.Н-нИнавижу.

      Воскресенье. Я. Н-нИнавиж-жу. Свою. Работу! Не, так-то люблю, но конкретно сейчас — ненавижу. Спина жутко чешется, и хотел бы сказать, что крылья растут, так нет, ни фига. Меч елозил по рубахе, щекоча кожу. Платформа на бёдрах оставила полосы от ремней и мощного фастекса: слишком сильно затянул, но так удобнее, чем если бы кольты болтались на ногах, грозясь грохнуться наземь. Но и это не всё. Лук сломался, прямо пополам, прямо во время выстрела, криво сломался. Но всё равно жаль. Теперь новый у Йогана заказывать, а он мужик занятой. Но это так, мелочи, самое хреновое, что… Гр-р-р. Мало того, что я прыгал три дня (и это только в один конец), отбил себе всю жопу до уровня «печенька овсяная» — такая же плоская (чёртова дань моде на неудобные, зато эквилибрически красивые сёдла, но надо держать марку), плотная (все мышцы свело) и зернистая (наглухо неудобные штаны, с блядским выпуклым, мозголомным рисунком и всё это из кожи. Зато попа в них офигенно смотрится… смотрелась… до… «очаровательного» седла). За что? За что мне это, я спрашиваю? Гр-р-р! Так ещё и работа оказалась нафиг фэйковая: полчаса изображал из себя идиота, убивая уже убитый труп птицы (совы), в котором несведущие хозяева заподозрили зачатки жизни злого духа. Ха! Дух у них в вазе живёт. Но не разочаровывать же нанимателей. Они же всегда лучше знают. Сова так сова. Мне-то что? Поплевал на неё, спел колыбельную на мёртвом языке (всё равно его никто не знает), постучал в железную миску деревянной ложкой, громко так постучал. До-олго. От души (на развлечение ведь тоже нужно находить время). Взял свой мешочек «честно» заработанного золота и свалил. Не, я реально честно работаю. Хорошо работаю. У меня отличный послужной список, и меня ценят в определённых — узконаправленных — кругах. Но так же, исходя из опыта, я знаю, что с некоторыми спорить бесполезно. Порой мне кажется, что те, у кого высокое положение в обществе, изначально стояли в очередь у матушки-природы за статусом, а не за мозгами. Печально, но плевать, мне-то лучше, силы расходовать не нужно. Всё. Душ. И спать. Завтра поем, сейчас просто нет сил на такие сокрушительные и энергозатратные действия.       Понедельник. Я. Н-нИнавиж-жу. Моду. Паркинг у дома — это удобно. Паркинг у дома — это круто. Это Классно. Это модно, блять. А то, что я просыпаюсь, как тапок лопуховый, по двадцать раз за ночь, — это что? Видите ли, у кобыл тонкая организация души, и чуть что — сигнализация срабатывает. Кошка мимо пробежала: «И-го-го-о-о-о!». Мышь под ногами проскочила: «Коц-коц, топ-топ, брямс-брямс!» — по мостовой подковами, да всем табуном, что припаркован в строго отведённом месте, и… а-а-а-а. Про то, что будет, если мимо пройдёт пьяный и заденет мустанга, я промолчу, там непонятно, кто громче орёт: сигнализация в виде явно матерящейся лошади на своём конячем языке на недостойное поведение нетрезвого индивидуума или алкаш на лошадь/коня, что пересрался с испугу, когда из темноты в затылок услышал: «Пфр-р-р-р… коц-коц». Пожалуй, надо переехать куда-нибудь за город. К озеру. В лес. В тундру, блин. И жить отшельником. И я мог бы, но скучно же будет. Придётся мучиться. А сейчас: спать! — Хотя нет, надо бы заварить чайку, — сказал я сам себе и, отчаянно зевая, рискуя свернуть не только челюсть, но и глаза (они подозрительно разбегаются в стороны, отчего я сильно спотыкаюсь и врезаюсь в стены/косяки/молочника/двери… Стоп. А он что тут делает? Продираю глаза, а молочника уже нет, только бочку с коровьим продуктом посреди коридора оставил. Ответ на вопрос: как он попал ко мне домой, — узнаю позже). Умылся, передвинул деревянную хреновину с питательной жидкостью самок млекопитающих и потопал на кухню. — Какого?.. — дальнейшая часть вопроса застряла в горле. А на столе чашка. Моя любимая чашка. Литровая. Красивая. На супницу похожа. А в ней вода. А в ней плавает чаёк. Точнее — чайка. Заваривается, сволота. Белая такая. С перьями. С хвостом рыбы в открытом клюве — то ли не успела проглотить, то ли тупо подавилась, и от этого она и сдохла. С закрытыми глазами. И с верёвочкой, что привязана к лапке, с картонкой на конце и с надписью «Брук Бонд», нафигаченной карандашом… от тараканов… белым по синему. Витиевато так. С закорючками. — Э-э-э… — или за мной ухаживают как-то кособоко-прямолинейно, или я не выспался. И если честно, то я не знаю, чего боюсь больше, ибо если я отчудил такое в невменяемом от недостатка сна состоянии, то… на что я, блин, способен, если набухаюсь? А ведь хотелось на днях до поросячьего визга, чтобы себя забыть. Видимо, придётся повременить. И лучше всё-таки пойти спать.       Вторник. Я. Н-нИнавиж-жу… а я ещё не определился. Да. Чё вообще в моей жизни творится? Не понимаю. То одно, то другое, и всё какое-то… странное. Даже для меня, а ведь я охотник на нечисть, для меня в принципе ничего странного и нереального не может существовать, потому что жизнь научила, что в жизни может быть ВСЁ. Но как бы не так. Я так полагаю, что: то ли меня кто-то проклял, то ли на одном из заданий ко мне прицепился некий дух, который меня же остро изводит своими заё… кхм… заботой — это конкретно сейчас. Проснувшись, попытался выползти из постели, но куда там! Шаг на пол — я на кровати, спрыгиваю на ковёр — попадаю на простынь, кувырком через голову, скатываясь у изножья — бац, в позе кракозябры на подушке. И самое интересное, что в центре постели стоит поднос с авокадо. Типа я его съесть должен? Нафиг оно мне? Что за приколы? — Изыди, тварь немирская! — крикнул я в никуда и сполз с постели вниз, осеняя всё вокруг амулетом-руной. Оказалось, быстро так, лихо, я бы сказал, переполз под кроватью (о, вот они мои родимые, любимые полосатые носочки в тыковку, а их так долго искал) и снова оказался на матрасе. Как так, сам не понял. Что за бред? И это хорошо ещё, что я маленький, компактненький, тощенький, с острыми скулами и изящными ножками. В смысле, был бы буйволом, под низкой кроватью бы застрял, а судя по тому, что меня елозит из угла в угол по постели магия, то меня бы расплющило-переломало, но назначение выполнило бы. То есть протащило бы всё равно. Хых, а я-то недолюбливал свой метр в шляпе. Похоже, что зря. — Окей, — выдохнул я сам себе, ища в себе же точку равновесия. Бесит, к Спрутнице! — Fiat firmamentum in medio aquanim et separet aquas ab aquis, quae superius sicut quae inferius et quae iuferius sicut quae superius ad perpetranda miracula rei unius. Sol ejus pater est, luna mater et ventus hanc gestavit in utero suo, ascendit a terra ad coelum in terram descendit. Exorciso te creatura aqua, ut sis mihi speculum Dei vivi in operibus ejus et fons vitae et ablutio peccatonim. Amen, — пробормотал я, делая важные и вдумчивые пассы лапами, скребя полосатыми ногтями по ладоням, пытаясь отодрать верхние веки от нижних. Не выспался я.       «Шуххх…» А. Нет. Проснулся. — Да ёб твою Моргану девственницей на кол лиственницы, чтоб всем Мерлинам в твидовых пиджаках ходить и полы мыть трусами в горошек, — выругался я, отплёвываясь от воды, что тонной, единым потоком, свалилась сверху. — Отлично, теперь я выгляжу как ощипанная курица, — вздохнул я. — Так… Да будет твердь на средине воды и да отделит воды от вод: те, которые выше, от тех, которые ниже; и будут те, которые ниже, подобны тем, которые выше. Солнце — её отец, луна — мать, и ветер носил её в утробе своей, достигая от земли до неба и опять с неба спускаясь на землю. Заклинаю тебя, тварь воды, чтобы ты была для меня соль и зола, зеркало Бога живого в творениях Его и источник жизни и омовения грехов. Аминь, — проговорил я сам себе перевод предыдущего заклинания, пытаясь понять, где накосячил, и опасливо воззрился на потолок. Не, не капает больше, без символов руками заклинание бесполезно. Хотя оно и так бесполезно, я перепутал слегка, меня должно было смыть с постели в коридор (как минимум), а не утопить на любимой черепаховой подушке. Подушки. Из. Черепах. Тоже дань моде. Хоспади, куда катится мир? Что потом будет? Начнём разводить в шкафах молей и на раутах/балах/приёмах хвастаться тем, чья тля прожорливее? Мне кажется или авокадо стало ко мне ближе? Оно уже не в центре, а у бедра. — Я нИ­навиж-жу авокадо. Оно невкусное! Пресное и отвратительно мягкое, — зашипел я на поднос со снедью, скорчив моську тяпкой.       «Хрясь». Тарелка. Дымится. На ней… авокадо. Жареное до хрустящей корки. Авокадо в шоколаде. Авокадо с мясом. Авокадо в яичнице. Авокадо в кляре. Смуззи… из… авокадо. — Это типа намёк, что мне нужно больше есть, а в этом овоще почти все витамины, минералы и куча протеинов? — заорал я в воздух. Нервы откровенно сдали. Ну не понимаю я. Ти-ши-на. Не, не напуган, скорее это даже весело. Просто я спать хочу. — Хрен с вами и со мной тоже, — буркнул я, на подносе тут же нарисовалась пиала с хреном и кинзой. Да этот тролль гурман, блин. — Хорошо, — процедил я сквозь зубы. Была не была. Потянулся, глотнул с прикроватной тумбочки зелье от яда и быстро запихал в себя всё, до чего дотянулся, проглотил не жуя, потому что… балбес. Думал, будет так же противно, а нет, вкусно. Доел с аппетитом и удовольствием и наконец-то слез с постели. Чё, серьёзно? Меня тупо хотели покормить? Нет, я польщён, конечно, но… это наглухо странно. Отлично, не знаю, что это, но ЭТО нужно изводить, то, что посмело посягнуть на мою душу, пока оно не извело меня целиком. Всё-таки мы, охотники на нечисть, существа нервные. Подготовка ингредиентов затянулась до ночи. Магия — с ней всегда непросто.       Среда. Н-нИнавиж-жу. Н-нИнавиж-жу. Н-нИнавиж-жу. Цветы ненавижу. Вообще-то у меня на них аллергия, и я пью настой шкурки ореховой жабы, чтобы минимизировать для себя ущерб от пыльцы, что так отчаянно травит моё тело неприемлемыми для меня веществами. — Апчи! — хрюкнул я и смачно высморкался в бумажный платок с ароматом эвкалипта. Что-то мятное всегда помогает прийти в себя. Я даже не знаю, как на это реагировать. Передо мной крыса. Натуральная, живая такая, толстая, облезлая крыса. Крыса с подбитым глазом и ярко выраженным под ним же фингалом; с хвостом, перемотанным подорожником, с явными покраснениями и припухлостью под листиком; с погрызенным кем-то ухом (вот прям след от зубов чётко виден); и… алыми ногтями на всех лапах. По-моему, это лак для стойла, но я не уверен, хотя консистенция и общий вид весьма схожи. Сидит передо мной на задних лапах, передние сложила в… оригинальном жесте. Явно молится. Хм-м-м… Видимо, её очень долго уговаривали ко мне прийти. В зубах крыса держит букет какой-то дряни из разноцветья (маленький букет), а на шее болтается подкова. Это типа знак? Крыса на удачу, что ли? Или… — Мой мерин! — заорал я так, что крыса хлопнулась на спину, явно в обморок. Пофиг. Выскочил из дома босиком и только в пижамных штанах. Фея проклятая, оружие! Воротался назад. Схватил меч из подставки для зонтов, с камнями и клинописью на арабском (подарок друга Ибрагима с дальних берегов, он тоже охотник, как и я, пересекаемся иногда). Дёрнул на улицу. Два шага от крыльца и рык в небо. Нафиг мне меч-то? Тяжёлый, неудобный, размахивать им — только вывих плеча словить. Не война же против гоблинов. Быстро ломанулся в дом. Схватил пневматический кровельный гвоздезабивной барабанный нейлер (пистолет) с полочки для обуви на аккумулирующем кристалле, что заряжается от утренней росы (а удобная вещь), и бросился-таки к мерину. Пять, пять, сука, я считал, шагов и… — Да чтоб мне яйца скотчем перетянуло до онемевших клеток мошонки! — взрыкнул я (за спиной будто кто-то что-то уронил. Словно нижняя челюсть откровенно пол поцеловала. Наверное, ветер шалит…), резко выдыхая и чувствуя, как ноет копчик. Поскользнулся на мокрой траве, развалившись на зелёном просторе в позе морского многоуголья. О, зато кристалл почерпнул влаги и засветился полным зарядом. Нет, всё-таки удобная хрень. Кое-как встал и, скрипя, как старая рассохшаяся дверь в непогоду, поковылял вперёд, потирая мокрый филей. Снова. Пострадала. Попа. Вперёд, к цели. Паркинг. Хромая по траве, поворот налево. Блин. — Да чтоб тебя мудозвонище мракобесивое феи о песнях про радугу и солнце запытали до лопнувших сосудов в лобной доле! Чтоб тебе ветеринар трепанацию черепа без наркоза делал пневматическим пистолетом с выдвигающимся ударным стержнем для забоя крупного рогатого скота. Гр-р-р! — орал я в пространство, глупо топая ногами. Нейлер стрельнул несколько раз, забивая пятисантиметровые гвозди в осоку. Рука дёрнулась. Как я и думал, мой Шалопай, мой мерин… угнали все четыре литых диска с именной гравировкой, и один из этих дисков находится у меня дома. На крысе. И что это значит? Типа, сиди дома и не высовывайся или… Блин, Кшиштоф. У меня же свидание назначено. Быстро вернулся в дом, а там… крыса. Погрызла. Мебель. Много. В щепки. Вон, сидит в углу, мои любимые полосатые с тыковками догрызает. А мне эти носки мама на Хэллоуин подарила. — Тварь облезлая, ща все зубы повышибаю шваброй и буду в полночь на твоих клыках гадать, — в остервенении заорал я на подранка-грызуна, прикидывая, чем бы эту сволочь травануть. Ну, или стукнуть на худой конец. Крыса как-то тяжко вздохнула. Ос-то-ро-о-о-ож-но отложила в сторону две пяточки и самый край голенища, пискнула, прижав ухо к виску, и глянула в другую сторону. Проследил за её взглядом. Сука. Понятно. Шваброй выбить зубы не получится, швабры больше нет. — Аминь, — зачем-то сказал я, а крыса, взвизгнув, видимо, приняла на свой счёт, быстро скрылась с глаз долой, выпрыгнув в окно. Камикадзе, однако. Здорово. Просто здорово. Звон стекла откровенно не радует. Она мне ещё и стеклопакет пробила. Пофиг, у меня свидание через два часа. Вызову такси. Приберусь потом. А вообще, свистну гномам, приглашу на чай. Они же перфекционисты, вот и пусть — перфекционизируют. Не фанаты грязи вообще и сразу пытаются всё исправить. А я… я попью чай. С ними и за них. Да, отличный план. Я, конечно, не бездушная скотина, за уборку потом заплачу, но… А почему бы и не воспользоваться возможностью, если она есть? Нет, не будет меня грызть совесть за моё отношение к сварливым карликам. И вообще, они мне должны, как земля колхозу за то, что я изгнал бесов с их территории. На свидание я таки опоздал, потому что вещи тоже были сгрызены. И как та лохматая тварь умудрилась, а? И все дырки-то/прогрызы в весьма провокационных местах. Хотя… два круга, выжраных на заднице, ровных главное (с циркулем она там, что ли, ходит?) на брюках мне пришлись по вкусу. Их и надел, а сверху тунику до середины бедра. На ней были, что странно — не ровно! — выгрызены дыры на сосках и крылья на спине (видимо, крыса в прошлой жизни была художником. Или скульптором. Не важно), дьявольские крылья. Мне понравились тонкие перепонки-нитки в просветах крыла. Сверху надел кожаный жилет, который скрывал пикантные отверстия и спереди, и сзади. А этот жилет мне очень идёт, он прошит синими нитками в тон цвету моих волос и глаз по белой коже изделия. Так сложно в наше время найти такую диковинку, как белая кожа, но я урвал. Кшиштоф сидел в таверне и весь светился от удовольствия встретиться со мной. Такая лапа, люблю полу-эльфов, в них столько тонкости, изящества, нежности. Длинные белокурые волосы и острые ушки, яркие зелёные глаза и аромат полыни — чуть горчит и распаляет. Но первобытные самцы мне тоже по вкусу, они неистовы и непредсказуемы. Но с такими сложнее: вечно всё выливается в проблему у кого круче, выше, выносливее. Характер. — Привет, — расплылся в улыбке Кшиштоф и с силой обнял меня, тут же лапая за задницу. М-м-м… мои дырки. На штанах. У Кши глазки загорелись алчным… Где-то что-то треснуло. Что-то потекло. Хрустнуло. Разлетелось. Погасло. Всё погасло — все факелы и лампы в помещении. А после вспыхнуло. Ярко так. Красиво. Вся задняя стена бара, прожигая доски-брёвна насквозь за миг. — Не мой сегодня день, — пробормотал я, возвращаясь домой. Один. Злой, неудовлетворённый и жутко уставший. Хозяин бара решил, что у него завелись духи-маньяки и их надо истребить. Да, что-то воздействовало на бар, что-то спалило его к чёрту, но я так и не смог разобраться, что именно, потому что на тот момент, когда я приступил к ритуалу, помещение уже покинули все, кто только мог. И потусторонние силы тоже. Сказал хозяину «Урлика» («Процветание и власть», да?), что нечисть должна была просто выполнить приказ по уничтожению помещения и убралась восвояси, оказавшись свободна после исполнения обязанности. Изгонять некого. Навешал ему защитных ловушек от зла, начертил руны и пошёл домой. Заплатят позже. Пофиг, не к спеху. Кшиштоф тоже ушёл. К себе. Настроения продолжать романтический вечер не было. Жопа жутко чесалась в прогрызенных местах. В такси было слишком мягкое седло, с мехом, всю кожу ягодиц исщекотало. Правда… и возбудило. Мех, оказывается, весьма приятная вещь. Надо запомнить. А дома… дома у порога начищенные до блеска диски, бутылка шампанского «Пуританец» и ветка пурпурного гиацинта. «Прости меня», да? Хм-м-м… И кого же я должен простить? Или это «Я сожалею»? Не знаю, измотан в ноль. Хочу спать. Завтра разберусь. Шампанское потом выпью.