Цвета

Он с самого детства знал, что он — не такой: особенный, больно необычный. Гарри верил в сказки и не верил в правду. Именно поэтому мальчишка пяти лет не поверил, что родители действительно могли его оставить. Но могли и теперь он не помнит их, не хочет помнить лживые лица людей, которых он так беззаветно любил. Любил рыжие волосы матери, которые переливались огнём, он уверен в этом, любил её пронзительный зелёный взгляд и ямочки на щеках. А ещё Гарри никогда не видел их цвет, Гарри вообще не мог видеть цвета. Никогда.  — Гарри, какого цвета мои глаза? — Его мать улыбалась ему, а он всю жизнь силился вспомнить её имя, приятно лежащее на устах и всегда видел перед глазами её добрые-добрые глаза, и слышал мягкий, волнующий голос, — Что ты в них видишь? Он ничего не видел, но никогда не посмел бы сказать ей об этом, пускай она знала по одной лишь короткой записи, на его груди. Хук старший всегда рассказывал ему какая она, его мать, как переливаются её волосы на солнце, как ослепительна её улыбка и как приятна на вид её фарфоровая кожа. А ещё глаза Гарри были цвета весенней листвы, единственных за весь год зелёных листьев далеко на севере, точно как его матери. Гарри задыхался каждую ночь, вспоминая последние объятия отца и плакал в подушку по ночам, когда вновь предпринимал неудачную попытку побега. Гарри Хук, говорили они, никогда не уйдёт из детского дома «Синева», даже по собственному желанию. Но Гарри не верил. Гарри читал сказки, на угольной компании (или что это вообще было?) и с завидным упорством тёр глаза чёрной сажей, не замечая этого. Хуку было не важно, что это больно. Ведь зачем нужны глаза, если тебя из-за них покидают близкие? Мистер Хук и его дорогая, к сожалению не жена, оставили Гарри не по причине его недуга, а по более объективной. Гарри не был запланированным ребёнком, пускай был безумно любим обоими родителями, но оба понимали, что не смогут позаботится о несчастном мальчике. Семнадцатилетняя рыжеволосая девчонка должна была выйти замуж по приказу отца за сына его коллеги , а Киллиан Хук не то, чтобы просто не имел постоянного места жительства, даже не работал. Когда в детском доме поставили новый забор — Гарри больше не мог читать сказки. Он днями напролёт сидел на ужасно скрипящей качели, огрызался с воспитателями, охранником и детьми в принципе. А ещё каждый день наблюдал за внимательно глядящей на него девчонкой с тёмными глазами и кудрявыми волосами. Она приходила каждый день, горько улыбалась ему и убегала, вслед за кричащей матерью. Гарри исполняется двадцать три и он сам забирает мальчишку из детского дома «Синева». Потому что помнить о предательстве собственных родителей было больно, да и четырнадцати летний Карлос де Виль никогда бы не выжил в детском доме, в причину своих многочисленных болезней.  — Гарри, у меня есть дом, — Карлос кривится в лице, от чего веснушки на его щеках кажутся ярче, категорично качает белобрысой головой и упрямо отказывается заходить в однокомнатную квартиру в самом захолустье, — У нас есть дом. Гарри увольняют с работы через два года, он толи хочет спиться, толи сдохнуть, потому что де Вилю нужно в колледж, де Вилю нужно одеваться, а ещё чем-то питаться. И продажа наркотиков уже не кажется таким гиблым делом. Хук чернеет день ото дня и всё его чёрно-белое сливается в единственную тьму, потому что кончики пальцев резко синеют, а тёмно-уютные глаза Карлоса сливаются в один холод, когда в доме де Виля, в их доме, собирается наркопритон.  — Отпустите! Не трогайте меня! — Синеволосая девушка старается вырвать своё запястье из крепких синих пальцев мужчины, с ужасом видя лишь грязно-алый цвет кожаной куртки и болотистые глаза во тьме. У Гарри тогда был оскал жуткий и он уже точно не помнил под чем полез на эту девчонку, — Не надо! Иви Эвилкуин не связывается с его будущим и прошлым, хотя прекрасно вяжется с его настоящим, когда добросовестно позволяет целовать себя в серые губы своему соулмейту. Гарри верит, что её надпись действительно бордовая, алая или хотя бы красная и Хук — не его однофамилец, а он сам. Он ненавидел в ней всё, от тёмных глаз, до белой кожи и ненавидел ещё больше её любимое «Гарри». Иви, казалось, любила его всего и волосы у неё резко стали напоминать те ярко-огненные, только Хук не видел цветов и отчаянно улыбался, когда она спрашивала « Мне идёт это платье?».  — Конечно, — Он жмурится, натянуто ухмыляясь и грубо целует в серые уста, надеясь открыв глаза увидеть на них ярко алый. Гарри исполнилось двадцать шесть и он впервые загнулся от наркотиков, ударив его дорогую Иви. Ненужную Иви, он считает, но тогда чуть не плакал, увидев чёрную лужу под её головой и кристальные слёзы. Даже тогда Хук отчаянно надеялся увидеть цвета, но ничего не менялось и он всё так же был «слеп». Бежать, бежать, бежать. Гарри был трусом, как его отец, который не смог удержать в своей жизни прекрасную рыжеволосую девушку, словно русалку, и Хук не смог удержать свою нимфу. Так же как и сбежал от единственного, ради кого жил, как сбежал от своей семьи. С Иви могло быть всё и, нет, ничего. Хук бы никогда не позволил ей связать жизнь с «Отклонением», а он им был и ненавистная фраза мозолила глаза каждый раз, когда Иви лежала на его груди и не видела.  — Гарри, я ведь?.. — Она закусывает губу, не решаясь спросить и медленно снимает чёрный, полупрозрачный халатик, обнажаясь перед ним. Девочка.  — Левая сторона груди, Эвилкуин, синяя, — Гарри отвечает отрывисто, прикрывает потемневшие глаза пушистыми ресницами и садит её к себе на колени, целуя длинную шею, — Моя. Он врал ей, врал себе и врал полиции. Потому что им знать нельзя, отклонениям вообще не место на их земле и все это знали. Но Гарри всё пытался верить в сказки, пока не вспоминал оглушительно чёрный на его руках, на Иви и тёмном полу. Хук был серой массой и становился постепенно чёрной, с каждой затяжкой сизого дыма от ментоловой сигареты, пропитавшей своим запахом пальцы, куртку, волосы и даже лёгкие. А в кармане грязно-красной куртки какой год лежит ядовито-чёрный пистолет. Он знал, что Иви всегда будет ждать его, видел её в доме Карлоса, когда наблюдал под деревом, видел счастливого друга и неминуемо старел. Насколько он был старше? Уже не подсчитать, потому что он отказывался помнить кто он, откуда и сколько всё-таки ему лет.  — Я, Гарри Киллиан Хук, лишился жизни по собственному желанию и никого в этом не виню. Всё имущество, если оно у меня вообще осталось, завещаю Карлосу де Вилю. — Гарри прокусывает губу до крови, сдирает с почерневших глаз слёзы, прячет коряво написанную записку в карман и дрожащими руками прислоняет ко лбу пистолет. Чёрное дуло упирается точно по середине, а Гарри всё боится нажать на курок, ведь умирать было страшно. Но страшнее было жить. — Я, кажется, любил тебя, Иви Эвилкуин. В тот день, на тонком запястье молодой девушки исчезло последнее напоминание о любимом человеке. Гарри Киллиас Хук умер в двадцать девять лет.