first we take hell's kitchen

Джеймс не приходит в себя – его вырывают из забытья вспышками и шумом. Мигает нестерпимый свет. Он в железных оковах, не пускающих его стальную руку, слипшиеся волосы свисают на лицо… звук резонирует отовсюду, свет бьется, будто отражаясь, то слева, то справа, не давая ему понять, где он. Он стискивает зубы до боли, повторяя про себя два слова. Зимний Солдат. Зимний Солдат. Он обретает почву под ногами, заставляет себя обособиться от этого света. Или это свет становится терпимым? Скрежет превращается в помехи, и из помех вырисовывается знакомый голос. - Что, наказали? - Стив? – бормочет Джеймс. - Ты попал. Ты знаешь, в чем провинился, вопрос в том, как ты всё исправишь. Может, ты пытался быть крутым? - Стив… перестань… Голос продолжает свое, бодрый, как чашка кофе с утра или трубач, играющий гимн перед матчем по регби, не обращая внимания на жалкие мольбы. Голос полубога, бравый, медный, равнодушный к людским несовершенствам. - Но поверь тому, кто был заморожен шестьдесят пять лет: чтобы быть крутым, нужно следовать правилам. Все знают, что хорошо, а что плохо. В следующий раз, как тебя будут склонять к чему-то плохому, просто задумайся: как бы поступил Капитан Америка? Джеймс ловит изображение сквозь вспышки света. На стене экран, с которого вещает Капитан Америка в аляповато ярком костюме. Стив такого давно не носит. - Что за… По комнате носится смех. Кто-то выкручивает свет на минимум, и виснет полумрак. Сердце, которое колотится бешено, сто двадцать ударов в минуту, получает передышку, и Джеймс использует ее по полной, чтобы восстановиться. - Я думала, ты будешь рад провести время в компании Кэпа, - заявляет женщина, шагая вперед, и ее каблуки отдаются в тишине – звук звонкий, как от скальпеля, что откладывают на поднос. - Кто ты такая? Где ты взяла это? - О, Кэп просто записывал наставительные ролики для школьников. Так трогательно, правда? – она скользит пальцами с острыми алыми ногтями по экрану. - Почему бы и тебе к нему не прислушаться, а, Джеймс? Или мне звать тебя Баки? Или Зимний Солдат? - Иди к черту, - выдыхает Джеймс. Она мгновенно шагает к нему, бьет по лицу наотмашь. Джеймс сплевывает кровь, женщина отходит, рассматривая кровь на руках, и стряхивает ее на белый пол. - Ой, как нехорошо. Что бы Капитан сказал насчет ругательств? - Чего ты хочешь? - Пока – ничего. Просто собираю кусочки мозаики. Я думала, буду милой, зашла тебя проведать… Ничего не хочешь мне сказать? - Кто ты такая? - Неужели не узнаешь меня? – она проводит пальцами по своей короткой графичной челке, в которой есть что-то средневековое, монашеское. Ее черные волосы лежат волосок к волоску. На бледном лице выделяются даже не алые губы – нет, голубые глаза, светлые-светлые, как у доброго хирурга перед лоботомией. Джеймс слишком много раз видел такие глаза, чтобы ошибиться. Она будто заглядывает ему внутрь, бережно разбирает пальцами то, что попадается, и ловит, ловит его реакцию, поймет ли он – - Я думала, ты столько просидел в банке с пауками, что должен бы распознавать их с закрытыми глазами. - Ты не паук, - говорит, осознавая, Джеймс. – Ты маленькая мамочкина Отшельница… От нового удара у него темнеет в глазах. - Ничего, - говорит Отшельница, переводя дыхание. – Это ничего, Барнс… Еще не всё потеряно… – Непонятно, кого она успокаивает – его или себя. - Гори в аду, Аня, - сплевывает он. Аня снова приближается, стуча каблуками, оттягивает его голову за волосы, заглядывая ему в глаза. - Уже сгорела, - шепчет она губами, обведенными красным. – И тебе приятной прогулки, Барнс. Мне одно интересно – вам с Наташей в аду дадут одну камеру? Или будете в одиночных? Она медленно ведет языком по губам, ловя каждое его движение, не изменится ли что-то в глубине его глаз. - Не хочешь спросить про дочку? Ее оставлю себе, уж извини. Наташа отняла мою мать. Почему бы мне не отобрать вашу дочь? Почему бы ей не любить меня? Я дам ей всё, Барнс… Я сделаю ее лучшей… Ничего она не получит. Бессмысленно говорить что-то еще. Джеймс отвечает ей взглядом выжженным, пустым – ему не надо вспоминать, как сделать такой взгляд. Эта пустота всегда с ним. - Что же ты молчишь, а? – она впивается ногтями в его подбородок. - Всё такой же тупой, как был тогда. Двух слов связать не мог… А как только мог, так тебя запихивали в блендер… Так с мужчинами и надо, если вдуматься… Какое же ты позорище. Позорище! – плюет она, дергая его за волосы, но он где-то далеко-далеко. Она уходит прочь. Дверь в его камеру, белую-белую, закрывается бесшовно, так что ее и не отличить от стены. Свет снова мигает, и Кэп продолжает. - Что, наказали? Ты попал. Ты знаешь, в чем провинился, вопрос в том, как ты всё исправишь. Может, ты пытался быть крутым? Но поверь тому, кто был заморожен шестьдесят пять лет: чтобы быть крутым, нужно следовать правилам. Он хочет прошептать “Наташа”, но он не даст Отшельнице такого удовольствия. - Что, наказали? Поверь, чтобы быть крутым, нужно следовать правилам. Что, наказали?.. нужно следовать правилам. Джеймс орет на всю камеру, и голос Кэпа становится громче, громче, перекрывая его крик. СЛЕДОВАТЬ ПРАВИЛАМ. СЛЕДОВАТЬ ПРАВИЛАМ. Джеймс виснет в оковах. *** Аня шагает по белому коридору. Ее каблуки стучат так, будто каждым шагом она впивается кому-то в сердце. Каждый стук-укол она ловит с наслаждением, и, когда музыка заглушает ее шаги, она недовольна. Когда слишком шумно, чтобы слышать саму себя, какой в том толк? - Ты сама же эту музыку выбирала, - замечает Ли Пембертон, выворачивая из-за угла. Каким-то образом он начисто избавился от английского акцента, зато приобрел восточноевропейский. Он тянет молочный коктейль через трубочку и поглощен этим, наивно, будто ребенок. Слишком уж Ли наслаждается этим, с раздражением думает Аня. Или Лев, если быть точной. - Тебя прет от каблуков, а я люблю молочные коктейли, - отвечает Лев. – Такая ли уж большая разница? - Он вылавливает маршмеллоу из коктейля палочкой. - Прекрати читать мои мысли, - обрывает его Аня. – Я не для того тебя здесь держу. - Аа, так это ты держишь меня? Я думал, это мы с тобой держим здесь влюбленную парочку. Тебе стоит напомнить, что без меня ты бы их никогда не поймала? – он всасывает остатки коктейля с неприличным звуком. – Не люблю оставлять на донышке. Не смешаешь мне еще один? - Ты просто мальчишка, - цедит Аня. – То, что тебе достался этот дар… Ты играешься с ним, как ребенок с приставкой. Как подросток-хакер, которой взламывает все подряд и сам не понимает ни ценности, ни значения того, что видит. - А ты просто обиженная девчонка, - легкомысленно отвечает Лев. – У тебя голова изнутри оклеена постерами “КАК Я ПОБЕДИЛА НАТАШУ РОМАНОФФ, ДОБИЛАСЬ ВСЕГО И КАК ПОДОБРАТЬ ИДЕАЛЬНЫЙ ОТТЕНОК КРАСНОГО ЛАКА. Звезда выпускного Аня дает единственное интервью!!!” Аня бросает на него уничтожающий взгляд, ощупывая лезвие под полой жакета. Она думает, не может не думать – что может сделать Льву гораздо больнее, просто оставив его в дураках. Убить Наташу самой, выкинув его за борт. - Анютаа! Ну так же неинтересно, - тянет он. – Ты же сама поторопишься и сама себе всё удовольствие испортишь. Мы с тобой жестокие дети, и игрушки у нас общие. Давай не поломаем их, пытаясь отобрать друг у друга? - Правда, - говорит Аня. – Гораздо интереснее ломать их по плану. *** - Что ты показываешь Вдове? – уточняет Аня. - Всё как мы договаривались, сценарист ты наш. Добавил пару штрихов от себя, чтобы интереснее было. - Мне не покажешь? - Если зайдешь в ее камеру, увидишь белый экран, - Лев пожимает плечами. – А ей кажется, что там кино крутится. Могу и тебе показать, только ты, Анюточка, запрещала залезать к себе в голову. - Кино показать можешь, - решает Аня. – Только мебель не переставляй. - Мм, ловлю тебя на слове! Они в серверной. Пара десятков экранов демонстрирует все уголки здания, на центральных экранах камеры Вдовы и Солдата, но Аня смотрит только на Вдову, на безупречную Наталью, на проклятую Наташу – та глядит на свой экран, будто у нее внутри проворачивают нож, а она даже закричать не может. Лев выводит свое кино на один из экранов, потом разворачивает его на четыре экрана, края которых делят картинку черными лентами, потом на все экраны сразу, и кадр занимает всю стену, порезанный на части, состыкованный на экранах кривовато, из лоскутков. - Нет, покажи Наташу, - требует Аня. – Хочу видеть ее лицо. - Это не нужно, - знающе, любяще говорит Лев. Любит и знает свое дело, а не кого-то там еще, если что. – Ты услышишь ее, когда она досмотрит. Когда вы обе досмотрите. Монтировал под твою песню, кстати. Идеально подошла. Когда ты успела подсесть на эмо-рок, а? Novocaine группы Fall Out Boy становится всё громче. На-на-на-на-на, басит жутковатый бэк-вокал, а Аня слышится античный хор. In the truly gruesome do we trust… Вид с камеры наблюдения, с потолка. Палата Наташи в Академии, сразу после того, как она родила. Спеленутого ребенка забирают из ее рук, слишком слабых и тонких, чтобы удержать. Она тянет их, как ивушка тянет ветки к воде. - Нет, нет… - бормочет Наташа. – Дайте ее мне… По двери идут помехи, и, когда они рассеиваются, становится видно, что в палате Солдат. Он стоит в углу, неподвижный, как черный провал в пленке, как вирус в коде. - Джеймс… Не дай им… Забери Надю… Он шагает к сестре, механическими, отдельными движениями, как сложная заводная кукла. Искусно выделанная рука отблескивает в камеру, только не видно ключика в спине, которым подводят механизм. They took our love and they filled it up, they filled it up with novocaine and now I’m just numb… Он забирает ребенка. Наташа улыбается счастливо, обморочно. Музыка грохочет бодро и жестоко. Солдат удерживает ребенка живой рукой, а механическую поднимает с пистолетом, эта рука не знает ни дрожи, ни сомнения, и музыка разливается всё веселее, пока он стреляет во врача, в сестру, что пытается бежать к дверям. Солдат шагает, никуда не торопясь – врач еще ползет по полу, точный выстрел, и он замирает. Вторая сестра истошно визжит и дергает дверь, которая никак не открывается. Последний выстрел обрывает ее истерику, ударяет финальный аккорд песни, что выставляет бойню кровавым мультфильмом, и становится тихо. - Джеймс?.. – еще с любовью, но со слезами в голосе спрашивает Наташа. Она не в силах подняться с постели, глядит на своего принца, и слезы застилают ей глаза. Ребенок только теперь начинает кричать. Солдат смотрит на Наташу пустым взглядом, но не распознает в ней цель. Ее нет в его списке. Она посторонний объект, часть обстановки. Его задание не в этом. Он поворачивается и отпирает дверь. - Джеймс! Нет! Не смей уходить! НЕ СМЕЙ УНОСИТЬ ЕЕ! Он покидает палату. Наташа кричит и бьется на кровати. Когда к ее крику примешивается крик нынешней Наташи из ее камеры, сердце Ани сладко заходится. Потом та, молодая Наташа теряет сознание. И нынешняя умолкает тоже. Лев смотрит на экраны, в немом восхищении от своей работы. - Как насчет продолжения? – спрашивает он. – Я бы такое мог… - Нет, - говорит Аня. – Продолжение я расскажу ей сама. Сказку на ночь для Наташи. Я хочу видеть ее лицо своими глазами, когда она услышит. *** Наташа даже не связана. Ане не нужны наручники, чтобы ее удержать. Теперь – нет. Когда она входит в камеру Наташи, с подновленными локонами и помадой, она чувствует, что Лев был прав. Это ее звездное выступление. Ее пятнадцать минут славы. Моя слава только начинается, думает Аня, но понимает про себя – таких высот, как сейчас, ей никогда больше не достигнуть. Наташа забилась в угол, обхватила колени руками. Ее волосы неопрятно спутаны и сбиты, лицо пепельное, увядшее. Где ее красота? Аня вспоминает дни, когда она сама была всего лишь неопрятной, неряшливой девочкой, на которую было стыдно взглянуть, а Наташа элегантно кружилась у станка и столь же изящно стреляла. Они были погодками, но Аня еще была некрасивым подростком, а Наташа казалась уже расцветшей женщиной. Законченной для той работы, для которой ее готовили. Ане лишь повторяли, что ей надо учиться, надо стараться лучше, пока она мазала мимо мишени, пока задыхалась на пробежках. Забавно, какой взрослой, совершенной, невозмутимой казалась ей Наташа. Через несколько месяцев эта самая взрослая Наташа оказалась обычной девчонкой, потерявшей голову от полусумасшедшего наставника, Зимнего Солдата, который у Ани вызывал лишь отвращение. Зачем Наташе достались все умения, совершенное и послушное тело, если она была такой слабой внутри? Зачем Ане досталось такое слабое тело, когда ее воля была столь сильной? Ей говорили, что ей ничего не добиться, что пора сдаваться; Ане не быть Вдовой, она дочка Директрисы и живет в Академии лишь поэтому. Всё у нее по блату, всё ей досталось бесплатно. А она чувствовала себя сироткой, которую пустили сюда из милости, чужой, которой дали угол и кинули кусок хлеба. Это они не старались, а не она. Они не старались научить ее, потому что не верили, что из директорской дочки может выйти толк. Но она научилась, вопреки им всем. Вопреки собственной матери. Пока Наташу усмиряли после ее выходок с Солдатом, Аня училась в тени. Пока Наташа шпионила на славу Академии, Аня училась в тени. Когда Наташа сбежала с лучником с крестьянским лицом, Аня училась в тени. Аня копила силы и гнев. Аня следила и слушала, пока другие жили. Аня выжидала. Аня научилась. Теперь Аня во всем блеске, а Наташа выглядит выцветшей куклой с трещинами по всему лицу. Жалко только, что она высветлила волосы. Сколько раз Аня представляла себе, как Наташа будет рвать свои бесстыдно-рыжие кудри. С белесыми волосами картина не та, и это неудобство свербит, мешает насладиться, как камешек в ботинке. - Здравствуй, Наташа, - произносит Аня гладким голосом, с которого чувства соскальзывают, как капли с лакового плаща. - Привет, Анечка, - Наташа выдыхает смешок, хриплый, растерзанный. - Неужели ты этого не помнила? – с притворным сочувствием спрашивает Аня. - Как мать вообще может такое забыть? Наташа смотрит на нее сквозь спутанные волосы. - Как ты вообще могла выжить, Аня? Сколько раз давили тебя, как паука, да не раздавить никак. Каждый раз забиваешься в какую-нибудь щель… Отшельница. - Мне интересно, почему тебя назвали Черной Вдовой, - парирует Аня, - если ты не можешь убить даже собственного… как бы его назвать… ну, отца твоей дочери? который отнял ее у тебя? - Это был не он, - выдыхает с ненавистью Наташа. – Это были вы. Это всегда были вы. - Тебе не интересно, что он потом сделал с девочкой? – спрашивает Аня, вдруг увлекшись носком своих туфель. - Отдал вам. И вы вырастили ее Черной Вдовой. - Интересно. А потом ты встретила ее чудесным образом? И провела несколько чудесных дней? Так трогательно… - Надя у тебя? – резко спрашивает Наташа. - Что? Нет… Ни одной из них у меня нет. - Ни одной из кого? Аня вскидывает глаза на Наташу, будто удивившись чему-то. - Подожди… ты же не думаешь серьезно, что вот эта вот Надя, которую ты умыкнула и с которой разъезжала по вашим американским шоссе – ты же не думаешь, что это и есть твоя дочь? - Я это знаю. - Откуда? Оттуда, что она на тебя похожа? Да не бывают дочки так похожи на матерей. Я тебя умоляю, ты пересмотрела голливудских фильмов, что ли? Я просто отыскала девочку, похожую на тебя. Подкинула ее файлы этому одноглазому солдафону Фьюри. А ты и повелась. Это так мило, когда шпионки доверяют начальству. Конечно, всё, исходящее от М, должно быть чистой правдой, так, Манипенни? Или это тоже из кино… Джеймс Бонд, так? Ну да ладно, я отвлеклась. Эта Надя не твоя, ясно? Просто девчонка из Академии. - Я… я не верю. - Верить в лучшее. Я-то думала, в Академии из тебя всю эту дурь выбили. А тут, в Америке, опять набралась? Американская мечта, так? - Прекрати болтать, - Наташа мотает головой, будто пытается отогнать какую-то муху. - Наташа, - чуть ли не по слогам произносит Аня. – История твоей Нади закончилась давным-давно. Зимний Солдат избавился от нее в тот же вечер. - Нет, - шепчет Наташа, но ее голос куда-то подевался. - Как думаешь, что он сделал? Может, выкинул с обрыва? Это было бы драматично. - Нет. Прекрати. - Я уже почти закончила, Наташа. Рассказывать-то больше нечего. Наташа поднимает глаза на Аню. Ее взглядом можно было бы сжигать города, если бы она не дрожала так сильно. - Если бы они хотели убить ее, сделали бы это при мне. Не упустили бы случая преподать мне урок. Ты об уроках знаешь много, правда, Аня? - Я знаю, какие уроки идут на пользу, а какие – во вред. Им удалось напичкать тебя лекарствами так, что ты забыла о дочери и была в состоянии выполнять задания. Если бы ты видела ее смерть своими глазами, боюсь, тебя было бы уже невозможно заставить забыть. На что бы ты годилась? Ты была бы уничтоженной. Бесполезной. Время, когда тебя учили и создавали, было бы потрачено впустую. - Им необязательно было заставлять Джеймса сделать это. Может, это сделала бы Директриса. Или ты сама. Нет, не ты – ты тогда была неспособна на такое. Зачем вообще было… - Наташа, кажется, уже разговаривает сама с собой. - Или они просто спрятали Надю? Ставили на ней эксперименты, учили, и получили самую совершенную Черную Вдову, что… - Да не нужно им было совершенство, - прерывает ее Аня. – Им нужны были лишь те, кем можно управлять. Оставить в живых вашего с Солдатом ребенка – значило оставить угрозу, что может рвануть в любой момент. Наташа смотрит в пустоту, беззвучно шевеля губами. - Им всего лишь нужно было убедиться, что Солдат снова подчиняется приказам. Это была проверка, Наташа. Они взяли под контроль его, взяли под контроль тебя и устранили все прочие проблемы. Что еще им нужно было? Аня ждет ответа дольше, чем ей хотелось бы. Скорее, Наташа, ритм сцены сбивается. - Откуда я знаю, что ты не лжешь? – наконец спрашивает Наташа, ее голос вьется подыхающим дымом. - Да потому, что ты сама всё это знаешь в глубине своей черной души. Потерянных детей находят только в американском кино. В паучьих сказках счастливых концов не бывает. Ни у кого. Ты же знаешь логику Красной комнаты, знаешь все ее линии. Знаешь законы этого мира, натянутые, как нити паутины. Ты можешь идти только вдоль них. Ты можешь скользить по ним. Или задохнуться в них. Весь выбор. Аня задерживает дыхание. - Весь выбор, Наташа. Она произносит имя почти нежно, предвкушая на первом слоге, как оттолкнется языком на “т”, предвкушая на втором слоге шипящее и в то же время ласковое “ш” в конце. Она протягивает Наташе пистолет. - Одна пуля? – спрашивает Наташа. - Две, - отвечает Аня. Она щелкает пальцами, и в стене появляется дверь, медленно едет в сторону. У Наташи не такой хороший слух, как у Мэтта, но она слышит тяжелое, измотанное дыхание Джеймса.