Жили-были

      Султан благословенной страны Олл Блю, простирающейся от самой Маунтин пик до неодолимой гряды Ред Лайн, светлейший из светлейших, Санджи Черная нога, прозванный так за любовь к обуви, которую привозят купцы из дальних стран, пробирался по богато украшенным коридорам собственного дворца. Солнце уже опускалось за горизонт, и он надеялся, что тень от раскидистых смоковниц во внутреннем дворике скроет его, словно плащ скрывает отчаянного влюбленного, крадущегося в ночи к возлюбленной. Султан двигался быстро, как ласка, и стремительно, как змея.       Но не он один был искусен в этом умении во дворце. Превосходил его, ибо таковым было дело всей его жизни — выявлять скрытных, быть самым проворным и неусыпно бдить за всем, что происходит во дворце, начальник стражи и глава телохранителей султана Ророноа Зоро. С детства он тренировался, чтобы стать лучшим из лучших, дабы никто не смог и волоска сдернуть со светлой, как легкое золото украшений для только вступавших в пору невест девочек, головы султана Санджи. — Куда ты прешь, я же сказал — нельзя, дурилка ты картонная, — молвил лучший воин империи своему повелителю, почтенно склонившись пред правителем и держа его за ногу сильной загорелой рукой в кожаных браслетах. — Пусти, все никак от жары не ссохнешься. И кто тебя поливает, трава ходячая, — султан обменялся приветствием с телохранителем, с которым рос вместе еще с тех времен, когда сам был ниже крупа жеребенка, и ему требовалась помощь Зоро, чтобы забраться на гордого скакуна — пони Мирабель. — Опасно там. Сегодня новую прислали. С волосами синими из Арабасты, девчонка не простая, как пить дать — ассасин. — Это не ассасин, это Виви-чан! Идиот! Помнишь, мы с ней играли в детстве! — султан нервно подергал пойманной ногой. — Будто друзья детства не могут быть ассасинами! Вот я друг детства, и легко могу быть ассасином, если кого убить надо будет. Логика! Трудно что ли понять? А еще султан называется. Курам на смех, — возразил мудрейшему Ророноа Зоро, со всем почтением волоча султана за ногу по мягким коврам обратно в султанскую опочивальню. — Им же скучно, они там томятся, — султан думал о судьбах народа. Точнее — женской части населения, ведь не менее сотни девушек обычно находилось в гареме султана. Правда, знал он об этом только по спискам. Те прибывали — присланные своими отцами для заключения политического брака, подаренные в гарем богатыми торговцами в надеже снискать милость султана. Томились в гареме от месяца до двух, и покидали его, так и не тронутыми. Возвращались в родную страну, а чаще — выходили замуж за кого-либо приглянувшегося из многочисленных гостей радушного султана.       Вот уже минула тысяча ночей, как султан вступил в принятый в Олл Блю брачный возраст — ему минула двадцать одна весна. Но он так и не увидел ни одни томные глаза, не поцеловал ни одной нежной, как кожица персика, ручки. Всякий раз начальник стражи и верный соратник султана Ророноа Зоро находил вечернее посещение гарема слишком опасным, чтобы можно было рисковать главным достоянием страны — мудрым и благородным султаном. — Весь прошлый месяц мне туда нельзя было, потому что у них эпидемия кори была, а до этого священный месяц, а до этого ты бомбу искал и всех в пески вывел и потерялся всем караваном. Я до сих пор не знаю, всех ли ты потом девушек нашел и назад привел! — Кто же виноват, что ты в детстве корью не болел, — закатил глаза начальник стражи. И добавил, самодовольно: — Малохольный.       Султан, да продлят вершители судеб его лета, попытался извернуться и укусить благородного воина за руку. Закаленный в боях мечник вовремя вывернулся и ловко втолкнул султана Санджи в опочивальню. — Ты просто завидуешь, что мне предложено выбирать жену из сотен прекраснейших дев нашего и заморского краев, — фыркнул султан и надулся. — Есть-то будешь? — Да, обзавидовался прям, к ним как ни зайдешь — верещание стоит, словно в птичнике. Повеситься сразу хочется, — закатил глаза Зоро. — Харе ходить по моему гарему, как по конюшне, — еще больше надулся султан Санджи, доставая сам дорогую посуду и искусные яства, приготовленные собственноручно. Иначе бы верный Ророноа сам ударил его по руке и первым испробовал каждое кушанье, чтобы враги не смогли отравить султана. — Кто-то же должен там порядок наводить. Кто-то, кто болел корью в детстве, например, — Зоро благодарно принял глубокую чашу с вином из рук султана. Вина было на самом донышке, и это означало, что султан будет подливать своему гостю весь вечер, сколько глотков тот не пожелает. Но Зоро был закален битвами и тренировками, а не столовым этикетом, потому он нахмурился и посетовал: — А что так мало, как кот нассал. Лей от души до краев, завитушчатый султанишка, — воин нагло сунул обратно под нос султану гостевую чашу. Султан нахмурил завитую бровь — достояние всего султаната — и пнул ногой вальяжно развалившегося на подушках в его почивальне воина. — Сколько лет учу, а манер так и не прибавляется!       С тех пор как султан Санджи вошел в возраст, который считался способным для любви, он каждый вечер пытался пробраться в собственный гарем. Но ни разу неусыпная забота главного стражника о властителе не дала ему достичь обвитых виноградом ворот сераля. Тот снимал его с выброшенной в окно веревки, опознавал, плотно укутанного в женскую паранджу. И всякий раз Ророноа Зоро называл причину, грозившую жизни всеми любимого султана, по которой тот не может ступить на женскую половину.       Но не сегодня.       В тысяча первую ночь упорных попыток коснуться хотя бы взглядом женских прелестей, султану Санджи во всем сопутствовал успех. Когда на небе засияла первая вечерняя звезда, знаменующая о конце дневных забот и часе отдыха и наслаждений, он сбежал через окно ванной, аккуратно сняв с окна и прислонив к стене искусный витраж. Пробрался по розовому саду, по-отечески спрятал его низко опустивший ветви под тяжестью плодов гранат. Вот прямо перед султаном и мозаичная голубая дорожка, ведущая к вратам в кущи наслаждений. Протяни руки — и можно коснуться изящного павлина, скрывающего тысячи нежных вздохов и трепетных взглядов из-под полуопущенных ресниц. Султан Санджи и протянул руку и… замер, задумавшись. Чего-то не хватало. — А где глава стражников Зоро? — спросил он вдруг у одного из вытянувшихся по струнке янычар, охранявших врата. — Наш славный голова болен сегодня, о светлейший, — поклонился тот.  — Болен? — Да, сегодня привезли новую невесту. Она прибыла из Амазон Лили, говорят, это пожелала прибыть сама их правительница — Боа Хэнкок. Он подозревал что-то, потому пошел обыскать гостью перед тем, как пропустить ее в сераль. И оказался прав, рукава коварной правительницы были полны змей, которыми она могла отравить вас или соперниц за ваше сердце, не зная, насколько оно велико и способно вместить всех. — Да, Зоро, что с Зоро?! — отмахнулся от витиеватых восхвалений вмиг перепуганный, кажущийся теперь двадцатилетним мальчишкой, которым он и был, султан Санджи. — Одна из змей изловчилась неожиданно выскочить из рукава и укусить начальника. Ророноа отсосал яд, но тот успел проникнуть в кровь. Теперь он лежит в своих покоях, смиренно ожидая, возьмет верх его жажда жизни или женское коварство.       Последнюю фразу, примерно с «лежит в покоях» стражник договаривал уже в спину ринувшемуся сломя голову прочь от сераля, туда, в главное здание казарм, султану. Тот вбежал в просто обставленные, но всегда чистые и прохладные покои Ророноа. Здесь когда-то жил отец стражника, и маленький Санджи нередко предпочитал убежать из ухоженных дворцовых садов, чтобы поиграть в простом жилище с зеленоволосым мальчиком.       Ророноа Зоро лежал, обложенный драгоценными лечебными камнями. Чтобы больного не мучили кошмары, вокруг его головы вилась нитка жемчуга, чтобы телу хватило сил на борьбу — на груди лежали красные кораллы и агаты, на лбу покоился синий сапфир, на животе переливались светлой зеленью избавляющие от токсинов аквамарины. А в укушенной ладони покоился самый большой Владыка ядов, что был в королевской аптеке. Придворный лекарь знал, как важен для государства сильнейший из мужей, потому применил все свои знания и искусства. Дальше оставалось только ждать и уповать на милость богов.       Султан измождено упал на колени близ ложа стражника. Он стянул чалму, освобождая светлые локоны, восхваляемые в касыдах поэтами всех близлежащих стран. С тревогой и надеждой протянул руку и коснулся кончиков пальцев Ророноа Зоро. Внезапно те дернулись, не ожидавший этого султан тоже дернулся и нелепо упал на задницу — взъерошенный и ошалелый. — Я же говорил… что там правда опасно, — проговорил Ророноа, и голос его был тих, но не слаб. — Всякий раз было опасно…       Санджи усмехнулся, приводя себя в порядок. И уже не робко, а уверенно протянул руку и взял в свою ладонь жесткую от мозолей ладонь Зоро. Та дернулась, теперь уже пытаясь вырваться — но ее хозяин был слишком слаб, и вскоре большая непокорная ладонь приняла свою участь — покоиться в ласковых руках султана. — Да. Я и не спорил, балда. Каждый день там было опасно. Потому что если бы ты хоть раз позволил мне добраться до ворот и войти в них, если бы ты не ринулся и не остановил меня, мое сердце бы разорвалось, идиот. — Нет, сейчас… чего притащился, как ишак за повозкой с морковкой… — слегка скривился Ророноа. — Я отправил ее под арест… там безопасно сейчас… тебе сейчас надо туда идти.       Ророноа Зоро в глубине души всегда знал, что султан не будет принадлежать ему. Окруженный десятками добрых соседей, мечтающих породниться с богатым государством, сотней хитрых дельцов, жаждущих подластиться к султану, подарив одалиску, от красоты которой не оторвать взора. Просто Зоро хотел, чтобы хоть немного, хотя бы еще сколько отмерит бог дней после вступления не султана, а просто Санджи, которого он знал с детства, в брачный возраст, вечера юноши после восхода первой звезды принадлежали Зоро и только Зоро. Не навсегда, но — сколько Зоро сможет украсть у безжалостной судьбы, сколько лживых причин он изобретет, сколько силы у него хватит. И не понятно, то ли так невероятно могуч был Ророноа Зоро, то ли такова была сила безнадежной его любви к султану, но это легко удавалось ему на протяжении тысячи ночей.       Пока рок не настиг его перед тысяча первой ночью, что он намеревался провести за ужином с тем, кого любил.       Ророноа Зоро не был жаден, не желал даже мимолетного страдания тому, от кого с юношества, раз взглянув по-иному, не как мужчина смотрит на друга, а как на возлюбленного, не мог отвести взгляда. Потому, зная, как сильны яды змей из Амазон Лили, и что он может не пережить эту ночь, отсылал от себя Санджи в гарем, чтобы тот наконец окунулся в мир ранее недоступных ему, и не интересных Зоро наслаждений. — Иди в гарем… там безопаснее сейчас… мне так будет спокойнее, — проговорил Зоро еще раз и не шелохнувшемуся Санджи. — Заткнись, травоголовое наказание для отца и матери. Ничего с тобой не станется. Чоппер — лучший лекарь всех королевств. Я посижу с тобой эту ночь.       И Санджи сел на жесткий пол небогатого жилища, лишь крепче сжав руку Зоро. Каждый раз он направлялся в сераль не за тем, чтобы встретить наложниц, а ради того, чтобы на середине пути его ожег и почти приковал к месту ревнивый взгляд жадных зеленых глаз Зоро. Так страстно не дозволяющего ему даже взглянуть на одалисок, так крепко хватавшего и уволакивающего обратно в султанские покои. Но всегда целомудренно оставлявшего посреди комнаты, так ни разу за тысячу ночей и не бросившего султана в середину его устланного шелковыми подушками ложа. — Упрямый ишак, — прошептал султан, наклонился и коснулся наконец сам губами губ Зоро. Тот не смел дернуться и сбросить с себя по медицински точно разложенные целебные камни. И потому — недвижимо принял поцелуй. — Ты скорее околеешь, чем хоть раз назовешь мне настоящую причину, почему мне нельзя в сераль. Привык за тысячу ночей и думаешь, что можешь командовать, где мне быть. Будто это правда ты решаешь.       Султан Санджи провел у ложа больного не смыкая глаз всю ночь. Потому что правда — кто может приказывать великому и непокорному султану на протяжении тысячи ночей, кроме его собственного сердца?