first we take hell's kitchen

Наташа с Надей играют в беглецов. “Играют” – потому что Наташа не видит смысла прятаться от кого-либо, а Надя с детским упорством настаивает на этом. Будто надо убегать от ЩИТа. Будто надо убегать от Джеймса. ЩИТ. Ха-ха. Старого ЩИТа давно нету. Есть нечто новое, еще более засекреченное, еще глубже в тенях прячущееся. Умудренная Наташа там занимает такое положение, что вся бюрократия ее минует, и вся связь сводится в итоге к одному Нику Фьюри. И это Ник нашел Наташе Надю. Наташе не надо беспокоиться о слежке, потому что Ник единственный все знает, и, если видит своим одним сердитым глазом, что они творят, наверно, крутит пальцем у виска. Джеймс тревожит Наташу больше. Как бы не поверил, что она по правде решила от него избавиться. Предпочесть ему Надю. Нет, он, конечно, не поверит в такое по-настоящему – после всего, через что они прошли вместе – но даже самый преданный мужчина может поехать, если женщина просто вычеркнет его из своей жизни без объяснений. Даже ради ребенка. Особенно ради ребенка. Наташа не хотела оставлять Джеймса одного, только не его. Видит бог, она не хотела. Но когда Надя вот так поворачивается во сне, серьезная, нахмуренная, упрямо сжимает губы – даже своим снам не дает поблажки – у Наташи сжимается что-то внутри. Разве это того не стоило? Она все нагонит, все наверстает, они с Джеймсом поравняются и помирятся, ей только нужно еще немного времени с Надей. Чтобы Надя стала ей доверять. Чтобы Наташа смогла ей рассказать, как сильно Джеймс полюбит Надю, когда они заживут все втроем. Как сильно папа полюбит Надю. Потому что мама ее уже любит больше всего на свете. И Наташа покорно следует той игре, которая Наде кажется шпионскими бегами. Они берут старый “Крайслер” напрокат за наличные. Едут по дороге от мотеля к мотелю. Покупают дешевую краску на заправке и вместе красят волосы в блондинок (маленькая Вдова и большая, над раковиной, перед грязным зеркалом в очередном мотеле). Химическая краска сбивает настоящий запах волос Нади, нежный и похожий на луговую русскую ромашку, и Наташе немного жаль. - Теперь у нас волосы одного цвета, - говорит Надя. – Так правдоподобнее. Все подумают, что мы мама с дочкой. Мы правда мама с дочкой, какого бы цвета у нас ни были волосы, хочет сказать Наташа, но боится спугнуть. Да и что еще могут подумать люди? Уж точно не то, что они две русские шпионки. Но у любого путешествия должна быть цель. Наташа ее выдумывает. У нее есть домик на озере Мичиган, и она убеждает Надю, что это ее тайное укрытие. Там они смогут переждать и решить, что делать дальше. Теперь они повторяют, как заклинание. Мы едем на Великие Озера. Мы едем на Великие Озера. Это кажется зачарованной страной, куда обычно герои и доехать не успевают. До всех этих Эльдорадо и Аркадий, до мест, “где мы будем так счастливы”. Они могли бы добраться туда за пару дней, но Надя настаивает на том, чтобы петлять и проверять, нет ли за ними хвоста. Будто ЩИТ только и мечтает о том, как ее завербовать. И как вернуть Наташу на службу. Наташа со службы и не уходила, что бы там ни думала Надя. А правда, что Надя думает? Что она уведет Наташу у ЩИТа и вернет на путь истинный, на путь Академии, которой уже давно нет? Но Наташа откладывает это на неопределенное “потом”. Это детские иллюзии, которые она развеет. Со временем. Не обязательно выяснять всё прямо сейчас. Сейчас всё слишком хрупко. Если она ничего не говорит Наде, это ведь не значит, что она лжет. В глубине души Наташа не против такой медленной поездки. Чем больше времени у них будет вместе прежде, чем придется выходить на свет, возвращаться в реальность, где есть Джеймс, и обязательства, и оформление документов на удочерение, тем лучше. Еще Надя упорно покупает на заправках газеты, читает их и выписывает карандашом какие-то наборы букв. На дворе не 1950-е и не 1960-е, чтобы под видом кроссвордов в газетах печатали шпионские коды, такого не было уже тогда, когда Наташа начинала. Но ей не хочется разочаровывать Надю, и она не мешает ей. Она покупает симпатичную одежду для Нади взамен ее бедной школьной формы, жилетки и гольфов – одевает, как маленькую хиппи, в розовое с желтым и в коричневую курточку с меховым воротником. Мех длинный, Надя в нем утопает, будто обернула шею страусиным боа. Как-то они останавливаются в индейском магазинчике, и Наташе выбирает Наде фенечек, плетеных браслетов, ожерелий из деревянных бусин. Надя принимает всё это деловито, будто это штрихи к шпионскому образу. Более достоверная маскировка. Надя продолжает свое – серьезно играет в шпионку, которая играет в обычную девочку. Играет ли? И на каком слое игра пойдет трещинами? И Наташа начинает отчаиваться. Было бы странно и жестоко требовать от Нади, чтобы она мгновенно стала нормальным ребенком, тем более что сама Наташа себя нормальной считать не может. Но неужели нет ничего, отчего Надя оттаяла бы? Неужели самые простые вещи так и будут для нее только инструментами? А весь мир так и будет поделен на клеточки шпионской карты? Но когда они проезжают в сумерках мокнущие под дождем поля, пламенеющие всеми оттенками леса – рыжий, алый, золотой – Надя притихает, глядя в окно. Она дышит на стекло, а потом рисует по нему. - Ты грустишь? – спрашивает Наташа. Надя стирает рисуночек рукавом, и Наташа так и не узнаёт, что там было. - Научи меня чему-нибудь для боя, - просит Надя вечером в номере мотеля, пока дождь барабанит по крыше, а желтые лампы чуть-чуть мигают, и Наташа учит ее обращаться с ножом, вертеть его, всякие трюки. Две Вдовы – большая и маленькая – синхронно взмахивают руками, наносят удары невидимому противнику, уворачиваются. Наташа в зеленой майке и узких джинсах, Надя в зеленой майке и синей юбке, обе белокурые. Надя схватывает на лету, копирует Наташу, как тень. Они похожи, как только могут быть похожи мама и дочка в рекламе, трогательно похожие за вычетом необходимых возрастных различий в одежде. “Дочка – копия мамы”. Разве что в рекламе мама обычно учит дочку готовить или краситься, а не драться. Надя так же неправильно выставляет локоть, как Наташа когда-то, и Наташа поправляет ее, расправляет руки, будто готовит Надю взлететь. Ей вдруг хочется сделать балетную поддержку, увести боевую стойку в танец, но она удерживает свои задрожавшие руки. - Вас еще учили балету? – спрашивает Наташа. - У меня плохо получалось, - насупившись, говорит Надя, отворачиваясь. – То есть хорошо, но я никогда не добивалась совершенства. А Наташа была лучше всех. Почему-то то, что Надя не во всем пошла в нее, кажется ей обнадеживающим знаком. Пусть хоть совсем не танцует. Только пусть счастлива будет, а не так, как Наташа. Надя оставляет нож и уходит в ванную. В ней сквозит легкая обида, какая бывает у лучших учениц, которые привыкли всего добиваться с легкостью и бросают то, в чем не достигли успеха сразу. На самом деле для драки все эти фокусы с ножом не сильно пригодятся, но Наташа знает, что не должна учить Надю даже такому. Наде надо учиться плести косички и фотографировать мокрые листья, или что там делают девочки в одиннадцать. Ей надо учиться радоваться. Дело даже не в паучьей подготовке – в нее сиротство въелось, и Наташе хочется отмыть ее хорошенько, завернуть в махровое полотенце и усадить у камина, чтобы Надя отогрелась и улыбнулась наконец-то. Она никакая не Черная Вдова, конечно. Она очень несчастливая девочка, и Наташа только теперь это понимает. Все эти шпионские игры – только способ почувствовать себя не бессмысленной потеряшкой, а нужной. Кому только? Какой-то Академии, от которой даже кирпичика не осталось? Всё, что должна сделать Наташа – убедить Надю, что она нужна не потому, что она шпионка. Просто очень-очень нужна. Надя сворачивается посерединке кровати клубочком, как кошка, и смотрит на мигающие лампы, пока Наташа разбирает ее мокрые после душа волосы. Она делает это очень осторожно, но Надя сейчас задумчивая, не царапается и не возражает. Наташа начинает заплетать ей тонкие косички, чтобы волосы потом вились, когда высохнут. - Джеймс меня учил этим штукам с ножом, - негромко говорит Наташа, будто закидывает крючок и смотрит, подплывет ли рыбка. - Зимний? – спрашивает Надя себе под нос. - Да. Но он не Зимний Солдат. Не совсем. Он очень долго был солдатом и очень устал, Наденька. - Нам в Академии говорили, если провалишь задание, Зимний тебя найдет и заберет. Надо же придумать – сделать из Зимнего Солдата какую-то барабашку для детей. - Они всё выдумали, Надя. Он никогда тебе не сделает ничего плохого. Он меня учил когда-то. Он был очень грустный тогда. И он был добрым ко мне. – Насколько это было возможно. – Ты ведь добрая девочка, Надя. - Нет, - вдруг отвечает Надя. “Ну что с тобой делать”. Наташа гладит потрепанное мексиканское одеяло, которым укрыла Надю. Водит пальцами по красно-кирпичным узорам, по горчично-желтым зигзагам. - Хочешь, я тебе сказку расскажу? - Не знаю. Мне никто сказок не рассказывал. Наташа думает, веселую сказку или грустную, а потом понимает, что все сказки – грустные. В каком-то смысле. - “То был день рождения Инфанты”, - начинает Наташа. – “Ей исполнилось двенадцать лет, и солнце ярко светило в дворцовом парке. Высокие полосатые тюльпаны навытяжку стояли на своих стеблях…” Надя слушает внимательно. Тоже следует за узорами на одеяле, и их с Наташей пальцы иногда встречаются. - “Когда истина осенила его, он издал дикий вопль отчаяния и в слезах рухнул наземь. Так это он – уродливый, горбатый, гнусный на вид монстр. Он и есть чудовище, и это над ним потешались дети, и маленькая Принцесса, которая, как он верил, полюбила его, тоже просто насмехалась над его безобразием и издевалась над его кривыми ножками. Почему не оставили его в лесу, где нет зеркала, способного рассказать ему, как он мерзок?.. - Мой смешной маленький Карлик дуется, - кричала Инфанта. – Растормоши его и вели ему танцевать для меня. - Mi bella Princesa, ваш смешной Карлик никогда больше не будет танцевать. А жаль – ведь он так уродлив, что развеселил бы и самого Короля. - Почему же он не будет больше танцевать? – улыбаясь, спросила Инфанта. - Потому что сердце его разорвалось. - Впредь да не будет сердца у тех, кто приходит со мной играть! – воскликнула она и убежала в сад”. Дождь почти перестал, только изредка перестукивают капли, будто напоминая, что они еще здесь. - Я похожа на Инфанту? – спрашивает Надя. - Нет. Конечно, нет, маленькая. Но Джеймс немного похож на этого Карлика. Мы все на него немного похожи. – Наташа гладит Надю по волосам. – Мы не такие, как другие. И мы жили в очень жестоком мире. Но так больше не будет, знаешь? - Ты хочешь меня отдать? – вдруг спрашивает Надя. Главный страх всех сирот, постоянная опасность, что караулит за любым углом. - Я тебя никому не отдам, маленькая, - обещает Наташа. Надя больше не хочет, чтобы ее гладили по волосам; она натягивает одеяло на голову, как накидку llijlla у индейских женщин. - Ты в домике? – спрашивает Наташа. - Я не похожа на этого карлика, - говорит Надя. – Если бы Инфанта надо мной смеялась, я бы ее зарезала. Боюсь, что нет, думает Наташа и вдруг понимает, что Надя еще никогда не была на задании. Она была слишком маленькой, когда Академия развалилась. Ее не успели послать на миссию. Наташа вспоминает свое первое задание, чужую кровь повсюду и нож под ребрами. Как она ковыляла до Академии, держась за бок, целую вечность, думая, что упадет, замерзнет и не дойдет. Она тогда чуть не заблудилась в родном лесу. Как девочка, которую мачеха послала за водой студеной ночью. Слава богу, что Надя не довелось такое пережить. - Если бы над тобой смеялись, я бы сама их проучила, - обещает Наташа. – Не надо никого резать. Я тебя не дам в обиду. - Ты меня только научи, - говорит Надя. – Я сама всё буду делать. У меня получится, вот увидишь. Она пытается впечатлить Наташу, а той плакать хочется. Или это Надя так хочет быть самостоятельной? Не верит, что Наташа будет рядом? Сиротам привыкать к хорошему нельзя. - Не надо “я сама”, - отвечает Наташа. – Мы же будем вместе. - Ты бы взяла меня на задание с собой? – спрашивает Надя, чуть-чуть затаив дыхание, и ее глаза блестят. - Не надо нам пока заданий. - Значит, не взяла бы? - Ты так хочешь на задание? - Хочу с тобой на задание. Ты же… - Надя запинается. – Настоящая Вдова. Наташе кажется, что она хотела сказать не это. И она понимает – что бы она ни ответила, либо обидит Надю, либо соврет. Она и так ходит по острию ножа, на грани лжи и правды все время, пытаясь немного менять представления Нади, но не рушить их совсем. Менять их любовью, а не разбивать молотком. А то, что Надя сказала сейчас – самое близкое к словам “я люблю тебя” на Надином языке. И Наташа должна ответить ей тем же. - У меня просто не будет заданий в ближайшее время, - говорит Наташа. - Я не должна ничего. Мы можем просто жить. - Для Вдовы жизнь – это ее дело. Ее работа. “Зачем я нужна, если не будет работы” – вот что говорит Надя на самом деле. “Ты меня бросишь, если не будет цели”. Она никак не может понять, что она и есть цель Наташи. А Наташа никак не может сказать, что Надя ее дочка, и так будет всегда. Надя знает другие отношения между женщинами – наставница и ученица, ученицы-товарищи, ученицы-соперницы. Наверно, она умеет доверять только женщинам, и она принимает Наташу как старшую, как ту, кому можно доверять. Она привязалась к Наташе, что самое удивительное. Но она все равно слышит слово “пауки” вместо слова “семья”. - Давай спать, - говорит Наташа. – Подумаем завтра. Завтра едем в Огайо, помнишь? - Надо будет еще петлю сделать. - А потом Великие озера, - говорит Наташа. - А потом Великие озера. Надя полностью накрывается своим одеялом и включает под ним фонарик. То ли разбирает карту в третий раз, то ли опять колдует над газетой. Спустя какое-то время фонарик выкатывается из-под одеяла. Наташа забирает его, потом укладывает сонную Надю как следует, посередине кровати, подтыкает одеяло. И ложится на соседнюю кровать. Высветленные волосы, сухие от перекиси, щекочут шею. “Мэтти, позаботься о Джеймсе”, - почти беззвучно просит Наташа в темноте. “Я найду нам задание, Наташа”, - шепчет Надя в полусне. *** Наутро Наташа находит спящую Надю на самом краю кровати, одеяло свешивается на пол. Наташа приводит все в порядок и уходит вниз выпить кофе. Несмотря на холод, на веранде мотеля уже устроился посетитель. Они на шоссе, вдали от городов, но на бывалого американского автостопщика он мало походит. Да и на деловитого европейского туриста, вооруженного огромным рюкзаком и подробной картой – тоже. На этом – толстый свитер с высоким горлом и вязаными косичками, поверх твидовый пиджак, будто он вырядился на английскую охоту, только ружья не хватает. Чужеродное пятно в картине, он не мог бы бросаться в глаза еще больше. Наташа присаживается к нему за столик. - Хорошее холодное утро, - говорит она. - 80 градусов выше нуля, - отвечает молодой человек с английским акцентом. Молодой, не молодой – выглядит на двадцать пять, но ему на самом деле сильно за тридцать. Бледное, умное (заумное) лицо, на которое свисают взъерошенные черные волосы, пальцы как у пианиста. Этими пальцами он шурует трубочкой для питья в пышном белом молочном коктейле. Он худой, с подвижными плечами, немного разболтанными суставами. Зачем Фьюри его прислал? - Не умеете вы пользоваться системой Фаренгейта, - говорит Наташа. - Ну извините, Вдова. Какой пароль придумали, такой и говорю. Я вообще хотел пароль “Брандашмыг”. - Тише. Почему Ник вас прислал? Вы похожи на кабинетного работника. - Да и работа тут вроде не полевая. Хотя со Вдовой никогда не знаешь, может, сейчас читаури из-за угла полезут. - Ничего, мы без читаури обойдемся. – Наташа чуть приподнимает рукав, показывая шокер. – Если не перестанете глупости нести. - Называется, захотел подышать свежим воздухом. – Связной хлюпает коктейлем, всасывая его через трубочку. - Что случилось? Что-то с Джеймсом? - Барнс вас ищет по всей Пенсильвании с неким человеком, которого пока принято называть слепым адвокатом. Ник им ничего о вас не сказал, видимо, вы так и хотели. - Видимо, хотела. - Вопрос с приемными родителями Нади почти утрясли. Но вы делаете себе хуже, скрываясь. Ник советует вам вернуться в Нью-Йорк, поселиться в тихом месте и ждать, пока Джерри Хогарт уладит все ваш дела. Наташа смотрит в сторону леса, потемневшего и мокрого от дождя. - Не могу. Пока не могу. - Ник думал, что вы так скажете. У меня сообщение на такой случай. – Связной прокашливается. - “Наташа, от кого вы бежите? Это вообще бега? Или герлскаутское соревнование по ориентированию на местности?” Наташа смотрит ему в глаза. Связной остаточным жестом показывает кавычки пальцами. - Не надо меня бить, - говорит он. - Вы не связной. Это какой-то цирк. – Наташа поднимается. – Передайте Нику сообщение на такой случай. “Буду разговаривать только лично. Молодого человека с курсов кройки и шитья больше не присылайте”. И показывает кавычки пальцами. Молодой человек догоняет ее у входа в мотель. Наташа прижимает его к стене локтем прежде, чем он успевает коснуться ее локтя. - Никогда за мной не бегайте, ясно? - Послушайте, меня зовут Ли Пембертон. Меня временно перевели сюда из Англии, в рамках программы сотрудничества. - Мне это интересно? - Я сам попросился передать вам сообщение. Черт, вы же Черная Вдова. У нас в офисе в Шропшире висели постеры с вами. Ай! – Наташа почти перекрывает ему кислород. – У меня еще одно сообщение! Честное слово! Именно на этот случай! - Я в нетерпении, Шропшир. - “Наташа, я планировал кормить голубей на скамейке в Центральном парке и любоваться листопадом, но ты, очевидно, ко мне не присоединишься. Буду ждать вас завтра в Чикаго. Отель такой-то. Сорок шестой этаж, номер 4612. Два часа дня. Не испытывай мое терпение. У меня радикулит и никакого желания гоняться за тобой через всю Америку. Это в твоих интересах. Приведи девочку, мы закончим оформление документов. Не обижай Пембертона. Он лучший в своем отделе. Нет, я нашел его не в швейном кружке”. - Почему-то мне кажется, что часть этого сообщения вы сами выдумали, Шропшир. - У Ника точно радикулит, - хрипит Ли Пембертон под рукой Наташи. - Ник точно так много не болтает. - Наташа? Это Надя. Наташа выпускает Ли, который кашляет, сгибается пополам, упирается руками в колени и продолжает кашлять. Оттягивает воротник колючего свитера и косится на Надю. Наверно, уже придумывает, как будет пересказывать это своим друзьям-гикам в Шропшире. “У них еще и маленькая Черная Вдова. Звездец просто”. - Подожди секунду, маленькая. – Наташа загораживает дочку от Ли. - Что Нику пере… – начинает Ли. - Ничего, - говорит Наташа. - Вы придете или нет? - Ник сам знает, что я сделаю. Ему не нужен ответ. – Наташа берет Надю за руку. – А вы, Шропшир, держитесь от нас подальше. Исчезните из этого штата и из этой страны, желательно. Ли Пембертон опасен. Конечно, не злыми намерениями. Он даже не знает, что это. Его безответственность во много раз хуже злых намерений. С Черной Вдовой никогда не стоило шутить. Но сейчас она в десять раз яростнее, чем раньше. У нее есть за кого драться. *** Наташа собирает немногочисленные вещи почти с ожесточением. - Наташа, кто это был? – Надя немного боится это спрашивать, как обычный ребенок у сердитых родителей. Она держится чуть поодаль, будто у Наташи под руками сейчас всё начнет взрываться. - Мой связной. Нам сделают документы. Нам нужны документы, если мы хотим на секретное задание. - У нас правда будет задание? - У нас будет всё, что захочешь. - Я знала! Наташа, спасибо, спасибо! Надя бросается и обнимает Наташу за талию, утыкается ей в бок лицом. У Наташи будто вышибают весь воздух из легких. Она прикасается к волосам Нади так, будто та сейчас растает в воздухе. - Можно я возьму с собой мексиканское одеяло? – именно сейчас, в этот момент, впервые по-детски спрашивает Надя. У Нади никогда не было любимой игрушки, вроде кролика с оторванным ухом или уродливого пластикового динозавра. Теперь есть. Мексиканское одеяло из мотеля. - Можно, Надя. Наташа оставляет за одеяло стодолларовую бумажку. Одеяло столько не стоит. Оно стоит гораздо дороже. Они едут в Чикаго, больше не петляя, и Надя больше не покупает газет. На столике в мотеле осталась последняя купленная ей газета с полностью разгаданным кроссвордом и записью Надиной рукой. Чикаго, отель такой-то, 4612. *** Джеймс первый подскакивает от звонка. Мэтта в соседнем номере телефон будит еще раньше – через стенку он слышит вибрации аппарата за миллисекунду до того, как звонок разрывает относительную тишину в пять утра. Но он закрывает голову подушкой, зная, что все равно к телефону раньше Джеймса не успеет. - Кто это? – требует Джеймс в тишину. - Ваши дамы будут в Чикаго сегодня в два часа дня, - сообщает женский голос. - Отель такой-то. Номер 4612. - Кто это? – повторяет Джеймс так, будто готов прямо по телефону свернуть шею неизвестной доброжелательнице. – Кто это? Из телефона долетает смех, легкий, будто срывается с губ, накрашенных алой помадой. Потом идут гудки. - Мэтт! – кричит Джеймс через стену. Мэтт сам знает, что им пора выезжать. *** После восьмичасовой поездки по шоссе и часовой пробки уже в самом Чикаго Джеймс и Мэтт наконец-то в отеле. Без четверти два. Джеймс в полном обмундировании, кое-как скрытом курткой. Мэтт уравновешивает его полубезумный вид аккуратным костюмом, тростью и очками. Хотя бы один из них должен выглядеть нормальным человеком. В конце концов, они в дорогом отеле, а не на военной базе. И даже не в темном переулке Адской кухни. Пока они поднимаются на лифте, шум подъемного механизма мешает Мэтту услышать Наташу. Но едва они выходят в коридор, как Джеймс требовательно оглядывается на него. - Наташа?.. - Не слышу. Ни в номере, ни на этаже. Ни в отеле. Они врываются в 4612 через несколько секунд. Здесь всё перевернуто. Джеймс вскидывает пистолет, не обращая внимания на Мэтта, пытающегося предостеречь его. - Я слышу тебя, - предупреждает Джеймс. – Лучше покажись, пока я не начал стрелять. Из-под кровати медленно выбирается Надя. Она белая, как мел. Она замирает на месте, маленькая и хрупкая. “Если провалишь задание, Зимний Солдат придет за тобой”. Джеймс секунду смотрит на нее, прежде чем опустить пистолет. Но он его опускает. - Где Наташа? Надя начинает дрожать, вся, с головы до ног. Она на грани срыва. - Эй. Эй, - говорит Джеймс иначе. Он уже убрал пистолет и медленно поднимает руки, показывая их. – Я не причиню тебе вреда. Я знаю, что тебе страшно. Но всё будет… - он не говорит “хорошо”. – Надя, - впервые говорит он. Впервые называет ее по имени. – Они забрали Наташу. Кто они? - Я не знаю. Я… я… - Надя, когда они ушли? – спрашивает Джеймс. - Минут пять… - отвечает Надя. Джеймс поворачивается к Мэтту. - Не могли далеко уйти. - В отеле сотни людей, - беспомощно отвечает Мэтт. – Я не слышу Наташу… - Они еще здесь, мы можем успеть, - обрывает его Джеймс. - Дай мне что-нибудь получше, чем “я не слышу”. Мэтт вслушивается. Только ему надо не пульс ловить. Драку, борьбу… но он слышит только приглушенные ковролином шаги, скрип тележек горничных, пружины кроватей, бормотание телевизоров. Звон бокалов и вилок, смех и ругань… - На крыше вертолет. Мэтт щелкает тростью, превращая ее в нунчаки. - Нет, - говорит Джеймс. - Что? – переспрашивает Мэтт. Мэтт знает, что Надя поднимает голову, глядит на Джеймса, но тот игнорирует ее. Он спиной к ней, лицом к Мэтту. - Я иду один, - говорит Джеймс так, будто пытается всё обезличить, не чувствовать никаких эмоций. - Ты остаешься с Надей. - Джеймс – - Я спасаю Наташу. Ты защищаешь девочку. Тебе ясно? - Да, - Мэтт не может сдержать вздоха. Джеймс проходит мимо Мэтта. Поравнявшись, говорит вполголоса, чтобы Надя не слышала. - Если не вернемся… позаботься о ней. Пообещай мне. Пообещай Наташе. - Обещаю, - говорит Мэтт, и ему в сердце будто заколачивают гвозди. - Не жди нас. Увози ее. - Нет! – кричит Надя. Джеймс вырывается в коридор, и Мэтт слышит, как он бежит к лестнице, доставая два пистолета. Бежит к Наташе. Бежит прочь от криков Нади, пока она не умолкает в отчаянии, а по ее лицу текут и текут слезы. Мэтт медленно собирает трость обратно. Надя смотрит на него и дрожит, ее плечи трясутся от слез. - Надя, меня зовут Мэтт, - говорит он самым добрым голосом, который может вспомнить. – Нам надо идти. Джеймс и Наташа… они нас догонят. - Не догонят! - Надя, они лучше всех. Они справятся. Я обещаю. Пойдем. – Мэтт протягивает руку в пустоту. – Пойдем. Я обещал Джеймсу. Он думает, что она никогда не возьмет его за руку. Слушает крышу – вертолет грохочет, слышатся выстрелы, удары, рикошеты от стальной руки. Там много людей. Так много. Ему в руку ложится детская ладошка. Через холл отеля идут двое, опрятный слепой в круглых красных очках, поводящий тростью перед собой, и за руку с ним маленькая девочка с волосами, неровно крашеными в соломенный цвет. Трогательная картина – несколько женщин в приливе сентиментальности провожают их взглядами. Девочка больше не плачет. Слепой слышит, что с крыши снимается вертолет.