул: — Ты не знаешь, с чем имеешь дело. Не все так просто, как тебе кажется. И именно потому, что я это понимаю, капитан — я, а не ты. Ответ получился туманным, не дающим никакой информации, однако внушительно звучащим, это заткнуло Андреса, собственно, именно этого капитан и хотел. Северино постепенно замедлял шаг, подходя к общей камере, с каждым шагом все больше боясь того, что он может там увидеть. Ему слишком хорошо было известно, как стража обращается с жителями Севильи, даже если эти самые жители только подозреваются в совершении преступления, и их вина не доказана. Хорошо относятся только к тем, кто дает на лапу звонкую монету, а Северино был уверен, что даже если бы Флав и хотел, то не смог бы дать взятку — просто не с чего. Капитан увидел его не сразу среди разношерстной публики, населяющей камеру — во-первых, из-за тусклого освещения — свет сюда попадал только из небольшого зарешеченного окошка под потолком да от факела в руке Энрике — а во-вторых, потому что выглядел Флавио неузнаваемо — красивое лицо было изуродовано следами побоев, а на виске спеклась кровь. Северино пробрал холод от этого зрелища, очень захотелось просто забрать Флава отсюда, однако он вовремя взял себя в руки и обернулся к стражникам. Уж конечно, он не мог показать, что знает Куэрду. Энрике подошел к прутьям камеры, подсвечивая себе факелом: — Который из вас циркач? А ну подойди, капитан Мойя желает тебя видеть. *** Надеялся ли канатоходец на недавнего знакомца? Думал ли о том, что секс завяжет определённые нити, за которые можно вот прямо сейчас подёргать? Да, конечно думал. И в том то и беда, впрочем, совсем наоборот, возможно в том то и была его сила, что Флав обычно думал, прежде чем принимать достаточно веские для жизни решения. Нет, конечно, в первые минуты, когда колени его коснулись пола общей камеры, Куэрда едва заставил себя сдержаться, чтобы не потребовать свиданки с начальством. Впоследствии пришла мысль о том, что о капитане нужно молчать, впрочем, поступая так, Коста заботился больше не о нем, а о себе, потому что даже если его знакомству с этим человеком поверят, то не факт, что капитан удосужиться подтвердить заявленное. Скорее всего, предпочтёт не связываться, чтобы не замараться. Одна ночь не даёт никаких обязательств. И Флав благоразумно молчал. Сидя спиной к храпящему старику, канатоходец всё же наделся, что рано или поздно начальник городской стражи если и не заглянет самолично, так хотя бы вызовет на допрос. Правда сомнения в том, что капитан самолично допрашивает такую шваль, что сидела здесь, у Флава зародились и подтачивали его тлеющую веру. Тело ныло, и в полумраке и густом смраде хотелось уткнуться куда-нибудь и забыться сном. В полудрёме Куэрда постарался сплести из мыслей невидимую и не ощутимую до поры до времени сеть, в которую непременно должен был попасться Мойя. В зыбких планах намечалось пригрозить начальнику городской стражи обнародованием их недавней связи. Испугается ли Северино Мойя? К тому времени, как раздались гулкие шаги по лестнице, и в дверях прозвучало заветное: «А ну, пойди, капитан Мойя желает тебя видеть», Флав уже развеял в пух и прах всё задуманное, разумно рассудив, что Северино не дурак и прекрасно понимает, что словам циркача грош цена. Если бы у канатоходца была бы библия… Впрочем и с библией, Коста не облегчил бы своей участи, прямиком направив себя, да и его из этой дыры в ещё большую яму, а именно в лапы инквизиции. Откуда таким, как Куэрда, живыми точно не уйти. Так что ко времени, когда реально забрезжил лучик надежды, Флав выбросил какие-либо смелые планы из головы и крепко, насколько позволяла обстановка, заснул. Канатоходца пришлось звать трижды, пока какой-то бедолага не затряс Куэрда за плечо, отчего по телу прокатилась волна боли, отдавая остротой в область рёбер. — Ты из цирка ж, да? — нагнулся мужчина почти к самому лицу Косты, приглушённо шепча. — Вставай, давай, а то волоком попрут, — он услужливо протянул руку, помогая канатоходцу подняться. — К тебе сам капитан пожаловал, видать не хухры-мухры, а делиться придётся, — он усмехнулся, давая понять Флавио, что слухи о причине его ареста уже размешаны в воздухе этой общей камеры, а раз к нему пустился сам начальник городской стражи, значит, есть в них и доля правды. — Вот циркач, — гаркнул мужик в сторону двери, — сейчас он, сейчас! Ты за дёшево не продавайся, — напутствовал «соратник», провожая держащегося за бок и похрамывающего Косту к дверям и расчищая путь широким плечом. — Дави на то, что не виновен, но кое-что знаешь, и обязательно поделишься… сведениями, но по ту сторону, понял? — мужчина улыбнулся, показывая гнилые зубы и обдавая канатоходца смрадным дыханием. — И за меня словечко замолви. Слышишь? Хосе Иглес имя моё, слышишь, Хосе… Флав кивнул, перехватываясь свободной рукой за косяк открывшийся двери и щурясь не заплывшим левым глазом на свет факела в руке стражника. На капитана он старался не смотреть. — Я циркач, — голос получился тихим невнятным и Куэрда закашлялся, прочищая горло. — Я циркач, — повторил он громче, вышагивая из камеры, вставая между стражником и Северино, пока первый закрывал за ним тяжёлый засов на двери. Блуждал взглядом по неровной поверхности плохо обтёсанных камней, словно цепляясь за эти мелкие выступы, как тогда ночью на стене в охоте за сумкой. И где-то на середине пути вверх по лестнице всё-таки протянул руку, и повёл по холодному камню ладонью, чтобы дать себе опору и перестать геройствовать напоказ, вынужденно останавливаясь дважды на десяток секунд перевести дух и дать небольшую передышку грызущей боли в боку. А в кабинете капитана, выпрямился, подтянулся, насколько позволяло состояние тела, и молчал, разглядывая отполированный ногами камень пола. *** Противоречивые эмоции рвали капитана на части, выливаясь в итоге в злость и ярость, которые необходимо было деть хоть куда-то, чтобы избежать разрушительных последствий. Хотелось что-нибудь перевернуть или разбить, капитан не осознавал, на кого он злится больше — на идиотов-стражников, что схватили не того (Флавио физически не смог бы никого убить той ночью, если только, конечно, у него нет злобного брата-близнеца, строящего канатоходцу козни), на самого Куэрду, что не пришел, что попался, на самого себя... Да, пожалуй, злости на самого себя было больше всего. Куэрде явно было тяжело идти, и Северино подозревал у него травму, наложившуюся на ушиб после их ночной вылазки — перелом или трещина. Он чувствовал свою ответственность за случившееся — с одной стороны. С другой же, только когда он увидел Флава, в его голову пришла не такая уж и светлая мысль — а что, если канатоходец вознамерится шантажировать его? Конечно, уйти от ответа ему, капитану городской стражи, в этом случае не составит труда — кто видел ту библию и их совместную ночь? Кто поручится, что какой-то там циркач не врет, пытаясь опорочить честного сеньора с репутацией Мойи? Если бы Куэрда и решился на разглашение их общей тайны, ему же пришлось бы и хуже, ведь инквизиция, быть может, и святая, но сук под собой пилить не станет даже во имя всех богов в мире. Одно дело на потеху и в назидание публике публично покарать безвестного блудника, и совсем другое — лишиться ценного ресурса. А в своей ценности для этого города Северино был уверен, ведь именно она много раз прикрывала его самого и его собственные грехи. Те люди из верхов, что впрямую контактировали с капитаном, смотрели сквозь пальцы на весьма подозрительный факт, что Северино Мойя в свои 43 года, когда нормальным людям полагается уже иметь детей, а то и внуков, до сих пор не женат. Конечно, ни о каких гарантиях, если речь идет об инквизиции, говорить нельзя, ведь кто ищет — тот всегда найдет. И если бы капитан стал вдруг помехой кому-то, его голова бы стоила не больше головы никому не известного канатоходца, но это уже специфика церкви. До сих же пор Северино удавалось лавировать меж подобных острых рифов. Но, возвращаясь к эмоциям капитана, сама мысль об том, что канатоходец может попытаться обнародовать их связь, была неприятной настолько, что кончики пальцев закололо, словно от ледяной воды. На миг его посетило ощущение осквернения чего-то очень важного, но развиться полноценно не успела, потому что, словно отвечая на сомнения капитана, Андрес пробормотал, задумчиво поглядев на Флавио: — Знакомое лицо... капитан, мне кажется, я этого парня где-то видел. Северино не ответил, но заволновался еще больше. Не хватало еще, чтобы Андрес вспомнил эпизод в трактире и то, как он неудачно вошел в кабинет капитана несколько дней назад. Они двинулись к лестнице, но нос к носу столкнулись с тюремщиком — стариком Хуаном. Смятение, копившееся все это время в капитане, наконец, нашло свой выход в виде злости: — Какого черта? — рыкнул капитан на Хуана. — У нас что, солома кончилась? Почему в камере ее так мало? Если я снова узнаю, что она вся пошла на паклевку чьих-нибудь стен или починку чьей-нибудь крыши... — Да благословит вас бог, сеньор Мойя! — раздалось из общей камеры. — Хоть один честный стражник в этом проклятом городе! — Молчать, — гаркнул Энрике, оборачиваясь и пиная жалостно зазвеневшую решетчатую дверь. — Тебя не спросили! Хуан мелко закивал и, шамкая беззубым ртом, заверил, что перепроверит все нормы содержания узников. Процессия двинулась дальше, причем, Северино украдкой поглядывал на Андреса, пытаясь понять, вспомнил ли тот канатоходца. Однако лицо его было непроницаемым. Когда стражники завели Куэрду в кабинет капитана и усадили на стул, Энрике спросил: — А чего мы мелочимся? Может его... того? — он сделал выразительное лицо. - Сразу в пыточную? — Сам заговорит, — кивнул капитан, стараясь придать своему голосу будничную уверенность. На самом же деле ему стало совсем уж нехорошо от мысли о допросе Флавио в пыточной. Да о чем речь, даже о том, чтобы просто привести канатоходца в это помещение! В нем всколыхнулось нечто непонятное, больше всего похожее на стыд от того, какой оборот принимало дело. Он коротко бросил стражнику: — Позови ординарца. Вся сложность заключалась в том, что допрос, в кабинете ли, в пыточной ли, не полагалось проводить один на один, всегда должен был присутствовать кто-то, кому поручалось вести протокол, он же исполнял роль формально необходимого свидетеля. Поэтому нормально поговорить с канатоходцем сегодня, с глазу на глаз, не получилось бы в любом случае. И сейчас капитану предстояло задать вопросы, на которые Флавио должен был ответить, а уже в случае его отказа капитан был обязан применить пытки. Северино надеялся, что циркач понимает правила этой вовсе не безопасной игры. — Ушел он уже, время-то позднее, — отозвался Энрике. — Ты писать умеешь? — спросил он напарника. Андрес мотнул головой. Северино молча сел за свой стол, нашел бумагу и перо с чернильницей — по-видимому, ему придется сегодня справляться с писаниной самому. Рука чуть подрагивала, и на белоснежном листе сразу же осталась крупная клякса. — Полное имя? — спросил он, вдруг с удивлением осознавая, что эта информация будет для него новой. Несмотря на все пережитые приключения, капитан по-прежнему не знал полного имени Куэрды. «Ты Фрэнка вообще год почти Святошей называл», — услужливо подсказала безжалостная память, добавив к и так бушевавшим чувствам горечи. — Где ты был в ночь, когда произошло убийство? Ответ на этот вопрос Северино записать все равно не удалось — перо с хрустом сломалось посередине слова, и бумагу залили чернила, топя все старания капитана. Как обычно, когда капитан нервничал, он нажимал на перо сильней необходимого — и вот вполне ожидаемый результат. — Нет, так не пойдет, — твердо сказал он, откладывая перо, комкая испорченный лист и вставая. — Отведите его в одиночную камеру, а завтра допрошу его в присутствии ординарца. Иначе мы тут до ночи просидим. — А почему в одиночную? — не понял Энрике. — Капитан, это ж шваль подзаборная, вот еще, в одиночке ему сидеть, место занимать! Пусть гниет с такими же, как он сам. Как бы в доказательство своих слов, он ощутимо пнул Косту сапогом по ноге, отчего к моментально перекосившемуся от ярости лицу Северино прилила кровь. Он едва сдержался, чтобы в этот момент случайно не проявить успешно похороненного в себе 15 лет назад Делавара и не ударить глупого стражника наотмашь, выбив парочку явно лишних зубов. Стараясь, чтобы голос не сильно звенел от гнева, он ответил: — Я сказал, что вы не знаете, с чем имеете дело, — он приблизился к Флавио и грубо взял его за подбородок, не глядя ему в глаза — это сейчас было выше сил капитана. Поэтому взгляд он сфокусировал на непонимающем лице Энрике. — Посмотри на него, — тон Северино становился все тише и яростней. — Он же старика убил не просто так, а из-за ценных бумаг. Как ты думаешь, зачем простому канатоходцу бумаги, которые он, ставлю свою шпагу, все равно прочесть не сможет? До тебя, идиота, что, не доходит, что он работал на кого-то более важного? И что он вполне может оказаться чьим-то протеже? Интересно, кто потом будет расхлебывать всю эту кашу? Уж конечно же не ты. А знаешь, кто? Капитан Мойя, вот кто! В кабинете воцарилась тишина, тут же нарушенная осторожным голосом Андреса: — Капитан... а откуда вы знаете, что он — канатоходец?.. Северино показалось, что самый воздух зазвенел от напряжения. Он никогда не умел убедительно лгать, да и, признаться, не горел желанием учиться. До поры до времени в жизни его спасало молчание, но сейчас эта тактика явно не сработала бы. «Идиот...» — обругал себя капитан, судорожно пытаясь выдумать что-нибудь правдоподобное. Однако все более-менее стоящие мысли, по-видимому, решили помахать своему обладателю ручкой и схлопнуться. — Откуда я знаю? — передернул плечами Северино, отпуская подбородок Флавио. Жест получился нервным, и капитан надеялся только на то, что стражники не обладают большой проницательностью, чтобы заметить это. — Догадался просто. Молодой, тощий — наверное, по канатам бегает. Отведите его в одиночку, хорош уже время мое зря тратить. Андрес и Энрике выполнили приказ, уведя Куэрду. — Поосторожней с ним, — сказал он им вслед. Как только дверь кабинета захлопнулась, Северино упал на стул, на котором до этого сидел канатоходец, и уронил голову на руки. И что прикажете делать в такой ситуации? — Ненавижу, когда он это делает, — буркнул Андрес, пока они вели пленника в предназначенную для него камеру. — Он когда злится, страшен, как черт. — Кто, Севэро? Да он, признаться, и когда радуется-то — не особенно красавчик, — усмехнулся Энрике в ответ. — Особенно с этим его шрамом... — он расчертил пальцем свое лицо, имитируя знаменитую отметину капитана Мойи. — Дурак что ли? — Андрес одернул руку Энрике. — На себе-то не показывай, ангелы видят мысли, а бесы — слова и жесты! — Знаешь, в чем его проблема? — сказал Энрике, когда они были уже у входа в одиночку. Он начал подбирать ключи к глухой двери с маленьким задвижным окошком, предварительно взятые у старика Хуана. — Он слишком честный. Ну вот скажи мне, в чем выгода быть стражником, если ты как Севэро? «Куда подевалась вся солома из камеры?», «Поосторожней там с ним», — он передразнил капитана. — А что такого? — пожал плечами Андрес, следя за тем, чтобы Куэрда не совершил сейчас никакой глупости, хотя было очевидно, что канатоходец на такое не способен в своем нынешнем состоянии. — По крайней мере, его совесть чиста, а там все видят, — он указал куда-то абстрактно на потолок, видимо, имея в виду небеса. Энрике хохотнул: — Ну да, конееееечно, — протянул он издевательски. — Бьюсь об заклад, наш капитан вовсе не такой честный, как про него рассказывают. Мой отец всегда говорил, что самые честные люди имеют больше всего скелетов в шкафу. Вон, взять хотя бы того же Рауля... — А не Рауль ли был в том патруле, который вызвали в цирк? — Андрес, которому надоело, что Энрике никак не может найти нужный ключ, выхватил у него всю связку и начал подбирать сам. — Ты что-то знаешь об этом деле с убийством старика — владельца цирка? — Да ничего я не знаю! — в сердцах отмахнулся Энрике. — Знаю только, что он предложение сделал своей невесте и вроде как даже кольцо ей подарил. Помнишь, он все ходил ныл, что денег нет на золото? Ну вот, нашел, видимо, — стражник поиграл бровями, как бы давая понять, что, по его мнению Рауль вряд ли заработал эти деньги честно. — А все ж говорю тебе, где-то я этого парня видел... — напоследок сказал Андрес. — И причем недавно. Наконец, общими усилиями они открыли дверь и буквально втолкнули Флавио туда. Скрипнул тяжелый засов, и стражники, на всякий случай проверив дверь, наконец, ушли в ночной патруль, все еще продолжая спорить об этичности взяток в целом и о том, можно ли оправдать их желанием подарить любимой девушке кольцо на свадьбу. *** Наверное, Флав где-то глубоко в душе надеялся на мгновенное чудо. Что вдруг капитан Мойя без суда и следствия прикажет своим командирским голосом: «Отпустить, немедленно!». Но это было где-то очень глубоко в душе. Так глубоко, что оказалось неправдой. Конечно же, Коста понимал, что начальник городской стражи злится. Осталось выяснить истинную причину. То, что Куэрда невиновен, капитану не надо было доказывать, в отличие от остальных. Мойя чётко знал, где и главное с кем находился канатоходец в то время, как старик Пирро отдавал концы. Но капитан молчал. Молчал и Флав. Порывистое движение цепких пальцев заставило немного скривиться, но Коста покорно застыл, удерживаемый за подбородок. В других обстоятельствах Флав завёлся бы с полоборота. Это одно из многих действ, которое ему нравилось. Нравилось вот так ощущать власть, проявленную партнёром, нравилось сыграть в подчинение, нравилось предвкушение того, что следовало после — жёсткие или мягкие губы, жадный или тягучий поцелуй, как многоточие, обещающее жаркие последствия сего действия. Сегодня пальцы недавнего любовника говорили совсем не об удовольствии. Капитан не смотрел в глаза, канатоходец тоже отвёл взгляд. — Флавио Коста, — выдохнул на первый вопрос. Наверное, теперь Мойя без труда проследит родословную прямо до первого колена. Нет, Куэрда не боялся даже того факта, что капитан узнает о матери. Он не стыдился того, чем в своё время она зарабатывала на жизнь, потому что эта женщина сделала для него всё, чтобы он выбился из нищеты. — Я невиновен, — ответ на второй вопрос прозвучал совсем невпопад. Куэрда не дал себе времени задуматься о том, что будет говорить, когда его спросят о местонахождении. Капитан нервничал, злился, дёргался, возмущённо шипел, видимо пытаясь найти такое решение, которое устроило бы обоих. И разумно отложил его поиски до утра. Флав плохо вслушивался в болтовню стражи, уводившей его в отдельную камеру. В голове шумело, и бок разболелся так, что хотелось тихо стонать. Как только за стражей закрылась дверь, Куэрда опустился на жёсткий, набитый соломой матрац, поворачиваясь так, чтобы как можно меньше давить на рёбра с травмированной стороны. Просто необходимо было придумать, где он был в ночь убийства. Конкретные лица, на которые можно было бы сослаться, отпадали сразу — канатоходец не собирался тянуть за собой. Оставался вариант «пил эль в кабаке». На такой вот случай Флав имел некую заготовку. На северной окраине города, где проживали в основном ремесленники, у Косты была «лисья нора». По-простому говоря, Флав приплачивал владельцу кабака Луиджи Вельмони «Три пескаря», как раз за то, чтобы он в нужный момент клятвенно подтвердил алкогольные излияния канатоходца в течение нужного времени. Но одно дело свидетельствовать перед рогоносцем-мужем, а другое обманывать представителя закона. Флав не был уверен, что его мелкие вложения способны сподвигнуть Вельмони на сей подвиг. Уверенности не было, но надежда жила. Так с этой надеждой и провозившись в поисках удобной позы, и мучительно прислушиваясь к ноющему боку, Коста провалялся до раннего утра. Заснул уже с восходом солнца, в противовес тому, как обычно вставал.