.Н-нИнавижу.

      Четверг. Утро началось с ржания с паркинга. Наглого такого, громкого. Никак кони друг другу анекдоты рассказывают. Счастливые. Лежу, смотрю в потолок. Красота, под ним бабочки летают, значит, жди беды. «Хрясь, крак, шуххх…» Флегматично смотрю в окно. Ну да, ему уже ничто не повредит. Даже Сирин. А ничё так, лицо красивое, но перья блёклые, серовато-чёрные с грязно-рыжими прожилками с намёком на рисунок. Когтистая тварь выдрала мне своими мощными куриными бёдрами раму нафиг. Спрошу за это с её хозяина. Хорошо, что она дрессированная. Моя заслуга. Шалила пташка, изводила людей своими песнями, вгоняя в тоску, беспамятство и забвение. Ну я тоже не пальцем деланный. Намудрил пташке порошков-настоек, сначала закидали её мешочками с ядовитой пыльцой, потом, пока тушка пыталась воткнуть, откуда у неё крылья и что это вообще такое, скрутили её и напоили настойкой из корешков да мочек летучих мышей. На самом деле, рецепт длинный, и в него много ингредиентов входит, но это основные компоненты. Пташка крякнула и петь перестала, когда мозг на место встал. Ну не поднялась у меня рука убить это создание, хотя клинок так и просился в руки, скрываясь в рукаве кожаного походного плаща с эмблемой перекошенной рожи чёртика — мой знак на правой лопатке (в честь первой изгнанной мною нежити, не знаю, кто тогда испугался больше: я или он, но чёрт сгинул. Обидно, но это вышло случайно, хотя, тогда я и понял принцип взаимодействия магии и средств самообороны против зла). Теперь же она… — Вам письмо, господин, — прогаркала прокуренным басом никотинового наркомана со стажем и швырнула (метко надо отметить) в меня свиток с текстом. Ай, синяк останется. Опять. Смотрю в окно. На Сирин. За Сирин. Явно хмурюсь, а в груди буря. Фыр. — Что-то не так, господин? — пространно-угловато вопросила недокурица, рассматривая свои ногти. О, боги, надеюсь она не будет мне сейчас лить в уши чушь про то, что она опять маникюр покоцала об гвозди, которые я мстительно забил в пластик подоконника: снизу вверх. От всяких таких вот тварей нечеловеческих. Да только толку-то? Всё равно не помогает. — Меня бесит молочник, — ответил я сущую правду. Этот мужик, напевая какую-то хрень про солнце и ромашки, прыгал по чужому газону с ноги на ногу и качал в такт песни головой. И чего он вечно такой до безобразия счастливый, а? Усатый, пузатый, щекастый — жуть. — Ну так напиши ему письмо и сожги его, — пожала крыльями Сирин с таким видом, словно решила мировую проблему на молекулярном уровне. — А с письмом что делать? — тупо вопросил я. Полуптица закатила глаза. — Тоже сожгите, господин, а то, видимо, психологический приём иным путём вам не поможет, — фыркнула недоженщина и отчаянно потёрла кончиками перьев левого крыла переносицу. Так, это меня так изящно послали или я тупо ещё не проснулся? Опять. — Хорошо, — некультурно зевнул я, — передай хозяину, что смс доставлено, прочитано, ответ пришлю с Аргвелом, — пафосно заявил я, потягиваясь в постели. — С А ́гвелом? — встрепенулась Сирин, тут же преображаясь и становясь до зубного скрежета милой, заворковав что-то на французском. Кашлянула. Покраснела. Посмотрела на меня. Опять посмотрела, но уже цинично. — Как пожелаете, господин Влодзимеж, — хрипнула наглая перетётка, зло клюнула боковую раму и улетела. Отлично. Кажется, пора окна обшить листами титана. И масштабно-координатной бумагой оклеить. А сверху ржавых ежей прибить — вдруг от заражения крови сдохнет, при условии, что словит рану. И леску натянуть по диагонали. Стальную. И кевларом обшить мои нервные клетки. Хотя, чего это я жалуюсь? Нормально всё. Уже привык. А вообще… И что все так тащатся от моего почтового голубя? А главное, как Сирин может с ним общаться на французском? Фиг знает. И голубь-то наглый какой. Он каждую ночь пробирается в мой дом, на мою кухню и жрёт мои мюсли. Тварь. Пернатая. Но тварь полезная и исполнительная, именно поэтому он ещё работает на меня. И именно поэтому мюсли у меня годовой запас. Так, что там пишет Марикусикс (хозяин Сирин, которую я принципиально не зову по имени — Алаэнеско). О, опять Василиск разбушевался. А я говорил этой (тоже) птице (тоже) ощипанной, что нужно беречь свои зеркальные велосипеды. Так нет, бухает, как не в себя, теряет важные вещи, а мне потом седей в быстрых поисках нужного. Хорошо, что есть ещё пара штук. Пора пожизненный договор с магазином оптики заключить. Быстро вскочил с постели, зарылся по жопу в кладовку, где на меня грохнулась Аннабель — проклятая кукла. Вообще-то Аннабель хорошая, просто в мозгах тряпка, вот порой её игры и заканчиваются чьей-то смертью. Она не понимает, что люди — хрупкие, это ей руку/ногу пришил, глаз подкрасил и готово, с человеком-то так не прокатит. Пришлось с ней пообщаться, Энджи требовала уничтожить одержимую вещь, но Аннабель не вещь, она сущность. Договорились полюбовно, теперь живёт у меня и часто прячется в шкафу, как и все шаловливые дети. — Аннабель, — с укором сказал я, выглаживая руками помявшееся платье, — кладовка не для игр. Мы же договаривались, — пожурил я и улыбнулся глазам-пуговкам. Посадил куклу на пол и отвернулся, чтобы придержать шатнувшийся ящик с гранатами «Стингер» — шикарно рвутся. Повернулся, а куклы уже нет. Вот шаловливая девчонка. Выудил короб, вручил его гордому голубю (короб оказался в три раза больше птицы. Ну что, Аргвел выносливый) и пинком отправил в гости к Сирин. Теперь неделю не увижу. Знать не хочу, что у них за тусы. Надеюсь, Вася (Василиск) — вообще-то он Эдмунд, но это условности, мне нравится Вася, он не против — не пострадает, пока ждёт свой атрибут появления на людях. Угу, знаю, что я как бы охотник на нечисть, но это не значит, что я убиваю всё, что движется против ветра. Не считаю правильным истреблять то, что по определению не делает ничего плохого. Вуивр напал на местных жителей? И что? Что значит: рубин — продать, из кожи сделать сапоги и клатчи? А ничего, что королева змей просто охраняла гнездо, которое пытались разорить? Почему я должен убивать это существо? Я бы тоже убил за потомство. Что? Аями наслали болезни, хвори, боль? А нефиг было у шамана сына в армию забирать. Этот народ по определению не служит, потому что не может отдавать долг чужой Родине. Со своей бы разобраться. Дубовики травят принесённую ими же в дар еду, а заодно и людей её съевших? Так не нужно было выпиливать вековые дубы на второсортные бани. В них существа живут, кронами шуршат, покой леса охраняют. У всего есть своё предназначение, и если человек чего-то не понимает, то значит, что этот самый индивид имеет интеллект аквариумной рыбки, а не злое существо — злое. По определению нет хорошего и плохого, мы принимаем ту или иную сторону жизни исходя из обстоятельств. И всё же… Делаю выводы, что у меня мозг размером с фисташку, ибо я так и не понял, что этой эктоплазматической твари с зачатками садиста от меня нужно. Честно по ночам спрашивал, ритуалы в полночь проводил — молчит. Значит, не моя вина в его злости, и я должен успокоить/упокоить беснующегося духа. Но сначала попробую снять порчу. Проклятия разными бывают. Итак. Душ? Принял. Завтрак? Съел. Компоненты (фу, гадость)? Подготовил. Ну, понеслась… И только я нарисовал ёлочки, треугольнички, закорючки в центре комнаты малазийским хемогенным отложением из древнелохматых стелактитов, как… Как пришёл почтальон. Нормальный, обычный мужик. В ушанке (и это летом), с сумкой через плечо (явно хипстер), в полосатых трусах-бриджах и с косяком в зубах. Отлично. Труды по истреблению зла с моей территории пришлось отложить. — С-сука! — фыркнул я, сминая письмо. — Да блять же. Даже у нечеловеческих существ… да что там всякие Василиски и Оборотни, и Личи/Драугры/Банши, даже у моего голубя личной жизни больше, чем у меня. Чё за нахер-то? — сокрушительно вскричал я. За дверью кто-то громко закашлялся, видимо, подавившись. Думаю, это почтальон. Не знаю, к кому конкретно я обращался, но Кшиштоф меня кинул. Его, видете ли, в любых его начинаниях в мою сторону (покупка подарка, примерка костюма для свидания, заказ столика в ресторане) начинают преследовать клопы. Прям прыгают под ноги, лопаются и зверски воняют. Ну просто культ клопов-вонючек-самоубийц в действии. Кшиштоф принял этот знак как тавро расстаться со мной. Ну и пусть, всё равно с этой нежной фиалкой дальше поцелуев не дошло и серьёзного ничего не предвиделось, слишком он… воздушно-трогательный. Ничего, у меня есть амбициозный вампирчик на примете. Очень горячий самец. Я аж заурчал от удовольствия в предвкушении нашей встречи. И нет, я не шлюховатая натура, просто… Да что «просто»? Сложно всё. Мой рабочий график не то что ненормированный, он ненормальный. Кто будет сидеть и ждать у окна своего суженого? Разумеется — никто. Да и работа у меня — агрессивная, в любой момент могу сдохнуть. Но в ней моя суть, так что отказ от самого себя неприемлем. А всем жить охота, в полной мере. И мне тоже. И мне — тоже. Вот и беру от жизни всё — как могу и как получается. Кшиштоф меня, конечно, огорчил, но я не подам и виду, даже для самого себя, потому что — а смысл убиваться? Легче не станет. Переживу, как делал это и раньше. Моя жизненная философия вовсе не значит, что я отдамся каждому или каждого возьму, кто предложит. Нет. Я весьма разборчив в связях. Но… я не тешу себя иллюзиями, что очередные отношения — это надолго, это навсегда. Я уже пережил эти крамольно-инфантильные — «долго и счастливо». Насмотрелся у себя и у других. Так не бывает. Что ж… Почему бы просто не наслаждаться в таком случае? Вот я и упиваюсь вниманием и чужим теплом. Хотя охота не временного. А постоянного. И в душе тешу надежду на ту самую — сакральную — встречу с единственным и неповторимым для меня чел… существом. Порой мне кажется, что я что-то упускаю из виду, потому что слишком часто тянет под кожей, там, где рёбра скрывают трепещущую плоть. Так. Извести… что-то. Погнали. Что там надо? — Если наведена сильная порча/сглаз/проклятие и бла-бла-бла, то возвращаем её обидчику, — сказал я сам себе, вспоминая ход работы по устранению заведомо известной опасности, и стал обходить знаки ещё раз по кругу, проверяя, всё ли верно. — Ритуал проводится с ненавистью и злостью, — окей, этого хоть отбавляй. Я зол. Я очень зол. Гр-р-р! ЗОЛ. — Так, что дальше? — вдох-выдох, продолжаю. — Берём сердце мёртвого животного, — к чёрту сердце, к чёрту животное, одолжил в морге: почки, печень и кишечник. А я изобретательная личность. — Кладём орган на тарелку, которую потом нужно выбросить. — Зачем выбрасывать? Молочник. Ненавижу его, вот ему и подарю. Заслужил за свои каверзы. — И, приготовив девять шипов боярышника, — нет шипов, с боярышником вообще туго, его местные бухают (все кусты переломали), гвозди возьму, — приступаем к следующему заклинанию: нужно воткнуть в сердце один из шипов, — забил. Молотком. От всей широты души. — Abibaga, Sabaoth, contra rato ut prisons prerunt fini unixio paracle gossum, — пропел я, сплетая органы между собой в единый комок гадости, так, чтобы пятнадцатисантиметровые гвозди пробивали плоть насквозь и одновременно все виды органов. — Так, дальше, нужно вонзить ещё два шипа, — ввинтил их с двух сторон от первого, красиво так, поэтично. — Qui fussum mediator agros gaviol volax, — шипел я, трудясь над пускающими остатки крови частями организма. Сосредоточился, чувствуя холодок, что крался по спине, — привычное явление. Прошиб пот на висках и поёжило загривок. В ушах слегка зазвенело. Хорошо, магия принимает условия ритуала. — Landa zozar voloi sator saluxio paracle gossum, — добавляя ещё два гвоздя, уже рычал, дыхание сбивало. По рукам прошла волна, кожа обелилась и покрылась вязью символов, горяча мышцы под эпителием. — Mortus cum fice sunt et per flagellationem Domini nostri Jesu Christie, — ещё два, содрогаясь всем телом. Повело в сторону, миг слабости привычен и даже приятен, это как перезагрузка внутренней системы, напряжение попустило и стало ластиться со всех сторон, смешиваясь с моим гневом и силой заклятия. — Avirsunt devant vos paracletur strator verbonum offizum sidando, — прорычал я, брызжа слюной и вколачивая последние два гвоздя, создавая причудливую, кровавую композицию. Резко опахнуло медью и болью — не моей, чужой. Это заставило меня улыбнуться. Думаю, маньячно. Алчно, я хотел подумать — алчно. А за спиной в осколки разнеслась склянка с лавандовым маслом, брызнув ярким ароматом под ноги. — Вернись всё, что мне мешало, — к тому, кто это сделал! — выдохнул я, словно скидывая с себя оковы. Воздух уплотнился, затрещал и схлопнулся, вместе с органами, что были живописно изранены металлом. Не осталось и следа от моих манипуляций. С рук кровь смою в родниковой воде, очистив тем самым себя. Тарелку подарю мо-лоч-ни-ку! И буду жить спокойно дальше. Вот и отличненько. Только грустненько. Привык я уже к этой непонятной тварюшке, но, честно, скучать не стану. Ритуал закончен, всё хорошо. Пойду я, мох соберу заодно, как раз у родника растёт. А то весь извёл на Гулей в прошлое новолуние. Двинулся в сторону выхода из дома, как… за спиной послышался стон, булькающие звуки, хрипы, сипы, шорохи и тихий вой. Поёжило, передёрнуло и пересохло во рту в миг. Язык провалился куда-то вниз и прилип к копчику — не закричать. Всего скрутило. А животный страх душит, рвётся изнутри наружу, и кажется, что сходит кожа, лопается в лохмотья прямо перед глазами, по телу, облезая кусками: волной неотвратимого и кошмарного. Паника желчью сводит скулы, и ноги подкашиваются — жилы будто тянут из-под колен, наматывая кровавыми нитками на кулак опасного трепета. Не, я обезбашенный, конечно, но и во мне страх бывает проскальзывает сопливыми юркими угрями, ебаша разрядами тока под дых. А ветер, что забрался вором в разбитое окно, сдувал рисунки, затирая следы о произошедшем. Уносил с собой пепел. Охлаждал раскалённое нервами тело. — О, отлично, заклинание действует, — преувеличенно-весело сказал сам себе. На самом деле, это где-то там бороться можно с чем угодно, не думая ни о чём, а дома, дом — это то пространство, которое является неприкосновенным, и именно дома любой, даже самая сильная личность является слабой, потому что родным стенам доверяем. — Скоро злобная эфемерная тварь издохнет и канет в лету, — не поворачиваясь, заявил я, вешая на пояс ремень с мешочками и связками трав. А так же кинжал, цеп, палицу, дезарконнер, дагу, парамерион, спату, хёлбэт и утреннюю звезду. Шаг. Улыбка. Свобода… — Не хочу в Лету, она холодная, — хрипнул кто-то из дальнего угла, и словно материя разорвалась. Энергетический импульс прошёл по помещению, и всё прекратилось. Я только сейчас заметил, что дома была то атмосфера жуткого зла, точнее злости, то добра, точнее… хрен знает. Нужен мох, очистить дом от отрицательной энергии и спокойно жить дальше. — Да, — сказал я сам себе. — Теперь всё будет хорошо. — И кивнул для убедительности. Но сердце запнулось. — Ха-ха-ха, — яростно, но тихо послышалось от… куда-то. Наверное, молочник. Да, молочник. Точно-точно он. Да-да. Я уверен. Угу. Ваще жуткий мужик. Не зря же я его не перевариваю. Всё-таки выдохнул и вышел за порог. …почти. Я просто успел открыть дверь. На меня тут же налетела девушка. В жутком платье — очень пышном, в слезах, дрожит, скулит, смотрит на меня глазами оленя в свете костра. У неё на лбу написано: «Дура обыкновенная». Прям помадой (синей) и написано. Уже интересно. — Аыэ-э-э-э… И на… она… туда-а-а-а… и а-а-а-а… Ы-ы-ы… мне-е-е-е… — провыло. Это. Чудо. Окей. Ребус на ножках — это даже очаровательно. — Мадемуазель, — обратился я к комку нервов, криков и сплошных гласных на выдохе. — Прошу Вас… — доброжелательно улыбаясь, — сокращайте свою речь до смысла! — громко и грубо рявкнул я. О, глазки распахнула, так и замерла с поднятой для шага ногой, ресницами захлопала и прокашлялась, кивнула. Отлично, шоковая терапия в действии. — П-помоги-ите, — всхлипнула она. — Меня пчИла-а-а укусила-а-а-а, — и ревёт, как дитя малое. Не, уже неинтересно. — Лекарь дальше по улице через три дома, — холодно ответил я, ибо разбираться с этой особой желания никакого нет. — Я — охотник на нечисть, — веско добавил я, пытаясь оттеснить сопливую особу в сторону, дабы пройти. — А где гарантия, что пчи-и-и-ила чистая была-а-а-а? — завыла она дурным голосом так, что у меня всё внутри содрогнулось. М, «пчИла» да? Ей не лекарь нужен, а учитель языка. — Лекарь… — начал было я, но не тут-то было. — Мине бойно-о-о… — заорала деваха и уставилась на меня своими покрасневшими глазами. Так. Ясно-понятно, эту убить проще, чем что-то объяснить. И я даже стал прикидывать как бы осторожно дойти до кладовки, чтобы взять там утреннюю звезду, например, или тупо удавку, но рациональность во мне победила. Не, нет во мне человечности (сегодня, сейчас, с таким НЕ клиентом, ибо не профиль), потом просто с трупом возиться не охота. Тащи тело до ближайшей канавы, засыпай его щёлочью, списывай для общественности, что одержима была. Да ну, нафиг, вылечить проще. — Хо-ро-шо, — сказал по слогам для особо одарённых интеллектом. — Сейчас по-мо-гу, — чуть ли не по буквам и громко рыкнул на неё, пытаясь достучаться до её возможно имеющегося мозга. — Мазью помажу и всё пройдёт, — страдальчески проскрежетал голосовыми, натянуто улыбаясь и часто моргая. — Но как вы поймаете пчелу? Она, наверное, уже улетела, — выдала эта жертва эволюции. Бля. Мой мозг только что сломался. — Нет, — осторожно ответил ей, уже не улыбаясь, лыбясь через силу, — я намажу то место, где она вас укусила, — и кивнул для убедительности. Дуб-дуб, я берёза. Приём. — А-а-а-а, — хихикнуло это чудовище, облегчённо выдыхая, — это было у булочной, возле клумбы с Ирисами, — улыбаясь, закивала деваха. Чё? — Б…лин, я вам помажу ту часть тела, куда вас укусила пчела, — уже рыча, пробормотал я, нависая над киллером моих нервных клеток. Не помадой надо было писать. А вырезать. Ножом. Да поглубже.  — Так бы сразу и сказали, — капризно вякнула деваха, топнув ногой и взмахнув каштановыми кудряшками. — Пчила тяпнула меня за руку, — обиженно надула бабища губы. Жуткое зрелище, аж передёрнуло. Говорят, с неуравновешенной нужно разговаривать, как с пугливым ишаком, — доброжелательно. Желать добра ей — в лом (а вот лом я бы ей пожелал — поперёк макияжа), так что буду только создавать видимость этого действа. — К-а-к-у-ю и-м-е-н-н-о? — натянуто, тихо, спокойно, медленно дыша. И даже дыхание затаил, ну, чтобы ответ не спугнуть. — Да какая разница? — взвизгнула баба, — обе же боля-а-а-ат. Сука, точно уебу сейчас. — ПчИла — специально выделяя букву «и», — в обе руки вас укусила? — вопросил, вспоминая где топор, лопата и километр полиэтилена. Или лучше вселить в неё Аюстала? Прям шикарная идея. — Нет, в одну! — крикливо-капризно фыркнула она на меня так, словно я был в преступном сговоре с той пчИлой и путём шантажа или взятки заставил билайна кусаться. — На вторую я упа-ала от испуга-а-а. Обе болят, обе и лечи! — придурочно заявила она. — А-а-а-а… — взвыл я, схватил деваху за волосы и окунул головой в открытую бочку с молоком, что так и стояла в коридоре. Та что-то пробулькала под толщей жидкости, помахала лапами, энергично так, красиво, и раскорячила ноги. Платье намочила. Пол. Хрен с ним, с полом. Вымою потом. Поверхность запузырилась, деваха дёрнулась под рукой. Вытащил её за шевелюру и посмотрел в отчаянные глаза. Косметика потекла по щекам, а ничё так, симпатично получилось. — Ну как? Полегчало? — счастливо спросил я, изображая добродушие и участливость. Стою, весь кроткий, как овечка, зубками тихо скриплю. Улыба-а-аюсь. — А ч-что? А з-зач-чем? А… Ы-ы-ы… Мхпхтт… А-а-а… — хлопала слипшимися ресницами девушка. Такая потерянная, трогательная, милая. Тварь, метаморфозная! — А молоко освящённое, — нагло соврал я, вообще-то оно для травы на задний двор, чтобы цвела правильно. — Оно от всех хворей спасает, — поучительно. — Рот закрой, кишки простудишь! — веско. — И не вытирайся, — менторским тоном, — пусть впитается, так лучше поможет. Раз и навсегда. И ото всего, — чуть ли не клялся. — Если что, лекарь ТАМ, — рявкнул я и выпинал (натурально) бабу за порог, таки сбегая за травкой в глухой подлесок. Мох. Это важно.

******************************************* *******************************************

Примечания:

Так, с мифологией (с Аннабель та же фигня) я пошалила :Р Просто не придирайтесь к таким пустякам. ^^ Аюстал, в абхазской мифологии чёрт; приносит вред людям, животным. Согласно поверьям, если Аюстал вселяется в человека, тот заболевает, а иногда и умирает в муках. http://insiderblogs.info/wp-content/uploads/2015/03/Ayustal-v-abkhazskoy-mifologii.jpg Сирин в славянской мифологии — птица с человеческим лицом, ее пение приносит людям забвение и потерю памяти. Сами птицы не злы, но очень равнодушны. Олицетворяют печаль. http://images1.fanpop.com/images/photos/2000000/The-Birds-of-Sorrow-and-Joy-narnia-fan-fiction-2090804-800-454.jpg Аями, в тунгусо-маньчжурской мифологии (у нанайцев) духи-предки шаманов. У каждого шамана свой Аями, он наставлял, указывал, какой костюм надо иметь шаману (шаманке), как лечить. Аями являлся шаману во сне в виде женщины (шаманке — в виде мужчины), а также волка, тигра и других животных, вселялся в шаманов во время молений. Аями могли иметь и духи — хозяева разных животных, они-то и посылали Аями красть души людей и причинять им болезни. http://insiderblogs.info/wp-content/uploads/2015/03/Ayami-v-tunguso-manchzhurskoy-mifologii.jpg Гули (часто переводятся как упыри) — поедатели мёртвой и живой плоти, в основном живущие на кладбищах. Драугры — близкие к вампирам существа, иногда выступающие как стражи могильных курганов. Личи — маги-некроманты, добровольно ставшие нежитью и хранящие свою душу в особых сосудах. Наиболее древние из них называются демиличами.