Чай с лимоном

      Ключи решительно не подходят. Это абсолютно точно, потому что Генри уже раз в сотый, наверное, пробует открыть дверь, но ничего не выходит. Вариантов не так уж и много: или что-то случилось с дверью, или (Гилберт не мог с грустью не признать, что это самое вероятное) замки сменили. И неудивительно, если все именно так – в последний раз на каникулы домой Генри приезжал, наверное, года два назад, а за это время может случиться всякое, почему бы и не произойти чему-то подобному? Тем более, что с родителями он, если честно, не в лучших отношениях.              Он бы и не приехал в этом году, снова остался бы в школе или отправился бы к Филу, но это все Лили. Именно она, окрыленная удачным разговором с сестрой, заявила, что с семьей можно не дружить, но враждовать не стоит, и что всем им, и Гилберту в том числе, очень нужно все же поехать в этом году домой на каникулы и попытаться наладить с близкими общий язык. Ри, которой Генри позвонил сразу же после того разговора, была просто в восторге, но в то же время, кажется, звучала как-то виновато. Прости, бормотала она в трубку, у меня зачет как раз утром, в день твоего приезда, встретить, в общем, не смогу. Придется тебе, братик, самому добираться и располагаться, ну и чувствовать себя как... ну то есть, дома, конечно же.              Вздохнув, Генри опирается спиной к двери, закрывает глаза. Первый день каникул, что уж и говорить, а начинается потрясающе.              – Все хорошо, – убеждает Генри сам себя. – Ри сказала бы, если бы что-то случилось, да и не стали бы родители менять замки, чтобы я в дом не попал, правда же? – верится как-то слабо.              Под ногами, обутыми в теплые, но промокшие от снега ботинки, что-то мешается, будто бы какой-то комочек под ковриком возле входа. На поверку это оказывается ни что иное, как ключи, и Генри вздыхает с невыразимым облегчением, когда они подходят ко входной двери. Внутри дом, в воспоминаниях парня такой живой и яркий, кажется угрюмым и мрачным, словно какой-то потерянный в жизни нелюдимый человек. Здесь холодно, правда, Генри тут же начинает знобить. Да что там, холодно – еще мягко сказано. Если на улице холодина, то здесь настоящий северный полюс.              Генри даже куртки не снимает – спешит к камину, отчаянно надеясь его разжечь, чтобы стало хоть немного теплее, но на полке нет ни зажигалки, ни (на худой конец) хотя бы спичек. Совсем невесело становится, когда выясняется, что в коробке для дров нет даже крохотной веточки. Да и фиг с ним, с теплом, с каким-то отчаянием думает Генри, усаживаясь прямо на пол возле сырого камина. Больно надо, и так разберемся. Вот только плакать почему-то хочется невыносимо, а еще одиночество топит до невозможности, до того, что пора уже стенку мутузить и орать во все горло. Пальцы так и тянутся к рюкзаку, где в кармане спрятан телефон. Услышать голос Лили хочется сейчас даже больше всего остального, и когда мобильный и не думает подавать признаки жизни, Гилб еле сдерживается, чтобы не разбить его обо что-нибудь. Окей. Ладно. Хочется быть оптимистом, правда, очень хочется, но настойчивый голосок в голове так и твердит: «никто не придет сюда, тебя бросили, одного бросили, а идти тебе некуда, да и не к кому». Генри закрывает глаза, обессиленно прислоняется к стене и снова ощущает себя глупым, жалким потеряшкой, на которого всем просто плевать. Как долго он так сидит, неясно, может, час, может, минут пять, но просыпается он сразу же. В этой тихой пустоте звуки подъезжающей машины слышатся ненормально громко и как-то не по-настоящему, настолько, что Генри сперва не может в это поверить, но потом буквально вылетает из дома, даже не надев куртки. Свитер тут же становимся колким и неудобным от мгновенно налипшего на него снега, но это все не важно, вообще не имеет значения, потому что машина и женщина стоявшая рядом с ней, кажутся Генри смутно знакомой, и с каждой секундой он все больше в этом убеждается. Дышать тяжело, а ноги не слушаются, так что он останавливается перевести дух, а в следующую секунду набирает в грудь побольше воздуха и кричит на пределе громкости:              – Мама!              Женщина у машины оборачивается, и по одному лишь ее взгляду ясно, что она его узнала. В ее больших светло-синих глазах стоят самые настоящие слезы.              Камин, оказывается, довольно легко зажечь, особенно если в твоем распоряжении есть спички, целый запас небольших поленьев для костра и умелые руки. В термосе Генри осталось немного какао, купленного на вокзале, его как раз хватает на две маленьких чашки и большой разговор, который, правда, никак не удается начать. Они с мамой («ее зовут Эмили, – вдруг думает Генри, – миссис Гилберт. Запомни это на случай, если тебя снова собираются бросить, и постарайся не привязываться») сидят на мягких подушках возле весело потрескивающего камина, прямо там, где сидел сам Гилберт не больше, чем полчаса назад.              – Мне нравится твой цвет волос, – говорит Эмили, и что-то в ее голосе подсказывает парню, что она уж точно не хочет его как-то обидеть. Но воспоминания трехлетней давности все так же остро чувствуются, и Генри боится делать поспешные выводы, так что просто кивает, напряженно раздумывая, что же будет дальше.              Миссис Гилберт так же внимательно следит за его выражением лица, пытается оставаться спокойной, но по всему видно – она невероятно, ужасно взволнована. Отчего же?              Какое-то время они сидят в тишине, парень задумчиво замер, а женщина, не менее задумчиво, закрыла глаза и мерно постукивает пальцами по крошечному столику рядом с собой. Потом она вдруг останавливается, будто бы приняв какое-то решение и без всякой улыбки говорит совершенно спокойно:              – Мы с твоим отцом развелись, уже месяц как. Дом продаем, сейчас вот с Марилинной уже живем в новом. Я сюда и заехала только, чтобы забрать пару вещей. Даже не знала, что ты здесь, и это так... Генри... – она внезапно будто бы ломается, не выдерживает и говорит надтреснутым голосом, от которого мурашки по коже, – прости меня, Генри, прости за все, что произошло и за то, что могло бы. Я хотела к тебе приехать, позвонить, сообщение отправить на худой конец, но каждый день мне становилось так страшно из-за всего, что ты мог бы мне сказать, и, что самое паршивое, я отлично знала, что все это заслуженно. Так что переносила все на завтра. А том на послезавтра, и так... долго, слишком долго. Скажи, сынок, – она вдруг берет его ладони в свои, так неожиданно, что Гилберт и опомниться не успевает, – ты сможешь меня простить когда-нибудь? Я не лучшая мать, но я буду стараться – вот увидишь! – изо всех сил. Ты мне веришь, солнышко?              – Мама... – шепчет Генри вместо ответа, забывая обо всех «Эмили» и «Миссис Гилберт». – Я... я не знаю, – парень кажется растерянным, но постепенно становится все серьезнее. – Но давай... давай мы оба постараемся.              Они украдкой вытирают слезы, а сквозь них – неуверенно смеются, и это, что ж, это вселяет в сердца пусть робкую и неуверенную, но надежду.              Ри звонит уже гораздо позднее, когда Генри с мамой, погрузив в машину какие-то важные вещи и рюкзак самого Генри, наконец собираются ехать домой.              – Как дела, братишка? – весело спрашивает она, и Гилберту вдруг очень хочется обнять ее и сказать миллионы всего того теплого и нежного, что кажется сейчас таким важным.              – Спасибо, – говорит он вместо всего этого, но, если честно, простой благодарности тоже достаточно. Генри буквально слышит, как Марилинна далеко-далеко от него расплывается в озорной улыбке.              – Буду ждать вас обоих дома. Люблю тебя, братик.              И эти три слова, которыми она заканчивает разговор, значат для Генри, наверное, целый мир. Он спокойно улыбается и смотрит на свою маму, которая сосредоточено следит за дорогой. Им предстоит долгий путь, но это стоит того. По крайней мере, пока не попробуешь – не узнаешь.              

~~~

             Тишина не пугает, скорее утомляет, но это, возможно, еще хуже. Нет, на самом-то деле полной тишины в их доме никогда и не бывает – всегда где-то звучит музыка, с улицы доносится городской шум, а на кухне постоянно слышатся разные вкусные звуки. Но сейчас все отступает на второй план.              Лили тяжело вздыхает, без особого энтузиазма ковыряясь в тарелке. Этот новогодний праздничный ужин явно не лучший в ее жизни.              Каникулы начинались отлично, с этим поспорить было сложно. Они с Джорджией проводили почти все свободное время вдвоем, совсем как в старые добрые времена, когда Лу была маленькой, а ее сестра – не настолько занятой делами. Ходили по магазинам, на целый день зависали в научных исследовательских центрах и парках развлечений, пили какао прямо на праздничных улочках, разговаривали, конечно, много-много. Они ведь лучшие друзья, как-никак. Всегда ими были.              Это были чудесные дни, но потом приехала Анника, и спокойствие сменилось неловкостью и не особо приятными воспоминаниями. Лили все думала и думала о том, что происходило до ее отъезда в Лэрримонт, и просто не могла оставаться прежней веселой и беззаботной младшей сестренкой Джи. Как и не могла даже в глаза смотреть Аннике. Поэтому старалась поменьше выходить из своей комнаты, благо домашнего задания на каникулы задали столько, что скучать не приходилось. Но ничто не может длиться вечно.              – Лили, как тебе суп? – Анника первой пытается нарушить эту давно наскучившую молчанку.              Лу только бездумно кивает. В голове целые стаи мыслей, а с чего начать – непонятно. Но если не начинать вообще, кому от этого станет лучше?              – Тот парень с синими волосами, с которым ты говорила по телефону перед ужином... Генри, если я не ошибаюсь, – вдруг говорит Джи, – вы ведь встречаетесь, правильно?              Взгляд Лили теплеет, она улыбается скорее машинально, чем намеренно, даже сама того не осознавая.              – Да, он... мы почти два года просто дружили, а потом... в общем-то, встречаться мы начали только прошлыми летом, когда... – она неожиданно запинается, – мы тогда оба не поехали домой, остались в школе на каникулы.              Лу говорит все тише и тише, а конец фразы почти не слышно.              На какое-то время все вокруг будто бы замирает – настолько тихо становится во всем доме. Лили сидит неподвижно, только если сильно-сильно присмотреться, то можно заметить, что она ужасно дрожит от волнения. Нужно что-то сказать, думает она. Нет, не так. Нужно сказать все, все, что она так долго таила в себе.              – Анника, – прерывисто выдыхает она, ни на кого не смотря, – Анника... и Джорджия тоже... я вела себя как идиотка. Про... – ее голос срывается на середине, будто бы прочно натянутая леска, по щекам катятся слезы, и Лу на автомате размазывает их по лицу, – простите меня... пожалуйста. Я... черт, я и не думала, что это будет так сложно!..              Джи тихонько и очень осторожно отодвигает от сестры тарелку с недоеденным ужином, убирает чашку с пуншем, а потом плечей Лили касаются чьи-то мягкие руки, и когда она понимает, что это Анника, то начинает дрожать все сильнее.              Обе женщины молчат, но Лу чуть ли не подсознательно слышит их спокойные и нежные улыбки, знает, что во взглядах их нет ни капли осуждения, а от этого уже не плакать – реветь хочется, противно и громко.              – Когда вы начали встречаться, – надломано шепчет девушка, чувствуя, что все это важно, необходимо произнести именно сейчас, – я чувствовала, будто меня бросили. Вы все время проводили вместе, а дома только и разговоров было, что об Аннике. Я надеялась, что это ненадолго, но потом вы поженились, и я... снова чувствовала себя покинутой сиротой, как тогда, когда родители погибли, а меня отправили в приют. Только теперь та сестричка, которая могла бы меня забрать, спасти... теперь она и была тем, кто меня оставил. Это было так глупо, я была такой эгоисткой, и самое ужасное, что я только сейчас это понимаю. Когда в школе узнали, что родителей у меня вообще нету, только сестра и ее жена, надо мной не издевались, но начали жалеть, и это было ужасно, хуже всего, потому что мне не нужно было это, мне нужна была семья, а дома я чувствовала себя лишней, – из-за слез слов почти не разобрать, но Джи и Анника, кажется, слушают ее очень внимательно, а это самое главное. – Я – ну, вы, наверное помните, – я замкнулась в себе, мне ничего не хотелось, все быстро становилось скучным. Я занималась одним, но едва ли не в ту же секунду мне это надоедало, так что я бралась за что-то новое. Сейчас тоже самое и, думаю, это не связано с моими переживаниями, но тогда от этого было только хуже. Я делала больно вам обоим, причем хотела этого, очень хотела... кошмар, даже вспоминать противно. Я не хотела разговаривать ни с вами, ни вообще, ни с кем, убегала из дома постоянно, вела себя так будто бы вы обе, а особенно ты, Джи, что ты меня предала. И сначала я была даже рада, что вы меня слушаетесь и терпеливо делаете, что я прошу, но потом ваше терпение кончилось и у нас дома началась настоящая война. Страшное это время было... Простите, что я только сейчас понимаю, что это было отстой, но тогда мне казалось, что все правильно, представляете? Я просто убежала тогда от всего в школу, потому что говорить по-честному казалось просто невозможным. Поэтому я вам и не звонила, не писала, потому что сначала я злилась на весь мир, но я даже не могла этого показать никому, просто была бесконечно обиженной и озлобленной. Потом мне стало так, так страшно, потому что никто из тех, кого я оттолкнула, больше и не пытался выйти со мной на связь, и, хотя это было именно то, чего я хотела, это было совсем не круто. А потом мне стало ужасно стыдно за свои поступки, за все, что случилось. И... ох, мне понадобилось столько времени, чтобы понять все это, столько, что, боюсь, сейчас шанс все вернуть пропал навсегда.              Она уже не плачет, только обессиленно всхлипывает и мелко дрожит от миллиардов воспоминаний. А потом теплые и уютные ладони обнимают ее, крепко-крепко, и на этот раз Лили обнимает в ответ. Анника спокойная и надежная, как скала, а светящийся взгляд Джи напоминает дом, и в его глубине плещется что-то доброе и утешающее, что заставляет в сердце теплиться надежду.              – Хочешь, – тихо говорит Джорджия, – открою тебе большущую тайну? Никогда не поздно начать все заново, так же, как никогда не поздно все изменить, – Лили смотрит на сестру, а потом на Аннику, а потом слабо улыбается. – Если только захотеть, конечно же.              Перед Лу на столе лежит небольшое кольцо, которое, хоть и простое, но совершенно очаровательное. Из украшений на нем только крохотный резной цветочек, а внутри надпись ажурными буковками.              «Я люблю тебя»              – Это кольцо мы с мамой купили в тот день, когда ты родилась. Мама хранила его дома, я о нем и думать забыла, особенно когда уехала в колледж, а потом – авария, опека над тобой, новая жизнь. А потом вдруг нашла, совершенно случайно. Думала подарить его тебе на совершеннолетие, но, кажется, сейчас все же подходящий случай. Я... мы... мы очень любим тебя, солнышко.              Лили ничего не говорит, только тихо шепчет что-то, скорее всего, тоже самое, что и написано на украшении. Она едва дыша надевает колечко на безымянный палец, а в следующую секунду, улыбаясь, обнимает не маму и папу, но самую настоящую семью.              

~~~

             Интернет решительно не работает. Дэн пытается загрузить страницу уже в который раз, но все без толку, надоевший динозаврик вместо вкладки с мессенджером только издевательски посматривает на парня с экрана. Дэн закрывает глаза и мотает головой. Нет, ну это просто невозможно! Хочется приложить несчастный ноутбук к какой-нибудь тяжелой поверхности, а потом приложиться самому, и желательно не один раз, но Хауэлл только грустно вздыхает и быстро-быстро моргает, пытаясь немного взбодриться. Как-то слишком скучно. Хорошо что осталось всего неделя и каникулы закончатся, а поезд снова увезет его в ставшую родной школу.              Интернет, как впрочем и всегда выключился совершенно невовремя. Столько сообщений еще остается без ненаписанными, столько вопросов – незаданными, столько слов, признаний, откровений не сказано. Нередко случается такое, что они говорят просто, чтобы говорить, чтобы не прощаться подольше, желательно совсем, и такие ленивые уютные беседы временами дороже всего. «Я хотел стать актером в детстве» - «Хотел? А сейчас?» - «Не знаю, сомневаюсь, что смог бы» - «Знаешь, мне кажется, если бы мы попробовали, то устроили бы потрясающее выступление, настоящее шоу» - «Думаешь?.. А о чем?» - «О нас, конечно же».              Дэн зажмуривается, откидывает голову на подушку и пытается не потерять голову от нахлынувшей нежности и невыразимой любви. Получается, если уж начистоту, совсем плохо. Неизменные в последнее время глаза-сердечки тоже не спасают, потому что было ужасно, невообразимо скучно. Точнее...              (– ...Скучально, – говорит Фил по скайпу, когда они в который раз пытаются попрощаться и разойтись по кроватям, но только остаются еще на несколько чудесных часов. Дэн недоуменно прищуривается и несмело улыбается.       – Как это?       – Это значит, что я скучаю, – Фил прерывисто вздыхает совсем тихо, – по тебе. Сильно. Очень.       Дэн касается пальцами экрана и шепчет что-то обнадеживающе-нежное, теплое, щемящее.       И ему как-то вдруг очень хочется плакать. От всего и сразу).              Раздается стук в дверь. Очень вежливый и тихий, но, без сомнений, решительный.              Дэн, помедлив долю секунды, рывком открывает дверь. Первую неделю года родители, которые все еще притворялись, что Дэна не существует в принципе, предпочитали проводить у друзей и родственников, вполне возможно, что им просто не хотелось оставаться дома. У Дэна же других перспектив и не было, да и заняться было как-то нечем – домашка давно сделана, а выходить на улицу, где нестабильный интернет и, надо признать, довольно холодно, не особо хотелось. Так что дома оставались только он и...              Так и есть. На пороге стоит Адриан с двумя дымящимися чашками в руках и несмело улыбается.              – Я чай приготовил, а на кухне есть творожное печенье, так что... если ты не против, конечно же, но... может, поговорим?              Дэн смотрит на него какое-то время, внимательно так, во все глаза, рассуждает о чем-то пару мгновений, а потом тоже улыбается и берет из рук брата свою любимую кружку с ароматным напитком.              А в общем-то, почему бы и нет.              Они сидят друг напротив друга в разных углах кровати Дэна, будто по разные стороны баррикад, вот только преграда между ними куда-то исчезла. Не чувствуется ее, но не потому, что с чутьем что-то, а потому, что и нет ее больше, как и нет желания ссориться и ругаться из-за чего-нибудь. Это сразу заметно, при первом же глотке потрясающего зеленого чая.              – Думаю, я должен извиниться перед тобой, – говорит Адриан спустя нескольких минут игры в гляделки. Он задумчиво пробегает пальцами по своей чашке, кажется, сам того не замечая, а потом вдруг останавливается и смотрит прямо на Дэна. Тот пока молчит, и во взгляде его удивление поровну смешано с любопытством, потому что это, первый разговор с братом за несколько долгих месяцев.              – Я знаю, тебе пришлось несладко, – продолжает Адриан, рассматривая теплое одеяло Дэна, сшитое из множества крохотных кусочков ткани. – И я, я... я думаю, что смог бы тебе помочь, тогда. Но в то время я этого не хотел, потому что не понимал, а сейчас понимаю и очень жалею о том, что никак не поддержал тебя. Прости.              – Все... в порядке? – полувопросительно говорит Дэн. – То есть, я, конечно, переживал, но скорее обижался на родителей, чем на тебя. Мне было тогда очень больно и я очень злился из-за всего, что происходило, но я и не думал, что ты хочешь мне чего-то плохого... просто... грустно было, что ли. Вот и все.              – Но я не должен был быть таким, как они! – чуть не кричит Адриан, совершенно не улыбаясь. – Я сначала, когда тебя по врачам начали таскать и к девушкам сватать, подумал, что так и нужно, что все правильно, убеждал себя, что тебе это только на пользу будет, что тебе помогают, а не вредят. Но я-то видел, что у тебя глаза были не просто грустные – затравленные, но все равно повторял, что тебе так только лучше будет. А когда ты уехал, – он обессиленно взмахивает руками, – я вдруг вспомнил, как мы клятву давали, помнишь? Когда совсем мелкие были. Что мы будем всегда друг друга защищать и поддерживать. Тогда и взгляд твой припомнил, и как в нем вся растерянность мира читалась, короче... Я решил получше узнать, что произошло тогда, мне ведь особо ничего не рассказывали. И узнал... и... прости меня, пожалуйста. Хотя бы за то, что столько месяцев заставил думать, что возненавидел тебя. Прости, что говорю это только сейчас...              Он, кажется, готов расплакаться, и у Дэна голова кругом идет от этой речи от младшего братика, но он виду не подает, по крайней мере, пытается. Только смотрит так серьезно, а потом протягивает руку и несильно сжимает плечо Адриана.              – Все в порядке, слышишь? Все хорошо, а может и нет, ну что ж, все есть, как есть. Один неглупый человек сказал мне: не нужно сожалеть о прошлом, ладно? Нужно просто пытаться жить. И стараться искать радость в самых обычных вещах, становясь сегодня счастливее, чем вчера.              Парень улыбается не особо уверенно, но уж точно искренне, радостно и с надеждой во взгляде. Он делает пару глотков из своей чашки и рассматривает школьные учебники Дэна, забытые на кровати.              Интернет включается так же неожиданно, как и выключался, и телефон мгновенно отзывается оповещениями о непрочитанных сообщениях. Дэн, слегка смутившись, тянется к мобильному, а потом невольно расплывается в улыбке, едва открыв смс.              Фил пишет о жутко важных вещах и задает по-настоящему мировые вопросы, на которые, конечно же, супер срочно нужно найти ответы («как думаешь, есть ли у голубей родинки? почему бадминтон не считается видом спорта? как думаешь, мы бы смогли вести собственный блог обо всем на свете?»). Его, похоже, взволновала неожиданная пропажа собеседника, а потом и длительное его отсутствие, потому что последние сообщения буквально пропитаны беспокойством («хэй? все в порядке? хэй, вернись, я все прощу!! все хорошо? надеюсь, что так, потому что я немного переживаю. ладно, много, я боюсь, что ты со мной больше не хочешь разговаривать. хэй? я люблю тебя. очень-очень. хэй? я так соскучился...»), и Дэн, читая все это, все больше и больше влюбляется, настолько, что, казалось бы, куда еще больше.              – У тебя есть кто-то? – слышится нарочито-безразличный голос Адриана, а Дэн, не сразу вообще осознавший вопрос, тотчас покрывается густым румянцем.              – Кажется, да, – загадочно отвечает он. – Во всяком случае, я уверен, что... – Дэн задумывается на секунду, а потом, улыбнувшись, поднимает взгляд на брата, – это кое-что настоящее. Волшебное.              Адриан кивает так, что становится ясно: все эти туманные метафоры для него – не пустой звук. Он долго смотрят в окно на сгущающийся закат, отрешенно вслушиваясь в то, как Дэн быстро нащелкивает на клавиатуре ответ. В комнате с каждой минутой все больше темнеет, а тени на стене слегка расплываются от надвигающихся сумерек.              – Если ты его любишь, то держись за него всеми руками и ногами, – говорит Адриан, а у Дэна вдруг мелькает мысль, что тот обращается больше к себе, чем к нему. – Нет, я серьезно, обычно люди говорят, что любовь – это радость и счастье, но такое случается довольно редко, можно сказать, всего пара шансов на миллион. Будет много проблем, да они всегда есть, без них никуда. Но если – если! – вы все это выдержите и сможете остаться вместе, вас ожидает много-много прекрасных, удивительных мгновений. Так что держись за него, изо всех сил, потому что если упустишь, то потеряешь что-то большее, чем просто человека. В какой-то мере потеряешь себя.              – Все будет хорошо, – говорит Дэн, тоже обращаясь скорее к себе. Он рассматривает голографическую надпись на своей чашке («Я люблю тебя»), легко пробегается пальцами по россыпи сердечек. До конца каникул остается всего неделя. Одна неделя. А потом у них будет все время мира и целая жизнь.              

~~~

             Нужно что-то делать, но ничего не приходит в голову. Фил чуть ли не зубами скрипит от бессильного отчаяния, глядя, как отец заводит мотор семейного мини-вэна. Последний день каникул начинался мирно, даже как-то подозрительно тихо: Фил спокойно проснулся, почувствовав себя непривычно отдохнувшим, с аппетитом позавтракал, собрал последние вещи в рюкзак, выпил пакетик апельсинового сока, а потом пришла мама и нарочито-веселым голосом объявила, что в школу он поедет не один, а с родителями, и не за тем, чтобы учиться, а для того, чтобы просто-напросто забрать документы и отчислиться.              И как раз в этот момент утро перестало быть добрым.              Фила с максимальной осторожностью, рюкзаком и полнейшим пренебрежением к любым его попыткам что-то возразить решению родителей повезли в школу. И вот последние несколько часов он только и делает, что безразлично рассматривает проплывающие мимо пейзажи и безуспешно старается придумать хоть какую-то адекватную для родителей причину не забирать его из школы. Получается совсем плохо, потому что Фил, хоть в этом и не признается, все же понимает, что ничего не сработает.              Слишком хорошо он знает своих маму и папу, слишком хорошо они знают его.              – Так будет лучше, сынок, – невероятно заботливым тоном говорит мама, а Фил только очень-очень тяжело вздыхает и ужасно сомневается.              – Мам, – неуверенно начинает он без всякого намека на улыбку. – Я не хочу уезжать, понимаешь? В школе у меня уроки, которые мне нравятся, у меня там... – он запинается на секунду, а потом решительно продолжает, – у меня там друзья.              Он выглядит невыразимо грустным, а в глазах плещется какая-то неверящая надежда. Едва-едва во взгляде теплится огонек, но он тут же гаснет, когда мама презрительно сжимает губы и морщит идеальные брови.              – Друзья? – переспрашивает она, и Фил невольно морщится, заслышав такое явное пренебрежение в ее голосе. – Сомневаюсь, что у тебя могут быть друзья, мой хороший.              Фил аж краснеет от возмущения, он едва ли сдерживается, чтобы не закричать.              – Но у меня есть друзья! Правда! Зачем ты всегда говоришь такое, ведь это совсем не правда?!              – В любом случае, это все не важно. Мартина уволили с работы, и пособия едва ли хватает на еду и жилье, что уж говорить про частный колледж для брата. У нас с отцом нет желания оплачивать твое обучение в Лэрримонте. Хватит и простой школы. Так будет лучше для всех, – говорит мама, не обращая внимания на пустой взгляд Фила.              Он пытается придумать, что ответить, что бы заставило родителей изменить свое решение и повернуть машину обратно, но в голове пусто, только какая-то притупленная радость от того, что он все же увидит ребят, пускай и в последний раз.              Лили, Генри, Дэн... Дэн. Фил громко выдыхает, не заметив, когда это он перестал дышать. Все, чего ему сейчас хотелось – это увидеть Дэна, хотя бы на пару секунд. Заглянуть в его теплые медово-ореховые глаза, обнять его, прикоснуться пальцами к его щекам, улыбнуться, завидев его крошечный и премилый румянец... Фил даже губу закусывает, пытаясь скрыть отчаяние, а потом обессиленно закрывает глаза. Но если родители заберут его из школы, то он... он, возможно, больше никогда и не увидит Дэна!              Мозг парня работает с бешеной скоростью. Что можно предпринять? Единственный, кто в любой момент мог бы ему помочь – брат – сейчас неизвестно где, да и чем бы он смог помочь? Больше идти не к кому, тем более, что Филу все еще нет восемнадцати, и родители пока что имеют полное право делать с его жизнью все, что вздумается.              Хотелось кричать от бессилия. Он даже сбежать не может, потому что родители все время следят за ним. Они предусмотрительно заблокировали все двери машины; более того, даже на заправках за Филом постоянный контроль. На парне только тоненький джемпер и толстовка с капюшоном, в такой одежде далеко не побегаешь. Да и как бежать, если денег нет даже на билет на поезд, а немногочисленные автомобили все едут и едут по своим делам, не останавливаясь ни на секунду. Остается последний вариант: сориентироваться на месте, уже в школе, когда они приедут за документами. Но если он не сможет, то шанс будет потерян навсегда.              Фил достает из кармана телефон и открывает диалог с Дэном, долго-долго раздумывает, что же именно ему написать. Он, не мигая, смотрит в окно, наверное, целую вечность, подбирая необходимые слова, пытаясь решить, что бы такого сказать этому мальчику, который меньше, чем за полгода стал ему таким родным. Фил набирает сообщение несколько раз, но каждый раз передумывает и стирает, так и не отправляя. Решает отложить это хоть ненадолго, пытается написать смс с объяснениями Генри, Лили, да хоть кому-нибудь, но то и дело возвращается к сообщению для Дэна. Потом все же решается и пишет целый текст обо всем, что так хочется, так нужно сказать уже давно. Он грустно улыбается, увидев, что Дэн заметивший, что Лестер все набирает какое-то сообщение, полушутя спрашивает, что это Фил такое строчит. Он искоса смотрит на родителей: отец ведет машину, не обращая ни малейшего внимания на все, что происходит вне дороги, а мама полностью погружена в чтение какой-то статьи в телефоне. Они подъезжают к очередной заправке: путь до школы неблизкий. Никому нет дела ни до Фила, ни до того, что его жизнь, возможно, разрушится уже через какие-нибудь пару часов. Но пока что...              Фил выходит из машины первый, отбегает на пару метров от родителей и становится так, чтобы его было незаметно. Он нажимает на кнопку записи голосового сообщения и негромко надиктовывает Дэну всего пару слов, в которые он пытается вложить все то, что боится произнести, все, что так давно хочет сказать.              «Я люблю тебя», – уютно говорит его собственный голос на записи. «И я люблю тебя», – отвечает не менее уютный Дэн спустя каких-то пару секунд. «Все у нас будет хорошо», – снова Дэн, шепчет так солнечно и убедительно, что Фил на какое-то время забывает, что он продрог до костей всего за пару секунд, пока находится на улице, что с севера надвигается буря и новый снегопад.              На несколько секунд парню кажется, будто выглянуло солнце и наступила весна. Фил открывает одно из селфи Дэна, которое он прислал ему, кажется, сегодня утром (как же давно это было!), проводит пальцами по экрану с невыразимой нежностью. Остается ехать чуть больше девяти часов, заняться определенно нечем, а спать хочется, может быть, чуть больше, чем плакать. Тоска пока что не накрывает с головой, но все идет к тому, особенно если вспомнить, что, возможно, он больше никогда не увидит своих друзей.              Но пока что... Пока что из крошечных динамиков телефона доносятся звуки голоса Дэна, в котором нетрудно распознать много бесконечного тепла, и Фил не может не улыбаться. И, несмотря ни на что, улыбка эта самая настоящая.