first we take hell's kitchen

Мэтту немного жалко свою квартиру. От так называемых “тренировок” Наташи и Джеймса скоро у него не останется ни целой мебели, ни чашек небитых, и он вечером, по умирающему закату, которого не видит, тащит их в старый спортзал. Старые-родные запахи закутывают его раньше, чем щелкает выключатель и они видят стены, оклеенные – помнит Мэтт – старыми афишами – тусклое, коричневое, трепаное годами место. - Вот раздолье-то, - радуется Наташа. Джеймс промолчит без энтузиазма. Наташа юркает под веревки на боксерский ринг. - Мальчишки, идите сюдаа, - тянет она. Джеймс небрежно скидывает кожаную куртку. Мэтт аккуратно приставляет трость к стене, ослабляет галстук с маленькой не-улыбочкой, его движения подчеркнуто короткие, пунктуальные, чистоплотные, и это верный знак – в крови американского социопатадвоката уже поднимается адреналин. Он давно уже никого не вые*вал, ни в суде, ни на крыше да в маске, и свербит что-то, чтоб костяшки да в кровь. Он скользит между веревками ринга как в лазейку между оградами своей совести, ну да хороший адвокат везде лазейку найдет, за руку со своим другом законом, надо только знать подходящую статью да гладкие слова – какое же удовольствие быть умным засранцем, чистеньким белым воротничком, который их всех имеет на первом заседании суда, дьяволом с обрезком трубы, которого все боятся, ну так бойтесь… “Все Мердоки выпускают дьявола…” В какой из своих жизней он больший дьявол – в зале суда или в зассанных переулках? И от чего его больше прет? Двойная жизнь двойная, пока что-то грешное, и жадное, и колючее внутри него не прорастет сквозь обе, накалывая всё на шипы, отравляя всё, что он делает, и все благие намерения заводят его в один и тот же ад. Мысли мелькают, пока он не становится на ринг второй ногой, и проходят совсем, оставляя только ощущения да инстинкты. Свободу. “Все Мердоки выпускают дьявола…” - Мальчики, идите сюда, - Наташа манит пальчиком. Джеймс кидается первым, и она вспыхивает свечкой, взлетает вверх, пока Джеймс пролетает мимо внизу. Она приземляется точно, избегая рук Джеймса снова, пока Мэтт выжидает, отслеживая ее движения, его уже накручивает – трудно терпеть, не вступая в бой, но эта боль ему даже нравится – Он вступает, и это как откровение – когда она блокирует его удар, подсекает ноги – люди ничем не отличаются друг от друга более, чем манерой касаться, в любви ли, в бою, зачем видеть, если только это важно? Вот когда он ее узнает, познает – насколько жесткий у нее удар, насколько мягкие руки, какой привкус, какие волны расходятся от ее прикосновения – Он ловит ее позади за руки, прижимает к себе захватом, дышит ей в шею, ну что, попалась, и тут Джеймс срывает у нее поцелуй – Мэтт выпускает ее машинально, а Наташа захлебывается хриплым смехом: - Да чего ты, Мэтти, тут всем хватит… Его режет как ножом, когда он вспоминает этот же ринг, Электру, и, самое худшее – его захлестывает таким же ядовитым приливом, как тогда. И это ему нравится, так же, как тогда. Наташа кувыркается с Джеймсом, рука над рукой, блок над блоком, она бьет его в грудь, откидывая на ринг и, как кошка, нависает сверху, то ли целуя, то ли кусая в губы. Джеймс пользуется моментом и хватает ее железной хваткой, поворачивает и чуть ли не подставляет Мэтту, и тот только мгновение колеблется, на деле его это возбуждает, сводит с ума. Он впивается в ее губы своими, пока она пытается вывернуться, пауком выставляет острые локти и колени, пока не отпихивает и Джеймса, и Мэтта, оставляя их валяться обоих, и с победной улыбкой взлетает куда-то прочь. Она лучше их обоих, и тело Мэтта отзывается болью то в плече, по под ребрами, то где еще – Наташа не щадит, гуляет с кем хочет, и, отправив Мэтта в очередной нокдаун, прижимает коленом ему шею, чуть ли не кислород перекрывая, и целуется над ним с Джеймсом. Мэтт давится от возбуждения, скидывает ее и вжимает в пол с силой, теряя остатки разума, набрасывается на нее, срываясь с рельсов в темноту. Он целует неистово, пусть она почувствует, да пусть же почувствует наконец, будто он может вбить свое имя ей внутрь или выбить из нее всю дурь – будто так он может сделать ее своей. У него самого воздух заканчивается раньше, и, когда он отрывается, пытаясь глотнуть, Наташа заходится своим низким, почти безумным смехом. Джеймс отшвыривает Мэтта в сторону и целует Наташу долго, глубоко, пока она не обхватывает его шею руками, как утопающая, в каких-то древних, им одним понятных объятиях – будто это тайный код, темная пещера, в которую они возвращаются всегда и всюду. Мэтт валяется в стороне и слышит, как их губы разделяются, а дыхание всё еще смешивается. Они смотрят друг на друга. Единственное, чего он сделать не может. Мэтта выносит на улицу, как есть, без очков, без трости, без рубашки. Он пытается напиться свежего, холодного воздуха, ветер бьет его по лицу, будто отвешивая пощечину. Потная футболка, прилипшая к телу, сразу холодеет, ветер прохватывает. Что ты творишь, Мэтт? Что ты творишь? Он пытается вспомнить, кто он такой. Самое страшное, что у него несколько ответов на этот вопрос, и все какие-то мелкие и не те. Будто на экзамене по уголовному праву он напрочь забыл все законы, кроме статьи о мелком воровстве. Слепой шатается посреди улицы, будто он и правда слепой. Напарывается рукой на какой-то гвоздь, торчащий из стены, до крови, ему бы отрезвиться, но он едва чувствует боль. Он шагает назад, чуть не качаясь, чтобы забрать одежду. Осознание чуть не бьет его под дых – Наташа привязана к старому стулу, Джеймс склонился над ней. Мэтт чуть не спрашивает “что происходит”, когда рассудок или безумие нагоняет его. Понятно, какой ответ. “Наташе так нравится”. - С кем ты хочешь первым? – шепчет ей Джеймс. Она смеется азартно, как пьяная. - Не с тобой. Джеймс целует ее, грубо, будто бы насильно, хотя она того и хочет. Мэтт шагает к ней, его ноги будто составлены из каких-то неподходящих частей, которые не слушаются его и не работают все вместе. Всё было уже решено, когда он пошел назад. Будто зарекся играть и вернулся к столу просто посмотреть, но разве так бывает? Джеймс уступает ему дорогу, и Мэтт склоняется к ней. Дрожащими пальцами проводит по прядям волос, выбившимся из пучка, по шее, спускается к груди. Под его ладонью ее горячее тело, и сердце бьется полнокровно, ало, а не несется бешено, как его собственное. - Хочешь меня? – спрашивает он. - Нет, - она смеется заливисто, ей хочется шею свернуть за этот смех. Мэтт целует ее за это, сдерживаясь из последних сил, и заставляет себя отступить, чтобы не сойти с ума окончательно. - Хочешь меня? – спрашивает Джеймс в свою очередь. - Это всё, что ты можешь? – спрашивает она после поцелуя, облизывая губы. Она изводит их, будто это они связаны веревками, а не она. Если веревки у нее на руках, то она дергает за ниточки, что ведут к ним. Это ее сети, ее не поймать, к ней не пробиться, стены и валы, безупречные, без изъянов… Вы думали, она может быть чьей-то, а она ничья, хоть головой бейся, ни-чья, ничь-я, всё их безумие скатывается по холодным гладким стенам, что ограждают ее… Джеймс, наверно, еще помнит, что это игра, а Мэтт не может – как можно считать, что играешь, когда тонешь и ухватиться не за что? Как можно верить, что есть страховка, если ее на дают? Если ее дадут, только если решат, что правда опасно, но когда они так решат? И вдруг это он тут опасность, а не она, не они? “Все Мердоки выпускают дьявола…” Она же не знает, она его не знает, он ее не предупреждал… - Маленький Мэтти, - издевается она. Мэтт слышит, как Джеймс пригибает ее голову. *** Ночью дома Наташа и Джеймс, мирно сплетшись в объятиях, снова смотрят японский мультфильм. Мэтт у себя в спальне, руки дрожат. Кем он стал? А они даже не поняли, думали, втянули его в свою игру, а он вырвался во тьму? Что может быть более страшно – они двое, испорченные насквозь, смотрят мультфильм, как ни в чем ни бывало, непосредственно, как студенты, с аппетитом едят попкорн, будто ничего не было пару часов назад? И Наташа смеется заливисто, как девочка, будто не хохотала над ними, пока они перекрестным допросом выясняли, кто ее больше возбуждает, будто они не довели ее в том спортзале, пока она не стонала, потеряв всякий разум? Мэтт даже не может посмотреть, что с его руками – не сочатся ли кровью, не залиты ли ей. Джеймс и Наташа поиграли, наигрались, выпустили пар и будут спать, измотанные, мирно, здоровым сном, как парное молоко. А он, Мэтт, отравлен, ему назад не вернуться. Но, может, отойдет? Пройдет? Завтра утром проснется – и ничего? Почему им-то так спокойно? Может, то верный признак психопатов – как Дориан Грей отправился в оперу, сгубив девушку? А, может, они просто очень хорошо знают, что игры – это просто игры? Потому что они свои игры строят на прочной большой земле своих отношений, а Мэтт – в пустом воздухе? Он вспоминает, что она сказала на днях. - Я люблю тебя, Мэтт. Но Джеймс для меня – больше, чем моя любовь. Он часть моей души. Ночью он не может заснуть. Их дыхание ровное, размеренное. Наташа заснула у Джеймса на груди. И Мэтт в своем мучительном полусне, более глубоком, чем ему кажется, не сразу понимает, когда ее дыхание становится прерывистым. И вскакивает, как от выстрела, когда она просыпается с криком. Джеймс огораживает ее от бед кольцом своих рук. Уговаривает ее, по-английски, потом по-русски. Tikho, moya khoroshaya. Vse khorosho. Она уходит в ванную одна и стоит над раковиной, вцепившись в нее руками, дрожа всё меньше. Мэтт выходит в гостиную. - Это из-за сегодняшнего? – спрашивает он. Он не может отвязаться от мысли, что это он виноват во всём. - Что? – спрашивает Джеймс, слушая, как Наташа утихает в ванной. - Дело во мне? - Мэтт, - Джеймс качает головой, будто хочет, чтобы Мэтт отстал. – Ты тут вообще ни при чем. Игры тут ни при чем. Это… - Что? Джеймс хочет сказать “просто уйди”, но это все-таки квартира Мэтта и гостиная Мэтта. - Это ее прошлое, Мэтт, - коротко говорит Джеймс. – И если оно вернулось сейчас, от него не получится просто так отвязаться. - Я могу что-то для нее сделать? – у Мэтта будто мозги встают на место. Это реальность, это правда, перед ней всё остальное отступает. Теперь он может поступить правильно. Теперь… - Нет. Это говорит не Джеймс. Это говорит Наташа. Она стоит в дверях ванной, и Мэтт чувствует, какая она бледная в отблесках рекламы.