Метка

Изобилие кроваво-красных оттенков путает сознание и медленно сводит с ума. Некое подобие неба выглядит как одно сплошное месиво, отчего становится тошно уже через пять минут бесцельных попыток разглядеть хоть что-то. Глаза болят, как если бы кто-то всковырнул роговицу. Нос забивается от едкого, тяжёлого, спёртого запаха, кое впитали в себя все улицы до единой. Лёгкие нещадно горят, и это ощущается как самый настоящий нонсенс, учитывая, что всё это для любого демона, рожденного в лоне порока — родное, близкое, знакомое. Сульфус с трудом отгоняет неправильные навязчивые мысли. Гонит прочь воспоминания о ярком, безграничном голубом; вдыхает через силу, игнорируя внутренние мольбы о чём-то ином — свежем, чистом, с лёгкой примесью лаванды. Серный город — его дом. Иного быть не может. Земля под ногами гудит, напоминая о миллионах смертных душ, что взывают о милосердии и спасении. Скребутся, точно мартовские кошки; плачут, молят, перебирая все известные молитвы, и вспоминая о своем мистическом боге, чьи заветы нарушали при жизни. Им ещё рано на свободу. Сначала нужно как следует пострадать. Тогда самым покорным и смиренным позволят заслужить прощение. Периферическим зрением он замечает протянутую костлявую руку, сжимающую стакан с пойлом. Сульфус не оборачиваясь перехватывает напиток и залпом опустошает. Не хочет даже смотреть на услужницу, дабы не испортить эстетику воспоминаний о красотах наземного мира. Да и зачем? Насмотрелся вдоволь. Все слуги — в прошлом смертные грешники — выглядят одинаково. И эта старуха ничем не отличается: куски свисающей плоти, оголенные кости, деформированный череп с единственным, что осталось от некогда живой души — глазами. Но поблекшие, затянутые серой дымкой, почти позабывшие, за что вообще оказались здесь. Через пару столетий грешница Бет не вспомнит и своего имени. Растворит в вечности всякие отголоски собственных злодеяний, уравняв баланс Вселенной. Отплатит сполна за десятки искалеченных невинных девичьих душ, которых лишила красоты и здоровья лишь бы только у её недалекой уродливой дочери были шансы на замужество. Забавно: когда-то считалась знатной леди, казнившей неугодных по щелку пальцев, а теперь сама ползает на коленях. Одним быстрым жестом он её прогоняет, прекрасно помня о том, что без позволения господ слуги не имеют права удалиться. Безропотные рабы. Прикажи он ей сейчас прирасти к месту и не двигаться три следующие вспышки — так и поступит. Никчёмное существование. «Ничем не отличающееся от твоего. Сам ведь топчешься на одном месте», — ехидно нашёптывает внутренний голос. Злость разливается по венам, бурлит адским огнём и не находит высвобождения. Не думал, что в осколках мёртвой, давно иссохшей души найдётся место для ещё одной порции ненависти, но ясно понимает, что ошибался. Отвращение и презрение к себе ещё никогда не было таким сильным. Прошёл почти месяц — срок, что отвёл на поиски, наивно полагая, что старого ублюдка будет так просто провести — но ничего так и не происходит. Не приблизился к долгожданной мести ни на дюйм. И собственное бессилие уже начинало изводить. Азазель оказался хитрее и продуманнее. Замёл за собой абсолютно все следы, заполз в такую глубокую яму, о существовании которой остаётся только догадываться. Будет абсолютно неудивительно, если окажется, что и сами Низшие понятия не имеют где скрывается этот мелкий предатель. Возможно, ему бы стоило отступить, сдаться и тешить себя иллюзиями, что старая крыса просто померла в своей конуре, но никогда не страдал таким дефектом, как вера в чудо. Справедливость в этом мире существует лишь одна — та, что собственноручно у судьбы выгрызешь. Да и станет ли легче от мыслей, что Азазель почил тихо-мирно? Нет, скорее окончательно опечалит. Ведь его собственной семье такую привилегию, как спокойная смерть, никто не предложил. В кошмарах до сих пор преследует маленькое, измождённое и измученное тело сестры, что была вынуждена умирать в одиночестве. Эта гнида обязательно поплатится. Просто всему своё время. — Ты вернулся! — детский, полный искренности голос выдёргивает из раздумий. Кто-то дёргает его за штанину, нетерпеливо обращая на себя внимание. Сульфус косится вниз и неожиданно для себя посылает сдержанную, едва заметную улыбку вместо приветствия. Маленький мальчик, запрокинув голову, смотрит на него одним здоровым глазом с неприкрытым обожанием и всепоглощающей преданностью. Ему всего восемь вспышек. И детства он никогда не знал. — Малыш Тео, — доброжелательно тянет, хлопая того по плечу. Услышав это, мальчик скривился. — Уже не малыш, — возмущено бормочет, надув губы. — Ты только посмотри, как выросли мои крылья! Я скоро буду совсем как ты! В ответ лишь кивает, рассматривая два действительно подросших крыла тёмно-зелёного цвета. По привычке подмечает детали: смертельная худоба почти пропала, уступая место нормальному телосложению, а здоровый румянец на некогда впалых щеках даже радует. Селена смогла прекрасно позаботиться о нём. Прошла всего одна вспышка с тех пор, как они забрали его под свою опеку, и прогресс явно виден. Все раны, за исключением выколотого глаза, исцелились, не оставив шрамов. Пришлось приложить немало усилий, чтобы выкупить мальчика у владельца бойцовых ям. Тот был не очень рад прощаться со своим «расходным материалом», но Сульфус оказался на редкость убедителен. В ту ночь Тео бросили к нему в клетку для «разминки» перед боем с более сильным противником. Публика такое любит. Но, когда голова одного из организаторов оказалась неожиданно размозжена и стекала по стене, хозяин наконец решил, что готов к диалогу. Этот мальчик — седьмой по счёту, кого удалось вытащить и спасти. Один из самых младших, не успевший ещё толком прочувствовать и познать все ужасы, что подстерегали в том месте. Тео пережил лишь несколько поединков и следовавших за ними наказаний, и потому Кабале и Селена продолжали слабо надеяться, что со временем у него получится всё забыть. Отчего-то Сульфусу не хотелось их разочаровывать. По себе знал, что это не вытравить, но продолжал молчать. Спасение тех детей не являлось актом благородства или великодушия. Просто в такие моменты становилось чуточку легче. На одну грёбаную секунду. Удавалось обмануться, убедить себя, что якобы одна убережённая жизнь сможет перевесить десяток заглубленных. — Думаю, ты меня даже перерастёшь, — с ухмылкой тянет, скрещивая руки на груди. — Если, конечно, перестанешь задирать бродячих церберов и выкручивать рога бесам. — Но это ведь весело! — перечит незамедлительно Тео, расплываясь в мечтательной улыбке от мыслей о том, что сможет когда-нибудь стать сильнее своего спасителя. — И я всё равно быстрее их, успеваю дать дёру! — Ну, конечно, — язвительно отзывается, вспоминая, как десять месяцев назад вытаскивал его из пасти адских псов. Весь тогда пропах их смрадом. — Это было всего один раз. Промашки у всех случаются, — обиженно пробубнил мальчик, а после, словно вспомнив о чём-то важном, застыл на месте и покачал головой. — Вот дерьмо, я же обещал сразу рассказать остальным, когда ты вернёшься! Они же с меня три шкуры теперь спустят. Сульфус хмыкнул, наблюдая за почти умилительной растерянностью маленького друга. — Парни как-нибудь тебя простят, не переживай. К тому же, я ненадолго. Мне надо вернуться. Тео заметно погрустнел, опустив плечи. — Все «Змейки» очень тебя ждали. Дэш всё мечтает, что ты начнёшь его тренировать как остальных. Меня ведь тоже научишь сражаться, правда? Я готов! — задыхаясь от эмоций, восторженно пробормотал. — И мы, кстати, времени зря не теряли. Каждый день выходим на вылазки, ищем информацию. Может, дождёшься их? Вдруг они что-нибудь узнали важное? Сульфус едва сдержался, чтобы не поморщиться на слове «змейки». Спасённые мальчишки, видя в нём какой-то невероятный авторитет, сплотились и создали свою маленькую банду, прозвав себя… в честь его талисмана. Василиск, конечно, от раздувшегося самодовольства тогда чуть не лопнул, но самому ему эта идея не очень нравилась. Считал это лишним и немного глупым. Вряд ли заслуживал такой всепоглощающей преданности. Ведь, по сути, ничего для них не сделал. Вытащил из ямы, выкупив у владельца — да, безусловно, но дальше не собирался принимать в их судьбе никакого участия. Вполне спокойно бросил бы на произвол судьбы, но тут в игру вступила Селена. Забрала каждого, откармливая и залечивая их раны. Лет двести назад, когда «спасёнышей» стало много, убедила его купить небольшой домик на окраине, дабы у них было место, куда всегда можно вернуться. Навещала часто и сама охотно принимала гостей, заменив им в каком-то смысле материнскую фигуру. По воле случая (или, точнее сказать, волею подруги), пересекаться с мальчиками приходилось часто. И в какой-то неоднозначный момент он смог к ним привыкнуть, немного прикипеть. Сначала просто выслушивал, понимая их боль как никто другой, после — со временем — стал даже поддерживать диалог. Старшие ребята упросили научить их бороться, закономерно уяснив, что слабым в этом городе не выжить. И Сульфус помог. Сделал всё, что от него зависело. Сиротам живётся несладко. По себе это понял. Поэтому ощутил острое желание хоть кого-то уберечь от тягот судьбы. Запретил им на добровольной основе возвращаться в бойцовские ямы или идти на какие-то иные тяжёлые работы ради денег, ежемесячно снабжая всем необходимым и отдавая процент от собственных поединков. Для него бои стали обыденностью, способом забыться и развлечься, а с ростом популярности у публики смог даже диктовать организаторам собственным правила, выбирая противников. Никаких негативных, болезненных эмоций это уже не вызывало, ведь душа давно сожжена, а тело покрыто таким изобилием шрамов, что и чувствительность практически пропала. Мальчики приняли его эгоистичный порыв хоть как-то искупить грехи за акт заботы и милосердия. Искренне прониклись уважением, видя в нём кого-то, кем никогда на самом деле не являлся — героя. Справедливо ли, учитывая, что таких, как они, Сульфус ещё не так давно рвал на кусочки? Ничуть. Хотя, в некоторой степени, это оказалось как нельзя кстати. Никто не обращает внимания на свору снующих по всем углам детишек. Они способны увидеть и услышать много полезного, залезть в каждую щель этого проклятого города и не вызвать никаких подозрений. Пустить свою маленькую шпионскую сеть было хорошей идеей. Так удалось узнать грязные секреты многих важных персон. Самому ни разу не пришлось засветиться. Удобно. Но по делу Азазеля продвижений так и не случилось. Мальчишки еженедельно передавали всю собранную информацию Селене, и ничего из этого до сих пор не приблизило его к цели. — Если мне не изменяет память, я запретил вам с Дэшом заниматься этим делом. Слишком опасно. Вы оба ещё малы и не готовы. Так почему я услышал слово «мы»? — с ледяным недовольством в голосе процедил, одарив строгим взглядом. — Ваше дело — расти и собирать мелкие сплетни у торговцев. Тео поджал губы и виновато опустил голову. — Мы тоже хотим быть полезными. Сульфус тяжело вздохнул, опускаясь на корточки. В мыслях невольно пролетели воспоминания, как, будучи его ровесником, точно также стоял перед своим отцом и оправдывался за неповиновение. Тогда злился и расстраивался, не понимая, почему от его «помощи» отказываются и гневаются, а теперь вдруг резко осознал. Быть взрослым, нести ответственность за маленькие жизни и воспитывать — чертовски сложная ноша. И как прелестно, что собственным потомством никогда не обзаведётся. Хоть здесь свезло. — Вы полезны. На ком, если не на вас, будет держаться вся банда «Змеек»? Вы ведь мозг команды. Я, например, без вас двоих вообще не справлюсь. Тео посмотрел на него с какой-то надеждой; его нижняя губа слегка подрагивала. — Правда? — Правда. Неожиданно для них двоих мальчик бросился к нему в объятья, быстро обнимая. Впервые. Сульфус напрягся, ведь терпеть не мог чужие прикосновения, но всё-таки не отстранился. Позволил. — Я рад, что у меня есть такой брат. Ответить на это ничего не смог — застыл, анализируя услышанное. Поспешно отогнал почти призрачное чувство вины за то, что позволил этому ребёнку слишком сильно к себе привязаться. Это чревато и жестоко — увеличивать число тех, кому совсем скоро придётся по тебе скорбеть. Но, впрочем, это не его проблемы. По крайней мере, изо всех сил пытался себя в том убедить. — Какая до отвращения милая картина. Сейчас расплачусь, — насмешливый женский голос послышался совсем близко. Слегка повернув голову, увидел показавшуюся на пороге Селену, что с некой тревогой в глазах следила за ними. Их мысли, вероятно, сходились. Она пыталась выглядеть расслабленной и безмятежной, но поза всё равно вышла напряжённой. — Я, значит, их кормлю и исцеляю, а любят всё равно больше тебя. Какая несправедливость. Тео, резко вспомнив о том, что настоящие дьяволы не проявляют чувств и слабостей, резко отпрянул. Покраснев до кончиков ушей, тут же убежал, крича вслед оправдание, что надо позвать остальных. Сульфус медленно поднялся, игнорируя немой укор во взгляде подруги. — Не позволяй им этого. Достаточно с этих детей боли. Он обогнул её, входя в дом. В нос ударил резкий, специфический запас недоваренных зелий. — Знаю. Селена больше ничего не сказала, заходя следом и возвращаясь к котлам. Перемешала бурлящую жидкость, попутно добавляя какие-то ингредиенты из разноцветных флаконов. Повисло долгое молчание, в котором каждый думал о чём-то своём. — Ты начал приходить всё чаще. — Соскучился по дому. К тому же, как ты знаешь, дел много. Девушка фыркнула, бросив через плечо быстрый взгляд, полный укоризны. — Если бы тебя действительно так волновали эти «дела», то ты не бросал бы их на половине, улетая из города так быстро, словно за тобой Церберы гонятся, — со злой иронией прошипела и, увидев, что ей собираются возразить, махнула рукой. — Даже не пытайся. Неделю назад, пытая в моём подвале очередного бедолагу, ты вдруг неожиданно всё бросил и полетел на Землю. Вернулся через час злее пропившего последние штаны беса и замучил пленника, забыв даже выбить из него необходимые ответы! Мои слуги несколько дней пытались вытравить зловония и оттереть кровь. Так что, скажи на милость, с тобой происходит? Сульфус за секунду помрачнел, неосознанно сжимая правую руку в кулак. Вспоминать о событиях того дня совершенно не хотелось. Злость ещё не прошла. Когда метка прожгла плоть, а внутри поселилась ни с чем не сравнимая паника, он, не думая дважды, тут же последовал на её зов. Раф была в опасности — и это единственное, что вообще имело значение. Преодолеть границы двух миров за три минуты — однозначный рекорд, едва не стоивший ему всех сил, но тогда это мало заботило. Хотелось лишь успеть. Защитить её от чего угодно. И просто убедиться, что всё в порядке. Это было на уровне каких-то инстинктов. Грёзы о распотрошённом Теренсе, чьи внутренности, словно рождественские игрушки, украшают собой главный холл, не покидали с тех пор ни на секунду. Представление этого стало с некоторых пор единственным, способным вызвать настоящую улыбку и блаженство. — Я куплю тебе новый ковёр. Или новых слуг. Как захочешь. Селена закатила глаза с глухим, едва слышным стоном. — Единственное, чего я хочу — это понять тебя. Всё остальное могу позволить себе самостоятельно, — недовольно проворчала, откидывая прилипшую ко лбу прядь. Узнавать температуру кипения котла, над которым она склонилась, не было никакого желания. Даже по дьявольским меркам, вероятно, жарковато. Девушка перемешала содержимое котла ещё раз, бегло сверилась с книгой и тут же шумно её захлопнула. Учитывая природный перфекционизм, дотошность и напряжённую позу, можно было предположить, что процесс идёт не совсем так, как хотелось. И всё же, едва ли в городе можно найти мастера над зельями лучше неё. — Ты подумала над тем, что я просил? Она дёрнулась и заторможено обернулась, прикусив нижнюю губу. Последовал неуверенный кивок. — Да, я нашла рецепт нужного зелья. Пришлось уговорить отца посетить библиотеку Асмодея. Оно, конечно, не из лёгких и требует особых ингредиентов, но должно сработать. Действует по принципу меток: принявший зелье будет чувствовать непреодолимую тягу к тому, кого ищет, и найдёт путь. Правда, это истратит весь запас магических и жизненных сил. Расплавит мозги. Достигнув цели, ищейка сразу погибнет. Думаю, не составит труда найти «добровольца», что примет зелье вместо тебя, — уголки её губ на секунду расплылись в кровожадной улыбке. — Хотя есть одна загвоздка. — Купи всё, что необходимо. Ты знаешь, где лежат деньги. Селена устало отмахнулась, поясницей прислонившись к рабочему столу. — Дело не в деньгах. Для поискового зелья нужна кровь. Кровь Азазеля. Это ключевой ингредиент. А последнего доступного родственника — его троюродного племянника, чья кровь и то не факт, что подошла бы — ты, позволь напомнить, распотрошил не так давно. Сульфус так сильно стиснул челюсти, что на скулах заиграли желваки. Это действительно была ошибка. Пошёл на поводу своей слабости и неосмотрительном желании заглушить в ушах тот отвратительный шум. — Без этого никак? — Я попробую обойтись его личной вещью. Помнишь, ты выбросил кулон, что он дарил на какой-то из праздников? Я тогда его подобрала, подумала пригодится. И не ошиблась. Тёмные артефакты герцогских семей, знаешь ли, на дороге не валяются. Но на это понадобится время. Много времени. — Сколько? Она скрестила руки на груди, окидывая испепеляющим взглядом. — Мастера нельзя торопить, а женщину — тем более. Дурной тон, если позабыл о манерах, — строго процедила, а после, слегка смягчившись и, признав собственную неуверенность, смягчилась: — Я не знаю. Это ювелирная работа. Возможно, месяц, возможно — год. Сульфус вздохнул. Долго. Слишком долго. Он не может столько ждать. И дело не только в том, что Азазель за это время придумает тысячу способ превратить их труды в пустую трату времени. Оставалась всего неделя. — Нет. Надо искать другой способ. Тут произошло нечто неожиданное: извечно сдержанная и порой пугающая своим безразличием ко всему Селена взорвалась. Ударила по столу так сильно, что несколько колбочек упали и разбились, заливая собой безумно дорогой ковёр из чешуи Левиафана. — Знаешь что? К бесам твои личные границы и рамки дозволенного. Я хочу разобраться. Раз уж помогаю своему лучшему другу с его самоубийственным планом, то, вероятно, имею право покопаться и в его мозгах? — с нотками злого сарказма прошипела, медленно подходя ближе. — Тебе ведь даже незачем постоянно здесь находиться — только привлекаешь ненужное внимание и мозолишь глаза своему директору, когда в школе и так много проблем. Если бы мальчики что-то услышали, они сказали бы мне, а я тут же бы передала. Так почему же ты так рьяно убегаешь с Земли? А потом летишь туда сломя голову? Что с тобой вообще происходит? Сульфус замер, смотря на неё выжидающе, совершенно безэмоционально. Эту краткую истерическую вспышку просто надо было пережить. Она, в отличие от Кабале и Кабирии, срывалась крайне редко, в последний раз — когда услышала, что её соулмейт снова на свободе и промышляет прежним делом. Скоро это закончится. Запас эмоций в ней всегда был ограниченным ресурсом. Поэтому, в принципе, и сошлись. Видя, что он не собирается отвечать, Селена решила искать ответ самостоятельно. Вариантов, на её удачу, было не так-то много. И несколько секунд раздумий хватило для осенения. — Неужели всё дело в той девчонке? От неё ты прячешься, а после бежишь по первому зову, словно собака на повадке? — поняв по его реакции, что не ошиблась, даже растратила весь свой бывалый пыл. — Но... почему? Как ты мог позволить этому пернатому недоразумению, пустышке, с которой мы игрались, подобраться так близко? Проигнорировав неприятный эпитет, Сульфус понял, что впервые в жизни не знает, что сказать. Сам задавался подобными вопросами сотню раз, но так и не смог дать этому объяснение. Раф не была недоразумением или пустотой, о которой легко забыть. С самого начала занимала слишком много места в его голове: как соперница, как симпатичная диковинка, которую хотелось забрать себе и спрятать от остальных. Она всегда находила способ вызвать интерес — своими шутками, угрозами, неуёмным духом соперничества, которые пробуждали ответный азарт. Ещё в их первый день, встретив её на улице, нагрубил именно поэтому: заглянув в её глаза, сразу осознал, что от этого блядского небесно-голубого уже не скрыться. Будет преследовать повсюду. Она была его соулмейтом — той, кого хотел получить большего всего на свете, но не имел права. Судьба сыграла с ними довольно жестокую шутку. — Отпуская её, я обещал, что ровно через месяц она будет полностью свободна, — глухим голосом произнёс, стараясь подавить ураган сжигающих грудь эмоций. Произносить её имя вслух было отчего-то больно. — Сейчас, как ты сама подметила, это невозможно. Я постоянно вмешиваюсь. Наблюдаю за ней, ищу и не могу заставить себя держаться подальше. Но я должен. Должен сдержать слово. Селена прикрыла рот ладонью, одновременно качая головой. Услышанное не укладывалось в голове. Одного взгляда на него становилось достаточно, чтобы всё понять. То худшее, чего боялась, сбывалось. — Ну, справедливости ради, я уверена, что твой ангелочек сможет понять и войти в положение, когда узнает, что обещанный ей покой — это твоя казнь, — с истерическим смешком произнесла, пытаясь всё осмыслить и принять. — Возможно, даже сделает скидку и согласится подождать ещё немного. Сульфус криво ухмыльнулся, гипнотизируя взглядом стену. Это явно не про Раф. Разрыва «вселенского контракта» ждёт, вероятно, даже больше, чем сияющий нимб. Однозначно дала это понять при последнем диалоге в коридоре школы. И если он не сдержит обещание — отречётся от метки сама, чем навсегда сломает себе судьбу и шанс на милость от Сфер. У «отказников» метка тускнеет, теряет силу, но остаётся в виде вполне читаемого имени. В отличие от тех, чей солумейт погибает: на теле обречённого буквы выжигаются, оставляя после себя лишь уродливый шрам. Не видеть до конца жизни на себе поблекшее имя своего единственного шанса, по мнению Вселенной, более гуманно. Хотя едва ли эта сука вообще знает что-то о милосердии. И всё-таки этот вариант более логичный, дающий надежду на лучшую жизнь для неё. Раф сможет всех обмануть. Поэтому надо поспешить, покуда терпение его маленькой бестии не иссякло. Рядом слышится всплеск жидкости, говорящий о том, что зелье докипело. Вспомнив о внезапно затихшей подруге, он поворачивается в её сторону. И видит лишь безграничную тоску на лице, что на секунду пробилась сквозь слои безжизненных масок. — Осуждаешь? Селена отзывается не сразу — вздрагивает, пожимает плечами, а после грустно, подбадривающе улыбается. Как кукла, которую запоздало дёрнули за верёвочки. Совершенно отточенные движения. — Любовь всей моей жизни — инкуб. Я — последняя, кто бросит в тебя камень. Сульфус хмыкает, по достоинству оценивая её попытку пошутить. Вспоминает, как ещё совсем малыми детьми выкрали у одного торговца земными приблудами Библию и читали у камина, смеясь до боли в животе. Славные времена. — Но именно от этого я пыталась тебя предостеречь. Запретные романы никогда не заканчиваются счастливым финалом. Такое лучше рвать в самом начале. С корнем. Иначе задохнёшься от боли. — Предостеречь? — переспрашивает с сарказмом в голосе, выразительно изогнув бровь. Она одаривает его строгим взглядом, словно перед ней один из провинившихся мальчишек. — Сколько раз, скажи на милость, я предлагала её убить? Послушался бы сразу. Сульфус закатывает глаза и выдавливает некое подобие полуулыбки, старательно делая вид, что услышанное никак не задело. Игнорирует, пытается рассеять это чёртово жжение в груди. Инстинкт охранять Раф душит сильнее любых оков. Будь он земным грешником, после смерти его, вероятно, пытали бы именно этим — представлением её бездыханного тела. И всё же, наверное, в словах Селены есть доля истины. Стоило поступить именно так. Остановиться в самом начале, избавить себя от проблем и ненужных привязанностей, что сейчас причиняют слишком много боли. Занимают чересчур много мыслей. Начинало казаться, что весь смысл его существования в принципе сводится к одному. К ней. — Как ты с этим живёшь? — неожиданно спрашивает, удивляясь тому, насколько обречённо звучит собственный голос. Чувство отвращения к себе горечью разливается по венам. — Как научилась справляться, зная, что больше никогда не увидишь Илая? Он ни разу не спрашивал её об этом. Было попросту неинтересно. Эти её душевные терзания выглядели чем-то мелким, жалким, совершенно бессмысленным. Как и большинство дьяволов, включая её отца, размышлял прагматично, хладнокровно, цинично. Все они лишь дожидались момента, когда Селене это надоест — гоняться за призраками прошлого и скорбеть об отношениях, которые даже не продлились долго. На её глазах выступили слёзы, но она быстро их сморгнула, гордо задрав подбородок. Пальцы нервно разгладили подол очередного роскошного платья. — А я и не живу, Сульфус. Я существую. Каждый день я уговариваю себя проснуться, одеться, начать работать или сходить проведать детей. Это всё — ритуалы, которые позволяют поддерживать видимость жизни, — она облизнула губы, языком проходясь по недавно выкрашенной бордовой помаде. — Те, кто считают, что дьяволы не умеют любить — сильно ошибаются. Наша любовь просто другая. Более могущественная и всепоглощающая. Сжигающая всё на своём пути. Болезненная. Мы отрицаем её, бежим… Но если попадаем в ловушку — это уже навсегда. Из неё не выбраться. Вспомни моего отца или своих родителей. Это не проходит. Селена шагнула в его сторону и, приблизившись, медленно обошла застывшую фигуру по кругу. Откинула голову назад, поймав зрительный контакт, а после прикоснулась к его груди. — Здесь всегда будет болеть. Эту рану не залечит ни одно зелье. Но, если захочешь однажды забыться хотя бы на мгновение, я знаю одно проверенное средство, — соблазнительным, почти интимным шёпотом протянула. Острые коготки царапали рубашку, выводя какие-то непонятные символы. — Похоть выбивает все мысли и проветривает голову. Ты всегда мне с этим отлично помогал, так что обращайся, когда начнёшь сходить с ума. Я готова подставить дружеское плечо. Он криво усмехается, ощущая её горячее дыхание в области шеи. Девушка тянет его чуть на себя, вынуждая немного склониться для удобства. Языком проводит дорожку по оголённой коже, ожидая ответных действий. Что-то низменное, порочное, истинно дьявольское и ненасытное в нём отзывается, привлекая её к себе ближе. Руки блуждают по тонкой талии, утянутой корсетом и скрытой за слоем бархата; пробираются под юбку. Сульфус закрывает глаза, пытаясь расслабиться. Ждёт, когда это подействует и появится желание. Секс действительно всегда был прекрасным способом отвлечься. И его никогда не надо было просить дважды. Но… сейчас не происходит ровным счётом ничего. Мысли не покидает другой силуэт — манящий своим светом и тысячами оттенками небесно-голубого. Пальцы, изучающие чужое тело, рефлекторно ждут прикосновения к тёплой, напоминающей шёлк коже. Твою мать. Он насильно прогоняет наваждение и делает полшага назад, разрывая контакт. Отчего-то теперь даже прикосновения Селены кажутся неприятными. И признаваться себе в этом равносильно смертной казни. Дьяволица застывает на одном месте, несколько раз моргает, разинув рот от удивления, а после сканирует его сверху-вниз недоверчивым взглядом. Шестерёнки в её мозгах медленно крутятся, анализируя информацию, пока, наконец, не приходит осознание. Она взрывается от приступа смеха. — Низшие!.. Поверить не могу: эта девчонка действительно уникум. Кто бы мог подумать! Сульфус вздыхает и закатывает глаза, предоставляя ей возможность повеселиться. — Это не то, что ты сейчас себе надумала, — отпираться, вероятно, уже было бесполезно, но не попытаться не мог. — Ну конечно, — издевательски протянула и, бросив быстрый взгляд на него, снова хихикнула. — Передай ей моё почтение. Знаешь, я даже руку готова ей при встрече пожать. Ты был прав, когда не позволил её прихлопнуть. Записать дьявола в евнухи — это определённо талант! Негоже такое губить. — Селена, — предостерегающе произнёс, устав от цирка. — Хватит. На его завуалированную угрозу она лишь махнула рукой и отвернулась, пытаясь справиться с эмоциями и перестать смеяться. Там, где остальным достаточно одного сурового взгляда для испуга, ей всегда было позволено не обращать внимания. Всё равно и пальцем не тронет. Теперь уже во всех смыслах… От последней мысли её самоконтроль едва опять не полетел в бездну. — Спасибо. Давно так не веселилась. — Рад помочь. От его хмурого выражения лица хотелось убежать в другую комнату и вдоволь похихикать. Хрупкое мужское эго никогда не было способно справиться с тем фактом, что кто-то отыскал слабость и подмочил непоколебимо страшную репутацию. Но, вспоминая о своём воспитании (храни бездна её гувернанток, чьи косточки разбросаны по территории отчего дома), она взяла себя в руки. И поняла, что должна хоть как-то помочь тому, кого по-своему любила с самого детства. Иначе этот идиот явно не разберётся. — Раз уж ты не принимаешь дружеские услуги, то позволь дать хотя бы совет, — серьёзным тоном пробормотала, осторожно подбирая дальнейшие слова. — Знаешь, я бы всё отдала, чтобы побыть с Илаем ещё хотя бы день. Один чёртов раз. Плевать, что потом будет больнее и тяжелее — здесь и сейчас я была бы счастлива. И этого мне было бы достаточно, чтобы продержаться ещё немного. Но даже так… — она осеклась, болезненно поморщившись. — Даже не видя его больше, не имея возможности коснуться, я знаю… Знаю, что однажды, умирая, я буду счастлива. Потому что у меня будут воспоминания. В свой последний момент я вспомню каждый наш миг и найду в этом покой. Селена вновь подошла к нему, надеясь, что сможет достучаться. Ведь видела, что, прячась за стенами собственных установок и самолично возведённых препятствий, он пытается абстрагироваться. — Перестань делать себя несчастным. В твоей жизни было слишком много дерьма и боли. Так позволь себе хоть раз испытать что-то другое. Я не отговариваю тебя от мести и знаю, что за этим неминуемо последует, поэтому… — она глубоко вздохнула. — Хочу, чтобы ты смог вспомнить перед казнью хоть о чём-то хорошем. И если для этого мне придётся похитить и притащить сюда ту девчонку — я, поверь мне, это сделаю. Сульфус издал кроткий смешок, представляя себе эту до ужаса карикатурную картинку. Подруга детства явно понятия не имела, что из себя представляет Раф. Их столкновение стало бы комичным происшествием, чего надеялся никогда не допустить. Они вдвоём и Ад способны сжечь. В словах Селены был смысл, и он сам не единожды возвращался к этому потаённому желанию — плюнуть на всё и забрать своего ангела обратно. Эгоистично наслаждаться ею, её теплом и лаской, пока ещё есть такая возможность… «Чтобы потом, подарив надежду на то, что у вас есть шанс, бросить её вновь — опороченную, развращённую — обратно святошам под ноги, и заставить до конца жизни гадать, почему ты пропал», — тут же вмешивается внутренний голос. Имел ли право так поступать? Девушка, видя сомнение в золотисто-карих глазах, прижала к его губам палец, не позволяя ничего сказать. — Нет. Не отвечай сейчас. Просто подумай об этом. Разделять бремя его решений не собиралась. И, суетливо отвернувшись, бросила быстрый взгляд в сторону настенных часов. — Мне нужно проведать Эми. Селена, взмахнув крыльями, направилась в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Данный атрибут интерьера в домах крылатых существ казался нелогичным, но все ещё существовал по нескольким причинам: ради того, чтобы слуги могли перемещаться и дабы показать остальным своё богатство — места, видите ли, так много, что мы можем позволить себе тратить его впустую. Вслед ей прилетел жесткий приказ: — Не выходите из комнаты. Она хотела было возмутиться подобной наглости, но спустя пару мгновений осознание холодком прошлось по позвоночнику. Прислушавшись к внутреннему чутью, почувствовала то, что Сульфус, ввиду своих более развитых инстинктов, ощутил быстрее. Чьё-то присутствие. Чужеродная энергия просачивалась из-под входной двери, смрадом окутывая всё помещение. Это было не просто странно — скорее очень пугающе. Никто и никогда не приходит в этом дом без предварительного приглашения. Да и мало кому о нём вообще известно, учитывая, что из Низших кругов она давно изгнана и всё ещё предпочитает скрываться от своего бывшего соулмейта. Селена, поборов ступор, медленно обернулась, наблюдая за тем, как друг решительно распахивает дверь и выходит наружу. А после замирает на пороге. За его широкой спиной и мощными крыльями разглядеть хоть что-то было невозможно, поэтому, поборов страх, пошла на поводу любопытства. Недоумение и непонимание захлёстывают, стоит лишь разглядеть пышно украшенную подарочную коробку с бантиком, оставленную на крыльце. С детства не любила сюрпризы и подарки. Сульфус лишь на секунду косится в сторону, бросая на неё хлёсткий взгляд и негодуя, что посмела ослушаться и выйти следом. Каждая мышца в теле натянута до предела, обостряя органы чувств и словно готовясь к драке. Интуиция подсказывает, что дело дрянь, но сейчас не тот момент, чтобы терять время на споры. Главное, что стоит позади. В случае, если там окажется какой-то проклятый амулет, успеет её оттолкнуть. Быстро осматривая окрестность, он тянется к посланию. Крышка поддаётся легко и тотчас падает на землю, открывая взору своё содержимое. Мозг отказывается анализировать увиденное. Рука, держащая коробку, начинает подрагивать. За спиной слышится оглушительный, полный отчаяния девичий вой. Поразительно. Селена никогда не была из крикливых или чрезмерно эмоциональных. Сегодня же проявила весь возможный спектр. Понимание, что именно сейчас держит, приходит в полной мере лишь секунд через десять. Два маленьких крыла тёмно-зелёного цвета. «Ты только посмотри, как выросли мои крылья! Я скоро буду совсем как ты!» — звонкий, полный самолюбования голосок эхом отдаётся в подсознании. А между ними — ровно по центру — лежит записка, запачканная багровыми каплями крови. Сульфус достаёт её, бросая коробку на пол, и быстро разворачивает, вчитываясь в содержимое. Послание довольно чёткое и однозначное. «Не оставишь меня в покое — получишь ещё много подарков». Внутри всё леденеет. Покрывается вязкой коркой, выворачивая наизнанку. Перед глазами мельтешит беззубая улыбка Тео, а следом — вскрывая призраков прошлого — память издевательски подкидывает хрупкое, окоченевшее тело маленькой Сейры. Они с Тео были примерно одного возраста. Его пробивает мелкая дрожь; ноги подкашиваются, умоляя пасть рядом с рыдающей Селеной и позволить своему телу эту величественную услугу — проявить слабость, пережить боль, поскорбеть. Но он твёрдо стоит, не смея шевельнуться. Давится криком, захлёбывается ненавистью, чувством вины и пониманием, что этот кошмар никогда не кончится. Он запечатывает в себе каждую непроявленную эмоцию, хороня их где-то глубоко внутри. Боли так много, что эту, новую, едва ли заметит и отличит от других. Морщится, когда сквозь вакуум пробиваются девичьи всхлипы, полные отчаяния, и сжимает кулаки. Сейчас лишь одно желание — дать волю гневу, отомстить, собственными руками изрубить подонка. Кровь бурлит, разгоняя по венам мрак, перемешанный с адреналином. Инстинкты вновь обостряются, и он прищуривается, замечая вдали чей-то мелькнувший силуэт, что тут же скрылся в тени. Не думая дважды, бросается в погоню, летя на пике возможностей. Где-то позади доносится плач Селены, умоляющей не оставлять её сейчас одну, но это мало заботит. Пролетев, кажется, половину Серного города, Сульфус всё-таки догоняет подозрительного незнакомца, что уже начал задыхаться. Загоняет его в подворотню неподалёку от Паучьего рынка — злачного места, где любит ошиваться всякий сброд. Из них двоих он явно знал мерзкие районы лучше, и оттого заманить в ловушку не составило никакого труда. Бедолага, оценив своё положение, начал испуганно жаться к стене, мотая головой в стороны как безумец. Позади него — тупик, над головой — тоже, так что шансов не оставалось. И этот идиот, если ещё и мог пять минут назад сойти за случайного прохожего и оправдаться, прямо сейчас сам себе рыл могилу этими обезумевшими от страха глазами. Вероятно, он прекрасно знал, кому доставляет коробку и какие слухи ходят. — Дай мне хоть одну причину не закончить твоё жалкое существование прямо сейчас, — с ледяной ненавистью в голосе шипит. Неторопливо, словно хищник на охоте, приближается ближе. — Я всего лишь посыльный! Я здесь ни при чём! — голос дьявола срывается на писк, что лишь сильнее бесит. Визжащий как свинья перед убоем дьявол — жалкое зрелище. Сульфус склоняет голову набок, скрупулёзно рассматривая незнакомца и приходя к выводу, что раньше они не встречались. Худощавый рыжеволосый парень с глазами оленёнка, едва ли, вероятно, достигший восемнадцати-двадцати вспышек, если судить по размерам рогов и крыльев. Всё в нём выглядело слишком ненатурально для роли палача или приспешника Азазеля. Пешка, не более. Даже беса он вряд ли способен напугать, слишком уж смазливо-жертвенное личико. Но вот втереться в доверие к ребёнку — вполне. — Но я тебе почему-то не верю, — угрожающе выплёвывает, хватая паренька за шею и поднимая так, чтобы он находился на уровне глаз. Сжимает с силой, перекрывает доступ к кислороду и передавливая трахею. Через некоторое время его глаза выпучиваются, лицо краснеет, а руки инстинктивно тянутся к шее, чтобы сбросить с себя «оковы». Сульфус ослабляет хватку, позволяя ему говорить, но тот упрямо, словно мантру, щебечет лишь одно-единственное: — Я ничего не знаю, клянусь! Я посыльный! Посыльный! — Ложь. Он ударяет его головой о кирпичную стену так, что череп трещит, а кровь начинает заливать пространство. Пользуясь его дезориентацией, активирует способность мысленных крыльев и проникает в сознание, сразу пробираясь к нужным воспоминаниям. Видит его глазами Тео, что на самом деле не доверился незнакомцу, а яростно сопротивлялся, пока его куда-то тащили. Видит злорадствующее лицо старого ублюдка, чьи мерзкие, иссохшие губы растянулись в кровожадной, садисткой улыбке при виде плачущего мальчика. Видит, как Азазель отрывает ему крылья, пока это слащавое рыжеволосое подобие дьявола крепко удерживает ребёнка. Сульфус пробирается дальше, стараясь не концентрироваться на происходящем, а рассмотреть окружающую обстановку. Заметить детали, что могут проложить путь. Хотя бы разглядеть, что находится за окном. Но всё выглядит мутным, нечётким, расплывающимся. Света в том помещении практически не было, и, судя по тому, что других воспоминаний об этом доме нет, можно судить, что истекающий кровью парень тоже находился там впервые. И всё-таки прежде чем покинуть его сознание, он замечает не слишком отчётливый женский силуэт, притаившийся в углу. Разодетая в дорогие ткани, эта фигура была, кажется, единственной, кто не разделял всеобщего восторга от происходящего. Её взгляд — болезненно-испуганный, полный непролитых слёз. Сульфус возвращается в реальность резко, заставляя свою жертву застонать от неприятных ощущений. Путешествие по чужим мозгам — дело ювелирное, это понял ещё по опыту соседки Раф, но их благополучие мало заботило. — Кто эта женщина? — Я не знаю. Сульфус вздохнул. — Ты начинаешь меня утомлять. Пора выучить новые фразы. Сказав это, он тянется к заднему карману джинс, выуживая складной нож. Удерживая парня левой рукой за шею, правой разрезает его футболку и втыкает лезвие глубоко в плоть. Ощущения эти всегда завораживающие. Будто режешь только что испечённый пирог, ещё горячий, свежий, и гадаешь, что же там за начинка. Под аккомпанемент стонов и криков делает продольный разрез, после чего бросает сомнительное орудие на землю и рукой залезает в брюшную полость. Садистки медленно, смакуя чужую агонию, наматывает кишки на кулак, словно верёвку, и резко дёргает на себя. Паренёк визжит, опуская голову и видя свои болтающиеся внутренности. — Отвечай на мои вопросы, если не хочешь узнать, на что ещё способна моя фантазия, — с леденящим спокойствием произнёс Сульфус. — Это… Это его… жена. — Я знаю, как выглядит его жена. Это такая же древняя старуха, как и он сам. Повторяю: кто это? В детстве нечасто приходилось видеть его супругу — Алессу, — но всё же какое-то представление имелось. Азазель практически не выводил её из дома, сильно стыдясь и презирая за то, что та так и не подарила ему наследников. Эта женщина была его соулмейтом, венчанная с ним по всем обычаям герцогских семей, но так и не дождалась должного уважения. Поэтому, в принципе, никто и не удивился, когда бездетный ублюдок вызвался сначала стать наставником Велиару, а после — примерить на себя роль заботливого дедушки самому Сульфусу. Все считали это объяснимым компенсаторным желанием растратить свой отцовский потенциал хоть на ком-то. Дьявол затрясся, давясь кровью и слезами. — Его новая… новая жена. Его шлюха. Наложница. Я не знаю, сукин ты сын! Её никто толком никогда не видел. Она не выходит из дома. Всегда… — он закашлялся, — всегда стоит в тени. Она сопровождает его, но никогда не выходит на свет. Видеть её запрещено. — Адрес. Паренёк замотал головой как безумец, смотря с мольбой. — Он убьёт меня. Сульфус усмехнулся. — Я убью тебя быстрее, если не скажешь. Но сначала заставлю сожрать это, — дружелюбно-задорным тоном произнёс, маяча перед глазами его кишками. Приспешник Азазеля, сравнив свои варианты, назвал необходимое. Всё-таки инстинкт самосохранения работает даже у самого ничтожного существа. Это было неподалёку. Шумное место, по соседству с несколькими барами и борделями. Разумное решение — затеряться среди пьяного и отмороженного сброда. Никто тебя не заметит, не услышит и не вспомнит. Сам когда-то прятался ведь именно в таких местах. — Отпусти меня. Умоляю. Я сказал всё, что знаю. Щадить его нельзя было по многим причинам, начиная от причастности к страданиям Тео и заканчивая тем, что знал о том, что Сульфус обрёл дар мысленных крыльев. Своему хозяину продаст эту информацию непременно, понадеявшись выторговать свою никчёмную жизнь. Азазель растил его с пелёнок и поймёт, что новые способности — признак обретения метки. Это большой шаг в сторону Раф. Ни за что подобного не допустит, ведь её жизнь и безопасность — первоначальный приоритет. — Нет. Внутри не было совершенно никаких сомнений, только жгучее желание удовлетворить собственную кровожадность. Смакуя страх и осознание неизбежной участи в глазах своей жертвы, он лишь позволил себе мимолётную улыбку, а после, не теряя времени даром, ногой пнул дьявола по коленям, вынуждая пасть на землю. Парень, пребывающий в некоем шоковом состоянии, судорожно цеплялся за свои органы и пытался засунуть их обратно, попутно ползя в сторону улицы. Воодушевляющее зрелище. Сульфус активировал пламенные крылья, посылая ему в спину огненный шар. Послышался очередной омерзительный вскрик, и в носу засвербило от смрада чужой поджаренной плоти. Преимущество магического пламени заключалось в том, что оно не погаснет, пока того не захочет его хозяин. Регенерация бессмертного тоже не позволила бы этому шоу быстро закончиться, постоянно исцеляя тело и превращая всё происходящее в нескончаемую пытку. Даже забавно. Не имей он сейчас никаких иных дел, придумал бы как дотащить это скулящее ничтожное существо до дома, приковал к калитке и любовался бы вечность. Этот подонок даже не попытался дать ему отпор, лишь с самого начала взывал к милосердию. Не способен на ни что, кроме как пресмыкаться перед сильными и потрошить невинных детишек. И потому совершенно не заслуживал быстрой смерти. Но Вселенная, по всей видимости, была к нему благосклонна, учитывая особую занятость его палача. Разочарованно выдохнув, Сульфус щёлкнул пальцами, прогоняя пламя. Догнал за два быстрых шага и, схватив за крылья, мгновенно их выдрал, окропляя брызгами крови стены и иссохшую землю. Дьявол не успел даже вскрикнуть. Брезгливо отбросив от себя тело, вытер ладони о рубашку и направился в сторону нужного адреса. Прохожие провожали недоумёнными взглядами, но тотчас забывали и шли дальше: жители города в принципе не очень-то удивлялись подобным зрелищам, а те, кто забредает в такие районы — и подавно. Трупы выносили отсюда довольно часто. Конечно, он понимал, что вероятность нахождения Азазеля там ничтожна мала. Но всё же надеялся обыскать дом и, возможно, найти хоть какую-нибудь зацепку. Что-то, что поможет Селене изготовить поисковое зелье гораздо быстрее. Мысли не покидала загадочная девушка, стоящая в тени. Кто она, из какой семьи? Вряд ли суккуб или безродная сиротка, выкупленная из борделя — таким окружением старый мудак всегда брезговал. Узнав хотя бы имя, есть шансы выйти на её родственников, задать им вопросы и сузить круг общего поиска. Добравшись до указанного местоположения, он застыл в паре метров. Скрестил руки на груди и окинул окрестности безразличным взглядом. Раскинувшийся пейзаж отчего-то нисколько не удивил. Ну конечно. Иначе и быть не могло. Дом уже догорал.

***

Раф потёрла припухшие от усталости веки, попутно пытаясь справиться с тупой ноющей болью где-то внутри. Это стало уже настолько привычным состоянием, что, кажется, окончательно успела забыть, что значит искренне улыбаться и радоваться чему-то. Последние три недели — сплошное сплетение ненависти, разочарований и агонии. Оставалось лишь слабо надеяться, что однажды судьба попросту устанет издеваться над ней и наконец подарит хотя бы краткую передышку. Именно этому они учат смертных. Полная чушь. Руки в хорошо знакомом, повседневном ритуале сами потянулись к прикроватной тумбочке, вытаскивая оттуда новый бинт. Ещё пару месяцев назад делать себе перевязки было мучительно неудобно, а сейчас не занимало больше минуты. Хоть где-то произошёл прогресс. Перебинтовав запястье потуже, дабы немного лишить чувствительности и заглушить непрекращающийся вой метки, она неуклюже поднялась с кровати. Бросила быстрый взгляд на разбросанные фотографии и дневники, и, стараясь абстрагироваться, поспешно спрятала всё в тайник. Не хотелось, чтобы Ури случайно наткнулась. Едва ли, конечно, соседка стала бы искать что-то в её половине комнаты, учитывая затянувшуюся ссору, но рисковать всё равно не собиралась. Так спокойнее. Стрелка на часах неумолимо приближалась к цифре «семь». Совсем скоро начнётся ужин и ей лучше не опаздывать, дабы оградить себя от лишних вопросов и внимания. Большинство студентов опаздывали на пятнадцать-двадцать минут, собираясь своими компаниями и не спеша бредя в сторону столовой под задушевные беседы. Этой погрешности во времени хватало, чтобы быстро перекусить и ретироваться как можно скорее. С некоторых пор предпочитала существовать именно по такой тактике. Намного спокойнее. Есть не хотелось, но сегодня уже пропустила завтрак и обед. Явиться сейчас — дело принципа, дабы не дать сделать из себя жертву всеобщей травли окончательно. Нельзя показывать свой страх и превращаться в изгоя. Растопчут слишком быстро. «Ты сможешь это сделать. Пойдёшь туда, улыбнёшься девочкам, помаячишь перед глазами у тех, кто пришёл вовремя, и совершенно спокойно уйдёшь. Всё просто», — как мантру повторяет себе, пытаясь совладать с тревожностью. Роль «зверушки» генерала не шла на пользу. Между студентами расцветало всё больше ненависти, межрасовых распрей, и доходило порой до того, что некоторым становилось плевать на кого нападать: границы «чужих» и «своих» постепенно стирались. Если ты не поддерживал сговор — становился врагом. Терпимость и толерантность более не приветствовались. Ещё вчерашних соседей и простых соперников стравили довольно изящно, положив конец многовековым усилиям. И ей, привилегированной вниманием Кэссиди и спасённой от участи сражаться на турнире, доставалось вдвойне. Физически, конечно, не трогали — печальный опыт Джоэль в начале года школой не забыт. Да и словесно практически не задирали, побаиваясь, что пожалуется генералу. Но из общества медленно, но верно прогоняли, не давая забыть основного: им она не ровня. Чужая. Питомец, подобранный Высшими и взятый на поводок фаворитизма руководством. Даже те, кто ранее был терпим, теперь не здоровались и провожали недовольными взглядами. Джонатан по своим, вполне объяснимым причинам, тоже стал осторожнее и холоднее, но, стоит отдать должное, об её неприличных связях с учителем болтать не стал. В окружении оставались лишь Дольче и Мики, но каждая, как и прежде, были заняты своими жизнями. Раф научилась с этим мириться. Стало как-то плевать, что думают остальные. Их злые языки не шли ни в какое сравнение с тем, что с ней делала Кэссиди. Наспех отогнав мрачные мысли, она поёжилась, осознавая, что не хочет об этом вспоминать. Только не сейчас. И так ведь почти убеждена, что начинает сходить с ума. Ведь, проснувшись три дня назад с первыми лучами солнца в доме земного алхимика, оказавшимся её биологическим отцом, долго не могла понять свои ощущения. Гадала, как вообще попала в такую унизительную ситуацию; распростёртая на пыльном грязном полу по крупицам собирала свою гордость. Осознавала, что не могла так просто взять и уснуть здесь как бездомная собака — значит, вероятно, потеряла сознание. И из-за чего? Душевной слабости? Правы были остальные, говоря, что мелкую смертную из неё не вытравить. Но более всего поражало не это — чувство, что была здесь отнюдь не одна. Не могла от него скрыться и прогнать, явственно ощущая призрачные заботливые объятья и запах табака, смешанного с хвоей, коими пропиталась каждая крупица пространства. Помнила ласковую улыбку Сульфуса, убаюкивающий холод его рук и защищённость, кою дарил до самого рассвета. Сдалась ведь тогда ему в том странном видении, захотев остаться в этом мгновении навечно. Жалкая. Какая же она, всё-таки, жалкая. До сих пор искала его везде, довольствуясь безумными фантазиями. Это открытие, вероятно, его очень бы повеселило. Она ненавидела себя за извращённую привязанность, от которой не могла избавиться. Бинтовала запястье так крепко, что кисть синела, но легче не становилось. Поэтому предпочитала забываться, отвлекаться. После уроков и нескончаемых поручений всю ночь, не смыкая глаз, проводила за дневниками отца и фотографиями генеалогического древа. Не позволяла себе спать, боясь вновь оказаться в своём самом желанном кошмаре. Физическое истощение на третье сутки наконец дало о себе знать, вытеснив все лишние мысли. Даже отражение в зеркале, громогласно вопящее о том, что теперь больше похожа на труп, не отпугивало. Лучше так, чем умирать каждую ночь в выдуманных объятьях того, кто выбросил тебя из своей жизни, как ненужный мусор. Крепко вцепившись в поднос и наспех набросав какой-то еды, Раф мимолётно прошмыгнула к привычному столику. Ури и Дольче, что-то вяло обсуждающие между собой, кивком поприветствовали. Воцарившееся далее молчание удивления не вызвало. Ури покинула их первой, посетовав на какие-то неотложные дела с Дженнифер. Оставшиеся наедине девушки пытались поддерживать видимость беседы, говоря о таких мелочах, как уроки и планы на летние каникулы. Раф видела, что с подругой что-то не так. Но собственных проблем и переживаний было так много, что лезть в чужие не оставалось никаких сил. Да и Дольче не спешила чем-либо делиться. Это нежелание разделяла, понимала целиком и полностью. Сама ведь не пускает девочек в свою жизнь, так какое имеет право требовать от них что-то? Мики появилась лишь минут через десять, вбежав в столовую с горящими от какого-то нетерпения глазами и раскрасневшимися щеками. Плюхнулась на свободный стул и по-дружески присвоила себе стакан с соком, опустошая его за два больших глотка. — Прошу меня извинить. Все убытки возмещу, — с придыханием произнесла, рукавом вытирая рот. Раф улыбнулась, качая головой. И протянула бутылку воды, осматривая запыхавшуюся девушку с ног до головы. — Прошла отбор? Сегодня был предварительный этап соревнований, что проходили строго раз в шестнадцать месяцев по людскому календарю. Лучшие спортсмены демонстрировали стойкость и силу своих крыльев, чтобы получить шанс показать своё мастерство всему Энджи-Тауну. Мики, естественно, упустить это событие не могла, ведь на кону — не только звание, но и официальное недельное освобождение от уроков и путёвка домой. По семье она сильно тосковала и хваталась за возможность вернуться, дабы провести с ними время. — Что? — непонимающе протянула, а после, сообразив, нахмурилась. — А, нет. Его отменили. Точнее, перенесли на пару дней, пока обстановка не устаканится. Я была с Кэтрин. Убеждала, что бросать музыкальную школу ради гулянок — плохая идея. Раф кивнула, принимая объяснения. Смысл услышанного в полной мере дошёл не сразу. — А что случилось? Мики и Дольче недоумённо переглянулись. — Ты не в курсе? Я думала, ты первая узнала, учитывая… — она замялась, подбирая слова. — Ну, что часто берёшь дополнительные уроки. Раф нахмурилась, всё ещё не понимая, о чём идет речь. На этот раз голос подала Дольче: — Профессор Теренс тяжело ранен. Утром его нашли в его кабинете без сознания. Никто не знает, что с ним. Даже целители, — на последних словах её голос слегка дрогнул, выражая глубокое сочувствие. Самая чувствительная из ангелов — такой всегда была и остаётся. Весь воздух разом покинул лёгкие. Известие оказалось невероятно неожиданным. Действительно ничего не знала, ведь практически не выходила из комнаты. Генерал Кэссиди ещё вчера официально освободила её от уроков на весь день ради собственных поручений. Проведя с ней полдня и выполнив всё, она тут же направилась к себе, не услышав по пути ни единой сплетни. — Но… как? Девочки синхронно пожали плечами. Мики вздохнула и опустила глаза, принявшись нервно покусывать нижнюю губу. По её поведению становилось ясно, что догадки имелись, но озвучить их почему-то не решалась, хотя и сгорала от нетерпения. Браслет на руке Дольче вдруг резко завибрировал. — Мне нужно идти. Нельзя оставлять Лили наедине с Кабале. Это плохо закончится. Понимающе кивнув и попрощавшись, они проводили подругу долгим взглядом. Оставшись наедине, Раф перевела своё внимание на ёрзавшую на стуле Мики. — Ну? Девушка подвинулась ближе и заговорщическим шёпотом пробормотала: — Мы ведь обе знаем, кто в этом замешан, не так ли? Потребовалось несколько секунд, чтобы помутнённый от усталости мозг смог сообразить. Она покачала головой, отгоняя от себя подозрения. — С чего ты это взяла? Вопрос прозвучал резче, чем планировалось. Спохватившись, тут же мысленно отругала себя за странный, иррациональный импульс его защитить. Сульфус не заслуживал слепого доверия — явно не после всего, что сотворил с ней. И всё же… это происходило неосознанно. Мики, впрочем, сдаваться тоже не планировала. — А кто ещё на это способен? — саркастически фыркнула, нервно постукивая по гладкому глянцу стола своими ноготками. — На профессоре, говорят, живого места нет. Весь обожжённый с головы до пят. И регенерация не работает — проклятый амулет, видать, использовали, чтобы подавить его магию. Если бы целители только знали, что именно с ним сделали, то смогли бы оказать помощь… Скажи мне: многих настолько жестоких, диких и извращённых существ ты знаешь в этой школе? Раф до боли прикусила нижнюю губу. Всё это по-прежнему не укладывалось в голове. — Это не мог быть Сульфус. Он не настолько идиот, чтобы нападать на Теренса в его же кабинете. Подруга одарила её тяжёлым взглядом. Смотрела так, словно перед ней сидит маленькая глупая девочка, не видящая очевидного. — Верить мне или нет — дело твоё. Я лишь хочу помочь, предостеречь. Дать тебе возможность оценивать всё здраво на случай, если… — она вздохнула, осторожно подбирая дальнейшие слова. — Ну, знаешь, если ты вновь решишь ему довериться. Будь осторожна, хорошо? Сульфус — не просто дьявол. Он настоящий психопат. И после того, что он сделал с Мигелем, я уже правда ничему не удивляюсь. Его не останавливают никакие границы и условности. Благоразумно решив не реагировать на заботливые предостережения, дабы не разводить лишних дискуссий на тему того, что совершенно точно невозможно, Раф вымученно улыбнулась. Улыбка эта, правда, быстро сошла с лица, стоило лишь услышать последнее. Пульс резко подскочил. Странная дрожь проскочила по позвоночнику, острыми шипами проникая под кожу. — А что с Мигелем? В глазах Мики мелькнуло секундное сожаление и стыд. По всей видимости, сболтнула лишнего, того, что говорить не собиралась. Но, осознавая, что теперь уже не отвертеться, она глубоко вздохнула и продолжила: — Сульфус напал на Почётного Стража через несколько дней после турнира. Сломал ему руку. Свидетелей нет, поэтому никто толком не знает, что там произошло и как. Дьяволы решили замять это дело, чтобы оградить свою репутацию от ущерба. — И как же об этом узнала ты? — задумчиво протянула, но, увидев на щеках собеседницы расплывающийся румянец, быстро нашла ответ самостоятельно. — Гас. — Он всем со мной делится, — смущённо пробормотала, теребя свою косичку. — И мы иногда сплетничаем, болтаем обо всём, после того, как… — девушка замялась, краснея с каждой секундой всё больше. Фальшиво прокашлялась, поднеся ко рту кулак; тянула время как могла, дабы придумать подходящее выражение. Неумение лгать — это, пожалуй, худшая черта истинных представителей света. Раф, естественно, всё поняла. С трудом сдерживая ухмылку, решила в лучших ангельских традициях прийти на помощь: — После того, как вы возвращаетесь со своих прогулок? Вы ведь часто… уходите погулять. Мики бросила на неё быстрый взгляд, полный благодарности. — Да, именно. Решив не заострять внимание и закрыть неудобную тему, которую подруга абсолютно точно не хотела развивать, она переключилась на другое. Совсем неудивительно, что об инциденте с Мигелем никто не знал. Для дьявольского войска это действительно пятно на репутации. — А что насчёт Кубрала? Как отреагировал он? Мики пожала плечами. — Не знаю. Гас сказал, что генерал как будто вовсе не обратил на это внимания. Что странно, учитывая его привычную… несдержанность. Гас и остальные опасаются, что это — затишье перед бурей, и Кубрал просто обдумывает, как поступить. Как наказать Сульфуса. Раф пришлось приложить много усилий, чтобы не вздрогнуть и оставаться внешне невозмутимой. Страх за него медленно, но верно парализовал. Мики словно смогла считать её эмоции и, поняв, что всё-таки сказала лишнего, поджала губы. — Прости. Этого я не хотела говорить. Она смазано кивнула, погружаясь в свои мысли. Рассматривала ситуацию с разных граней, пытаясь понять его мотивацию. Что мог не поделить с Мигелем? Осознание нахлынуло словно ушат ледяной воды, что опрокинули на голову. Кабале. Перед глазами пронеслись отрывки того, как Сульфус ободряюще ей улыбался перед поединком; как Мигель, исполняя указ генерала, тряс, будто тряпичную куклу, запуганную дьяволицу и угрожал непристойными вещами. До чего иронично. Сульфус сломал ему именно то, что тот так неосмотрительно распускал. Ревность медленно, но верно, точно неконтролируемый лесной пожар, разгоралась внутри, выжигая всё до основания. Сочувствие к девушке испарялось под натиском такой тривиальной, но очевидной истины: Кабале ему очень дорога. Ради неё, Раф, он бы никогда не сделал ничего подобного. Она — лишь игрушка, с которой наигрались и выбросили, чтобы, по всей видимости, вернуться в объятья другой. Той, что подходила ему гораздо больше по всем законам и логике. Представлять их вместе мучительно больно, но и избавиться от этих картинок не в силах. — Спасибо, что рассказала, — всё, что смогла выдавить из себя приглушённым, полным ледяной ярости голосом. Захлёбываясь в ненависти и обиде, даже не заметила, как метка на запястье озарилась тусклым тёмно-синим свечением. Физическая агония не шла ни в какое сравнение с душевной. На свежих бинтах показались капельки крови. Мики понимающе кивнула, смотря с некой тревогой и осторожно накрывая её ладонь своею. — Не знаю, зачем и почему он решил напасть на профессора чужой стороны именно сейчас, но… Раф ухмыльнулась, прогоняя непрошенные слёзы. — Я знаю. Подсознание — удивительная вещь. Переломив в себе эту неосознанную, мазохистскую тягу пытаться найти ему оправдание, она вспомнила и кое-что ещё. «Я, блядь, вырву ему крылья», — угроза, произнесённая им не так давно, больше не казалась пустым звуком, обронённым в порыве эмоций. Теперь вырисовывалась вполне очевидная цепочка, которую ещё пять минут назад напрочь игнорировала. Сульфус часто повторял, что не любит делиться своими «вещами». И разве мог проигнорировать то, что одна из них выскальзывает из его рук, отдавая предпочтение кому-то ещё? Своими глазами ведь видел её растрёпанную, с размазавшейся помадой и на грани истерики; слышал гнусную ложь — на удивление слетающую с губ довольно просто, — что отдалась другому парню. Его раздутое эго явно не смогло с этим справиться. На смену боли пришла испепеляющая злость. Всякому терпению однажды приходит конец. Сжав кулаки так крепко, что ногти вонзились в мягкую плоть, оставляя чёткие отметины в виде полумесяцев, она резко поднялась со своего места. — Извини, мне нужно идти. Мики ничего не ответила, одаряя очередным обеспокоенным взглядом. Поняла всё без разъяснений и, пусть не одобряла, вмешиваться тоже не спешила. Одна из лучших её черт — умение вовремя отойти в сторону. — Не наделай глупостей, — прошептала вслед.

***

Раф ворвалась в его комнату подобно урагану. Не стучась и не дожидаясь приглашений. Злость бурлила в ней, разливаясь по венам самым тягучим ядом, дурманила рассудок, выманивая наружу всё самое тёмное и потаённое. В этот момент стало совершенно плевать на условности — начиная от норм морали и приличий, и заканчивая тем фактом, что он может быть даже не один. Плевать. Едва ли существует ещё хоть что-то, что способно её удивить. Хотела лишь одного. Задать простой вопрос, смотря прямо в глаза и наконец понять, почему он всё ещё считает, что имеет право влезать в чужие дела. На мгновение стальная решительность едва её не покинула, заставив замереть на пороге. Глаза постепенно привыкали к темноте. Благодаря большому окну в центре, скудно отблёскивающему огни ночного города, можно было различить знакомые силуэты мебели, но на большее рассчитывать не приходилось. Помещение ощущалось мрачным, холодным, словно сами стены успели впитать прогорклое одиночество и ненависть, коими был полон один из хозяев. Действительно дьявольская обитель. Здесь казалось так тихо и пусто, что это навевало вполне закономерно логичные мысли об отсутствии другой живой души. Именно в это поверил бы любой нежданный гость, немедля покинув комнату. Но только не она. Раф чувствовала его; что-то там — под самой кожей — отзывалось, пробуждалось, не позволяя сделать ни шагу назад. Сердце бешено стучало, разгоняя по телу адреналин, смешанный с каким-то почти извращённым предвкушением. Он здесь. И пусть не видит и не слышит его, но чувствует, знает это. Никогда не перепутает. — Потерялась, дорогуша? — бархатный голос, пропитанный ехидством, разрезает тишину. Раф непроизвольно вздрагивает и, поддаваясь инстинктам, поворачивает голову в сторону звука. Вытирает вспотевшие вмиг ладони о край шортов и делает осторожный шаг вперёд. Замечает его в самом углу, вальяжно развалившемся на диване. Руки его раскинуты в стороны, голова откинута на спинку, а глаза закрыты. Поза чересчур блаженная, расслабленная, особенно для того, на чью территорию только что бесцеремонно вторглись. Он даже не удосужился приподняться или повернуться, чтобы посмотреть на нее. — Я пришла поговорить, — твёрдо отвечает, надеясь никак не выдать своей нервозности, что с каждой секундой всё больше засасывала в свой крепкий кокон. — Ты… — Сегодня не лучшее время для разговоров, — с ноткой раздражения перебивает и лениво вскидывает руку, щелкая пальцами. Дверь за её спиной резко распахивается, недвусмысленно намекая, что надо уйти. — У меня был плохой день, и я плохо себя контролирую. Поиграем в другой раз. Очередная волна гнева накатывает подобно снежной лавине. Выпроваживает её, серьёзно? Сначала лезет в её жизнь, решает всё за двоих, поступая только так, как самому хочется, а после, посмеиваясь, вышвыривает за дверь как бродячего котёнка? Нет уж, не позволит отодвигать себя в сторону. Не станет молча терпеть все его безумные выходки. Раф скривилась, качая головой. Захлопнула дверь с такой силой, что стены содрогнулись, и быстро преодолела разделяющее их пространство. — Нет, ты поговоришь со мной, — яростно прошипела. — Ты начнешь считаться со мной, иначе я запру тебя здесь и подожгу эту чёртову комнату! Сульфус молчит несколько мгновений, из-за чего ей становится почти страшно. Что, если перегнула палку и сейчас всё это закончится плохо для неё самой? Он сильнее её в сотни раз только в физическом плане, не говоря уже о магическом потенциале. И уж точно знает миллионы способов сделать больно. Когда её нервная система уже была готова разлететься на сотню осколков от перенапряжения, он всё-таки выдал ответную реакцию. Приглушённо рассмеялся, медленно меняя положение и смотря прямо в глаза. Взгляд его — выжидающий, колючий, полный ехидства, смешанного с… каким-то восхищением? Сферы! Что вообще происходит в его голове? Или она начинает сходить с ума и теперь мерещится всякая ересь? Раф неожиданно смущается, разрывая зрительный контакт. Опускает глаза, принимаясь его рассматривать, но тотчас об этом порыве жалеет, осознавая, что он полуобнажён. Из одежды на нём были только джинсы. Изорванная, покрытая чем-то липким и уже успевшим присохнуть рубашка валяется у неё под ногами. Почти уверена, что это игра подсознания и внутренних страхов, но ей кажется, что там кровь. Много крови. Убедиться в том, конечно же, не может, ибо в комнате всё ещё слишком темно, но обоняние улавливает резкий запах железа. К горлу подкатывает тошнотворный ком, а сердце замирает. Вновь становится очень страшно, только уже не за себя. Так неправильно, глупо, иррационально, но не может теперь отделаться от мыслей, что он ранен и страдает. Все прежние чувства, дербанящие душу ненавистью и осуждением, отходят на задний план. Сейчас кажется важным только одно. Паника подступает стремительно, прошибая всё нутро каким-то непонятным импульсом. Становится так больно, что она едва может дышать. Никогда доселе и представить не могла, что кто-то или что-то может навредить ему. Никогда не переживала по-настоящему, а теперь же, поймав себя на этом, не может больше думать о чем-то ином. Страх за него ломал, душил, калечил. Раф могла справиться с его ненавистью, безразличием, предательством, но только не с мыслью, что потеряет. Готова смириться с чем угодно, но только не с его смертью. Это признание — предательство самой себя, но сейчас абсолютно плевать. Она вновь поднимает глаза, принимаясь скрупулёзно изучать его. Вглядывается, не пропуская ни миллиметра, ищет намёк на ранение. И, спустя, кажется, целую вечность облегчённо выдыхает, понимая, что эта кровь ему не принадлежит. Замечает капельки воды, едва заметно стекающие по торсу. Следит за ними, обводя взглядом каждый мускул, кубик на прессе и шрам, пока те, закончив свой путь, не впитываются в ткань джинсов. Осознаёт, что он только что вышел из душа и злится на себя, что пришла так не вовремя, не дав ему возможности даже одеться. А если бы ворвалась на пять минут раньше? Сферы… Не зря ведь с детства учат, что надо стучаться и дожидаться разрешения! Но, как ни странно, ни о чём не жалеет. Словно заворожённая не может пошевелиться и отдёрнуть себя, отвернуться. Жадно наблюдает, пытаясь выцарапать себе это изображение на сетчатке. Ведь его тело, обрамлённое лунным свечением, кажется самым потрясающим зрелищем на свете. Настолько, что в горле пересыхает. Раф очень хочет, чтобы её кто-нибудь ущипнул или — ещё лучше — дал звонкую затрещину, дабы пришла в себя. Но одновременно с тем страстно желает остаться в этом мгновении навечно, подойти ближе, коснуться его, ощутить обжигающий холод и целовать, пока весь этот мир не превратится в пепел. «Идиотка. Бесхребетная мазохистка и идиотка!» — незамедлительно шепчет внутренний голос. Не согласиться с ним нельзя. — Вселенная явно с нами не ошиблась, мой кровожадный ангел. Создала тебя под стать мне, — его мягкий, слегка насмешливый голос эхом отдаётся в голове, напоминая о той наивной угрозе, что выдала недавно. — Так что ты хотела? Я весь во внимании. Она отшатывается, несколько раз моргая, дабы прогнать наваждение. Встречается с ним взглядами и понимает, что Сульфус обо всём догадался. Видел её реакцию на него. Эта довольная, торжествующая ухмылка определенно станет её ночным кошмаром. Раф пытается сосредоточиться, изо всех сил выискивая в памяти причину, по которой пришла сюда, но подсознание, словно издеваясь, уводит все мысли в иную сторону… Пока, наконец, не решает её пощадить, ведь в голове вдруг что-то щёлкает. Облизав пересохшие губы, она вздёргивает подбородок и грозно спрашивает: — Что ты сделал с Теренсом? Сульфус по-кошачьи прищуривается, склонив голову набок. Обдумывает что-то прежде, чем безразлично пожать плечами и вновь откинуться на спинку. — А что с ним? Она гневно выдохнула, скрещивая руки на груди. — Перестань притворяться. Он в больничном крыле и тяжело ранен. Дьявол молчит, тем самым всё больше действуя на нервы. Рассматривает потолок с таким интересом, словно там высечена карта сокровищ, и совершенно не реагирует на почти молебную интонацию её голоса. Всем своим видом показывает наплевательское отношение к теме разговора, надеясь, вероятно, тем самым выпроводить её побыстрее. Поразительно, как только умудряется быть такой сволочью? Природный талант. — Так ты пришла порадовать меня хорошими новостями? Благодарю. Я в восторге. Если хочешь — могу попрыгать и похлопать в ладоши, — издевательски тянет, но, видя, что ответ не устраивает, одаривает недоумённым взглядом. — Или от меня требуется сейчас сочувствие? Хорошо, знай, что я глубоко… опечален. Но уверен, что всё обязательно наладится. В конце концов, все псы иногда болеют. Особенно бешеные. Давно водила его к ветеринару на плановый осмотр? Раф стиснула челюсти так крепко, что послышался скрип. Терпение медленно, но верно иссякало. Хотелось схватить его и встряхнуть хорошенько, заставить сказать правду, но понимала, что это невозможно, учитывая значительную разницу в их габаритах. Прискорбно. — Сульфус, Сферы, это не шутки! Просто скажи мне, что ты с ним сделал, чтобы целители могли помочь. Никто не понимает, что с ним. Благополучие Теренса её, конечно, мало волновало после всего произошедшего, но родители всегда учили её быть хорошим ангелом. Образцово-показательным. Так что, найдя ответы, сможет, вероятно, хоть немного приблизиться к идеалу, которого никогда не могла достичь. Работники больничного крыла и руководство школы выразят свою признательность, и — если повезёт — даже доверят её крыльям его исцеление. А уж потом… Потом, когда придёт время и будет продуман план, разберётся с Теренсом самостоятельно. Заставит ответить на все свои вопросы и отомстит так, как посчитает нужным. Нерадивый соулмейт влез уж слишком некстати. Это только её дело. Он устало посмотрел на неё и хмыкнул. — Поверь мне, если бы это был я, вы бы собирали его по кусочкам, — размеренно произнёс. — Поэтому не приписывай мне чужие заслуги. Я в этой истории — святая невинность. Чист, как помыслы ангельские. Раф ощутила, как на лбу вздулась венка. Эти идиотские шутки уже порядком успели поднадоесть. И все же… было во всём этом нечто странное. Слова его не отдавали фальшью. Сульфус в принципе не склонен лгать о подобном, всегда брал ответственность за каждый свой отвратный поступок. Иногда казалось, что даже гордился. Не боялся косых взглядов соплеменников, вырывая другому дьяволу язык; не прятался, ломая руки Мигелю. С чего бы начинать юлить сейчас? — Хочешь сказать, это совпадение? Два дня назад ты сказал мне, что вырвешь ему крылья, а сейчас — как неожиданно! — Теренс в больничном крыле. Подозрительно, не находишь? Он закатил глаза, шумно выдохнув. Кажется, начал уставать, ведь всё веселье на его лице вмиг испарилось. Поднявшись со своего места, поравнялся с ней и строго процедил: — Ты права, я держу своё слово. И навредить ему действительно собирался. Мой «подарок» дожидается в его спальне. Но, к моему большому сожалению, мудила не успел мой презент распаковать, иначе, как я и сказал, вы бы собирали его по всей школе, словно блядское конфетти. Поищи виновника где-то ещё. У твоего патлатого поклонника, видимо, много доброжелателей. Раф сглотнула образовавшийся в горле ком, изо всех сил подавляя собственную тревожность. По крайней мере, внешние признаки. Его злобный, полный садизма и кровожадности тон не на шутку напугал. Смотрела на него с шоком, недоверием, боясь даже представлять всё то, что он сейчас сказал. То, что на самом деле уготовил Теренсу, было чересчур. На уроках истории как-то рассказывали об особо опасных и жестоких дьявольских артефактах, что были запрещены сразу после восстановления равновесия и прекращения войны. Те, к кому их применяли, в прямом смысле разрывались на сотню крупиц, оставляя после себя лишь кровавый пепел. Отвратительная смерть. Родственники даже не могли их оплакать. Самое извращённое во всём этом — индивидуальная привязка «жертвы» к амулету. Любой другой, коснувшийся его, не пострадает, но стоит отмеченному бессмертному попасть в зону обнаружения — и оно рванёт. То, что эта вещь оказалась у Сульфуса, нисколько не удивляло. Но то, что он действительно решил её применить, тем более в школе, наводило на крайне неприятные мысли. Если бы с Теренсом не случилось иное несчастье и он успел активировать проклятый механизм… такого происшествия Высшие бы не стерпели. Начали разбирательства. — Но зачем? — непонимающе протянула. — Для чего тебе так рисковать? Рано или поздно, несмотря на всю осторожность, ищейки Сфер смогли бы напасть на след виновника. И это означало, что либо он идиот с интеллектом инфузории, либо… Раф ощутила странную, пронизывающую боль где-то в районе рёбер. Премерзкое предчувствие желчью разлилось по нутру. Либо перед ней сейчас стоял самоубийца, которому нечего терять и которого совершенно не волновало собственное будущее. Эти деструктивные, полные животного страха мысли постаралась отогнать, запрятать поглубже. Рефлексия сейчас уж точно не к месту. Взгляд его неожиданно смягчился, стал ласковым, тёплым. Сульфус медленно, наблюдая за её реакцией, поднял руку и коснулся её щеки. Невесомо провёл костяшками пальцев по коже, наслаждаясь контактом. — Потому что он взял то, что ему не принадлежит, — угрожающе прошипел. — Потому что взял то, что ты не хотела давать. Она испуганно вздрогнула, открыв было рот, чтобы возразить, но ей не позволили. — Думаешь, я настолько идиот, чтобы поверить в ту хуйню, что ты мне сказала? Да, признаюсь, сначала на мгновение я повёлся. Отдать тебе должное, мастерски умеешь подбирать слова так, чтобы выпотрошить всю душу, — с издевательским восхищением проговорил, большим пальцем скользнув по её губам. — Потрясающий ход, мой жестокий ангел. Но, проанализировав всё позже, я увидел некоторые несостыковки. Мы ведь знаем друг друга достаточно хорошо, не так ли? Я знаю, как ты злишься, как боишься и ненавидишь. Знаю, как умеешь желать, — прошептал на ушко, опалив кожу своим дыханием. — То паническое состояние, страх, омерзение, активирующее нашу метку, и близко не стояло с той лёгкой нервозностью, в которой ты пыталась меня убедить. Ты нуждалась в защите, потому что ощутила угрозу, потому что с тобой сделали то, чего ты на самом деле не желала. Твое тело отреагировало быстрее разума, воззвав ко мне, — на этих словах он слегка сжал запястье её правой руки. — Твой рот может лгать, но душа — нет. А наши души, как хорошо известно, связаны. Раф, борясь с собой, закрыла глаза и покачала головой. То, как опьяняюще действовала его близость, было абсолютно несправедливо и жестоко. Каждое его слово, прикосновение, даже этот чёртов запах — всё сводило с ума, вынуждая проклинать саму себя и целую Вселенную. Хотелось убежать, закрыть уши руками и спрятаться, но тело в очередной раз подводило. Не повиновалось, приклеивая к одному месту. Оставалось лишь слабо надеяться, что однажды это, чем бы оно ни было — извращённой привязанностью, созависимостью или всплеском гормонов — иссякнет самостоятельно. Можно ведь переболеть, выработать какое-то подобие иммунитета? Людские организмы веками совершенствовались, переживая тысячу вспышек неизлечимых болезней, так чем она хуже? Найти бы только способ. — Ты ошибся, — дрожащим голосом протянула, а после, взяв себя в руки, более твёрдо продолжила: — Ты понятия не имеешь, что произошло между мной и Теренсом в тот день. Я хотела этого. Сульфус хмыкнул, одаривая долгим, изучающим взглядом сверху-вниз. На секунду показалось, что эти слова его ранили, но, вовремя вспомнив, что на подобные эмоции он едва ли способен, отогнала от себя глупые подозрения. — Как скажешь, моя маленькая лгунья, — насмешливым тоном произнёс, слегка отстраняясь. — Ну так что, допрос окончен или в планах обвинить меня ещё в каких-нибудь преступлениях? Раф до боли прикусила губу, не смея поднимать глаза. Что-то детское, капризное и до ужаса истеричное в ней требовало не замолкать и продолжить; заставить поверить в то, что давно уже ему не принадлежит и искренне желает другого. Но разумная сторона вовремя встревала, напоминая простую истину: нельзя убедить в том, во что сама не веришь. О том поцелуе с Теренсом в принципе старалась не вспоминать, ощущая себя каждый раз донельзя мерзко. До сего момента была уверена, что дело исключительно в факте использования, попытке сотворить из неё призрачную копию другой девушки. Верила, что та истерика в коридоре произошла лишь из-за оскорбленной гордости, а теперь… Совсем не понимала себя. Неужели, пытаясь отомстить и прогнать мысли о соулмейте, действительно зашла слишком далеко, не замечая реакции собственного тела? Когда профессор тронул её тогда, первой реакцией стало оцепенение, второй — желание забыться, что-то доказать, научиться терпеть прикосновения другого мужчины. Она не дала Теренсу ни единого повода считать, что готова к подобному этапу и лишь смиренно приняла итог, отыгрывая свою роль. Подчинилась, отсчитывая секунды до того, как это закончится. Сферы… Сульфус как всегда оказался прав. Чтоб его. Признавать это, конечно же, не собиралась. — Так ты собрался мстить Теренсу не из-за того, что у нас с ним было? — уточнять, что на самом деле между ними «было», не решилась, боясь быть пойманной на лжи в очередной раз. — Всё дело только в том, что тебе показалось, будто меня принуждают? Сульфус стиснул челюсти и отвернулся, но прежде, чем успел это сделать, она успела разглядеть, как на его лице промелькнула болезненная тень. Понятия не имела, что за мысли сейчас скопились в его голове, но терпеливо ждала. Спустя пару мгновений он твёрдо произнёс: — Я приму всё до тех пор, пока это остаётся твоим выбором. Но если кто-то решит, что имеет право делать с тобой что-то против воли… — он осёкся, поморщившись. — Этого я не прощу. Она хмыкнула, скрещивая руки на груди. Внутри разливалось приятное тепло от этих слов, с которым, как ни старалась, не могла бороться. Между ними всё словно… становилось как раньше. Но как раньше уже не будет. Слишком много ненависти, боли, разочарования. — Поверить не могу, — издевательски-приторным голоском протянула. — Каким милым ты иногда можешь казаться, если захочешь. Сульфус вернул ей ответную улыбку, правда, скорее напоминающую оскал. — Едва ли кто-то согласится с этим утверждением, — со смешком ответил, запустив ладонь в её волосы. — Я собственник, Раф. И скорее предпочёл бы вырвать глаза каждому, кто посмеет посмотреть на тебя, — это сказал рвано, на выдохе, тоном, в котором сквозила чистая ярость. Последовала небольшая пауза, перебиваемая разве что их тихим дыханием. Она не шевелилась, позволяя себе эту маленькую слабость — насладиться его близостью. Осознавала, что потом возненавидит себя за это, проклянёт их обоих, ведь совсем скоро наваждение спадет, и он вновь станет прежним. Скажет сотню омерзительных слов, оттолкнёт, вышвырнет её, сковыривая старые раны. Но это будет потом. Сейчас же хотелось прочувствовать, запомнить, растянуть этот момент на целую вечность. Смотреть ему в глаза было мукой. Ведь когда все эти бесчисленные маски наконец спали, считала там то, во что никогда бы не поверила. То, что потом определённо станет причиной бесконечных бессонных ночей и тысячи не озвученных вопросов. Там была нежность, жажда, тоска и настолько глубокое отчаяние, что сердце сжималось. Он вёл какую-то тяжелую внутреннюю борьбу и, кажется, окончательно проигрывал, открываясь ей. — Но знаю, что больше не имею на то никакого права. Ведь я отпустил тебя. Ты должна жить дальше и строить свою судьбу так, как захочешь, — голосом, полным безысходности, пробормотал. Закрыл глаза и всего на одну секунду прижал к себе, шумно вдыхая, после чего отшатнулся, увеличивая дистанцию. — Ты должна быть свободна. Раф покачала головой в неверии, ощущая, как по щекам стекают слёзы. Сферы, когда только успела расплакаться? — А ты хоть раз спросил меня, хочу ли я этой свободы? В ответ так ничего и не послышалось, поэтому, идя на поводу разбушевавшихся чувств, она сделала шаг вперёд и ударила его по груди. Всё, что так долго подавляла, глотая боль и обиду, вырвалось наружу, прося ответов. — Почему ты так поступаешь? То смешиваешь с грязью, отталкиваешь, то говоришь вещи, от которых я снова начинаю во что-то верить? Зачем ты заставляешь нас проходить через этот ад? Она ударила его ещё несколько раз, и Сульфус никак не среагировал, позволяя излить свои эмоции. Что, впрочем, неудивительно: едва ли когда-нибудь её сил будет достаточно, чтобы причинить хотя бы каплю ответной боли. Лишь смотрит на неё, не выдавая никаких эмоций. Вернул себе, кажется, хвалёный самоконтроль. Блеск. — Я думал, что так будет проще. Пытался оградить от страданий. Верил, что смогу держаться от тебя подальше, заставить ненавидеть, забыть обо всём, чтобы… — он осёкся, замолчал, подбирая слова. Но всё-таки, сдавшись, продолжил: — чтобы потом не было так больно. Но я просчитался. Его ладони накрыли её щеки, ласково стирая дорожку слёз. Он слегка наклонился, и девушка инстинктивно потянулась навстречу, вытягивая шею и вставая на носочки. Хотелось быть ближе, гораздо ближе. Дышать с ним одним воздухом. — Оказывается, я тоже не железный, — с идиотской ухмылкой признался, смотря на её губы голодным взглядом. — Быть вдали о тебя — испытание, с которым не справился. И я устал, Раф. Блядски устал. Закончив говорить, Сульфус не выдержал — за секунду преодолел то мизерное расстояние, что разделяло их лица, и коснулся её губ своими. Поцелуй углубил не сразу, по всей видимости наблюдая за её реакцией и оставляя возможность отступить. Впрочем, воспротивиться она и не думала, покорно соглашаясь, пуская его язык в рот. Отвечала с не меньшей пылкостью, закинув руки ему на шею и придвигаясь всё ближе, надеясь не оставить меж их телами ни миллиметра. Уже почти забыла, насколько хорошо это ощущалось. Правильно. Цельно. Руками блуждала по его оголённой груди, с наслаждением касаясь, гладя и изучая. В очередной раз с удивлением подмечая, насколько холодным он казался. И этот диссонанс, вызываемый контрастностью их температур, лишь ещё больше распалял. — Я так скучал, мой ангел. Чертовски изголодался, — с придыханием произнёс, опускаясь с поцелуями на шею. — Мне нужен твой свет. Твоё тепло. Мне нужна ты, — признания вылетали рвано, теряясь где-то на задворках разума, блекли на фоне его ласк. — Пожалуйста, — это же слово, произнесённое им впервые, всё-таки отпечаталось, стирая остатки всех границ. Раф шумно выдохнула, когда его зубы царапнули нежную кожу где-то на уровне ключиц. До боли прикусила нижнюю губу, подавляя стон. И крепко зажмурилась, боясь открыть глаза и выяснить, что всё это — сон, мираж; жалкое сладострастное наваждение. Впервые за столько недель он был здесь — живой, настоящий, ласковый. В её руках, в её власти. И остальное стало неважно. Где-то на задворках разума её рациональная часть пыталась достучаться, напомнить о двуличности и цинизме; о боли, ревности и тысяче бессонных ночей, что провела в агонии и слезах, но мысли те она сразу прогоняла. Подумать об этом и утонуть в сожалениях сможет и завтра. Сегодня же хочет одного — отключиться, пойти на поводу собственных порочных желаний и вспомнить, какого это — ощущать себя счастливой. Не выть от одиночества, не играть роль податливой жертвы и не терпеть чужих прикосновения просто потому, что так надо. А делать лишь то, что хочется. Кто знает, быть может, он последний, кого она захочет по-настоящему? Вечность — чрезвычайно долгий промежуток. Так почему бы не пожить хотя бы миг? Понятия не имеет, что будет дальше. Возможно, генерал окончательно защёлкнет свой поводок и привяжет на цепь, или — что тоже немаловероятно — её казнят раньше, чем успеет даже закончить школу. А если и выпутается каким-то чудом, безопасность, какое-то подобие стабильности обречённая может выторговать у судьбы только путём заключения выгодного брака. И каждый из этих вариантов хуже остальных. Раф горько усмехается собственным мыслям. Совсем не таким ангелом спустилась полгода назад на Землю. Была другой — глупой, полной надежд и каких-то эфемерных стремлений. Впрочем, истинного света в ней никогда и не было. Иначе не млела бы сейчас от дьявольских ласк, стыдливо приглушая стоны. Пришлось даже прикусить костяшку пальца, когда разгорячённое дыхание опалило обнажённую кожу живота. Его руки крепко удерживали её за бёдра, не давая пошевелиться, пока язык скользил по плоти, оставляя влажные следы и медленно опускаясь всё ниже — к тому самому месту, где всё отчаянно пульсировало. Тело начало казаться чужеродной субстанцией, что давно перестало подчиняться. Напряжение нарастало, разливаясь тягучим теплом и заставляя гореть. — Видишь? Ты победила, мой ангел. Я перед тобой на коленях. Она слегка косится вниз, но расфокусированное зрение цепляется лишь за его самодовольную ухмылку. Это почти вызывает недоумение, учитывая, насколько безысходно и обречённо звучали его слова. Но Сульфус всегда состоял из одних противоречий. Поэтому неудивительно, что и поражение признаёт с улыбкой победителя. Раф ничего не отвечает, поглощённая множеством чувств. Упустила даже момент, когда он вообще оказался на коленях. Инстинктивно сжимает бёдра вместе, надеясь немного прийти в себя, но становится только хуже. Вся её сущность отчаянно требовала разрядки, его прикосновений, его поцелуев. Память так некстати подкинула воспоминания о той ночи, когда близость между ними стала чем-то естественным; когда его пальцы ласкали её, были в ней, принося удовольствие, о котором до тех пор и не подозревала. Сульфус, кажется, подумал о том же, ибо улыбка его стала ещё шире. Одна рука соскользнула с бедра, скользя по ноге вниз и вызывая очередной ворох мурашек. Вновь припал губами к животу, прокладывая дорожку поцелуев, а после, остановившись у края шортиков, слегка прикусил кожу, тут же зализывая языком. Он изводил её. И довольно искусно. Не давил, не требовал, не торопил. Даже не попытался проникнуть под одежду. Терпеливо подводил к краю пропасти, наслаждаясь реакцией. Во всеобщем представлении дьяволы эгоистичны, несдержанны и похотливы, но ему как будто больше нравился процесс прелюдии. Или… попросту нравилось видеть её такой? На грани. Понимая, что происходящее начинает слишком смущать, перенимает инициативу ради кроткой передышки. Раф касается его подбородка и тянет на себя, заставляя подняться. Вовлекает в очередной долгий, глубокий поцелуй, ноготками впиваясь в его плечи. Теряет счёт времени, увлекаясь процессом, покуда не кончается воздух. После чего слегка отстраняется и устанавливает зрительный контакт. Считывает в его взгляде голод, одержимость, едва сдерживаемое желание. Оттенок его глаз потемнел, стал насыщеннее, ярче; взор же, прожигающий её насквозь, то и дело ускользал к губам, от которых с такой неохотой оторвался секунду назад. Ей хотелось бы раствориться в этом мгновении полностью; поверить всем тем фальшивым речам, что лились из него сладким мёдом. Так было бы намного проще. Тогда смогла бы утешить себя завтра, когда наваждение спадёт, и суровая реальность напомнит об её истинной сущности падшего ангела. Оправдалась бы, сказав, что разделила это мгновение с тем, кто её любит, ценит и всецело предан. Но поверить ему после всего произошедшего вновь — значит быть беспросветной дурой. — Это ничего не изменит. Я всё ещё тебя ненавижу. И никогда не прощу. Сульфус натягивает вымученную, фальшивую улыбку. — Знаю. Оправдываться больше не собирается, признаёт и принимает эти слова как факт, терпеливо ожидая её дальнейших действий. Во взгляде мелькает тревога, смешанная с какой-то злостью, но из объятий своих, тем не менее, выпускает, давая понять, что готов отступить. Раф обдумывает всё не больше двух секунд, а после сама тянется к его лицу и приникает к губам. Где‑то на периферии сознания раздаётся щёлкающий звук — щеколда на двери запирается изнутри. Сильные руки подхватывают её под ягодицы и приподнимают, прижимая к себе. Она обхватывает его талию ногами и тихонько посмеивается, пока её куда-то несут. — Едва ли Гас обрадуется, узнав о выселении, — с иронией шепчет между поцелуями. Сульфус бережно опускает её на кровать и нависает сверху. Выгибает бровь, смотря с лукавством и какой-то наигранной строгостью одновременно. — Мне не нравится, что ты вспоминаешь о ком-то ещё, лёжа в моей постели. Грёбаная ангельская добросердечность, — недовольно проворчал и, огладив внешнюю поверхность бедра в отвлекающем манёвре, слегка раздвинул её ноги, поставив колено между ними. — Не волнуйся. Он не пропадёт. Она хмыкает, злорадствуя от ревностных ноток в его голосе, но ничего в ответ съязвить не успевает: её предусмотрительно затыкают очередным поцелуем. Недовольство, впрочем, иссякает моментально, уступая место нечто иному. Тело млеет под его прикосновениями, пробуждается и мгновенно отзывается, прося о большем. Ощущать его на себе, вдыхать его запах, чувствовать близость и знать, что сейчас он принадлежит только ей — самое фантастическое, что доводилось испытывать. Раф крепко зажмуривается, когда его губы опускаются, обводя чувствительное место за ушком, скользят ниже, оставляя множество быстрых, мокрых поцелуев. По позвоночнику проходит дрожь от контраста разгорячённого дыхания и ледяной кожи. Сульфус не спешит, растягивает процесс, словно играя, проверяя её терпение. Дожидается первых несдержанных, случайно обронённых стонов, и довольно улыбается. Аккуратно приподнимает её за корпус, стягивает топ и отбрасывает куда-то в сторону. Оставшись в одном полупрозрачном кружевном бюстгальтере, она инстинктивно хочет прикрыться, но порыв этот тотчас пресекают, фиксируя её руки над головой. На щеках расплывается румянец. Хочет отвернуться или закрыть глаза, дабы справиться со смущением, но и дёрнуться не может: словно загипнотизированная наблюдает за его реакцией, считывает его взгляд — голодный, полный восхищения и преклонения. Видит, как облизывается, теряет контроль, и оттого сама распыляется сильнее. Чувствовать себя настолько желанной добавляет некой уверенности. С губ срывается очередной стон, когда его рот оказывается на её груди. Зубами слегка царапает сосок сквозь тонкую ткань, а после — точно извиняясь — зализывает, проходясь языком. Цепкая хватка на запястьях ослабевает, позволяя зарыться пальчиками в его волосах. — Идеальная. Во всём, — едва различимо шепчет, сжимая вторую грудь. — Сферы, ты определённо была послана мне в наказание. Раф хватает лишь на то, чтобы выдавить некое подобие ухмылки. Он опускается ниже, зацеловывая каждый миллиметр кожи, пока, наконец, не останавливается у линии шортиков. Ощущая её возросшую тревожность, мягко оглаживает бедро, вновь расслабляет. Отвлекает внимание, переключившись на её обувь и стаскивая их с лодыжек. После чего, дождавшись, пока она справится с эмоциями, быстро расправляется с пуговицей и ширинкой, оставляя её в одном белье. Заметив очередной кружевной кусочек ткани белого оттенка, украшенный бантиком, тихо стонет себе под нос: — Блядь. Это сводило с ума. Она была олицетворением невинности. Тем, что любой дьявол всегда хотел забрать себе, опорочить и развращать, пока от былого света не останется даже отблеска. Что-то очень тёмное и похотливое инстинктивно в нем пробуждалось, заставляя фантазировать обо всех тех вещах, которые хотелось с ней сделать. Но позволить себе этого сейчас не мог. Должен сдержаться. Одной Вселенной известно, как до сих пор вообще способен держать себя в руках. И штанах. Сульфус приподнялся, осматривая замеревшую под ним девушку. Она не была одной из сотни, не была случайной незнакомкой и уж точно больше не была игрушкой, неосторожно забредшей в капкан искусителя. Раф повелевала им и даже не осознавала этого. Не подозревала сколько власти в её руках. Видеть её здесь, под собой, распластанную на чёрных атласных простынях, было сродни самой сладкой мечте. Не думал, что когда-либо станет достоин, а теперь не может оторваться. И потому должен сделать всё правильно. В бездну эгоистичные порывы. Она шумно выдыхает, когда ощущает нежный, отвлекающий поцелуй на внутренней стороне бедра. Слегка напрягается, пытается свести ноги, но Сульфус не позволяет, удерживая на месте. Настойчиво продолжает, дразнит, пока девушка, наконец, не сдаётся, расслабляясь в его руках. Его язык скользит по её центру, собирая влагу с белья. — Не… Не стоит. Сульфус бросает быстрый игривый взгляд на её лицо, упиваясь выражением стеснения, смешанного с удовольствием, кое пытается скрыть. — Почему? Не отказывай мне в наслаждении, мой ангел. Я слишком долго этого ждал. Раф теряется, не зная, что ответить, а уже в следующую секунду закрывает рот ладошкой, сдерживая стон. Его рот вновь накрывает её лоно, жадно вылизывая, натягивая ткань белья. Пальцы, ещё секунду назад крепко удерживающие разведённые бёдра, смещаются, дотрагиваются до её плоти, раздвигают половые губы. Их он просунул под трусики, обжигая чувствительное место ледяным касанием, и этот контраст — одновременное прикосновение через бельё и под ним — сводит с ума. Она опустила голову, наблюдая за ним. Дьявол, славившийся своей жестокостью и извращённым цинизмом, тот, кто ещё совсем недавно громко заявлял, что пресытился их играми, теперь самозабвенно доставлял ей удовольствие, целуя там, где она и не подозревала, что можно. Невероятно. Сульфус стянул с неё бельё, открывая себе полный доступ к желанному телу. Медленно коснулся влажных складок языком, проводя снизу вверх и облизывая клитор. Сделал несколько круговых движений и, дождавшись реакции в виде полустона-полувскрика, ухмыльнулся. Втянул его в рот, посасывая, в то же время указательным пальцем легонько надавливая на вход во влагалище и медленно, осторожно проникая внутрь. Раф выгнулась в спине, чувствуя покалывание на кончиках пальцев и дрожь в крыльях. Привыкала к чувству наполненности и растяжению, ощущая, как добавляется второй. Неприятные ощущения нивелировались под натиском ласк его языка, оставляя это лишь второстепенным шумом. — Какая же ты узкая, — озадаченно пробормотал между поцелуями, а после, оторвавшись, посмотрел на неё. — Делала это с собой после того раза? Она покраснела ещё гуще, хотя, казалось бы, сильнее уже некуда. Воспоминания о том его «уроке» вспышками пролетели перед глазами. Хотела солгать, но, когда два пальца внутри неё согнулись, а большой надавил на клитор, её хватило лишь на то, чтобы сдавленно промычать истину: — Да. С одной стороны, это было неким поражением, бьющим по её принципам — признавать, что хочет его так давно и столь сильно, что опускалась до низменного самоудовлетворения. С другой же… Плевать. Лишь бы не останавливался. — Меня представляла? Отпираться уже казалось бессмысленно. — Да. Сульфус просиял, обводя её торжествующим взглядом. Смотрел долго, пронзительно, испытывающе, не переставая ублажать пальцами. Словно наслаждался её реакцией, следил, в какие моменты становится особенно приятно, и тотчас те движения повторял, доводя до исступления. — Моя девочка, — с хрипотцой протянул, языком неторопливо проходясь по собственным губам, поблёскивающим от её смазки. И, видят Сферы, она не солжёт, если скажет, что это зрелище — самое сексуальное, что доводилось видеть. Каждое его прикосновение ощущалось хорошо. Даже слишком. Раф не знала, сколько ещё сможет продержаться, боялась потерять контроль, тщетно цеплялась за крупицы реальности. Ведь каждая его близость, нежность, ласка оказывались всегда либо притворством, либо наваждением, в котором сказка резко обрывалась, оставляя её наедине с суровой истиной. — Не сдерживай себя, — требовательный голос, точно читающий её мысли, прогнал все лишние мысли прочь. — Кончи для меня, мой ангел. Пальцы сменились языком, поддразнивая вход. Она дёрнулась, выгнулась, и его язык скользнул внутрь, протискиваясь насколько возможно, продолжая своё дело. Вцепившись в его волосы и подмахивая бёдрами навстречу, Раф жадно глотала воздух. Отчего-то продолжала с собой бороться, глушила стоны, крепко зажмуривалась, а после, теряясь в чувствах, открывала глаза, продолжая за ним наблюдать. Когда его ладонь снова накрыла клитор, потирая, надавливая и поглаживая, это стало пределом. Захныкала, ощущая дрожь, что зародилась внизу живота и ярким пламенем разлилась по всему телу. Напряжение, испытываемое доселе, умножилось, заставляя извиваться, в бессилии откинуться на подушки. Зрение стало мутным, расфокусированным, а в ушах отчётливо слышался стук собственного сердца. Бёдра попытались инстинктивно сжаться, но крепкая хватка не позволила, удержала на месте. Сульфус жадно за ней наблюдал, не смея останавливаться, слизывая её удовольствие до последней капли. Плыл от эмоций, сгорал от желания сделать её своей немедленно, чтобы стонала так, смотрела и извивалась только для него одного. На подкорке вырезал себе это зрелище, зная, что будет возвращаться к нему каждый грёбаный миг. Всё бы отдал за то, чтобы это стало ежедневным ритуалом. Она облизнула пересохшие губы, постепенно возвращаясь в реальность. Отголоски пережитого оргазма всё ещё разливались тёплыми волнами по телу, туманя рассудок. Думать о чём-то или — тем более — сложить хотя бы два слова вместе казалось невыполнимым действием. И всё же руки рефлекторно потянулись к нему, касаясь лица, проводя по скуле, осторожно подзывая к себе. Тоска по нему, потребность в физическом контакте никуда не делась, а лишь множилась. Дьявол послушно последовал, накрывая её собой, пряча от мира, невесомо касаясь губами шеи в нежном поцелуе. К глазам подступили слёзы от переизбытка эмоций. В голове попросту не укладывалось: как в нём могут сосуществовать две настолько разные грани? Та, что безжалостно разорвала её сердце на кусочки и та, что теперь каждым своим взглядом, прикосновением шептала о взаимности? Кто из них настоящий он? Впрочем, разбираться в этом сейчас не собиралась. Притянула к себе, страстно целуя, пробуя свой вкус на его языке. Руками скользила по обрамлённой шрамами груди, ноготками царапала кубики пресса и неосознанно прижималась ближе, ощущая его собственное возбуждение. То, что упиралось ей в бедро, было, вне всяких сомнений, очень твёрдым, но смущения и страха не вызывало. Лишь очередное, уже знакомое покалывание внизу живота, сопряжённое с приятной пульсацией. — Не стоит меня изводить и проверять на стойкость, мой ангел. Терпения уже почти не осталось, — глумливо шепчет, хотя напряжённые нотки в голосе выдают, давая понять, что ему совсем не до шуток. — Нам лучше остановиться на этом, если не хочешь потом пожалеть. Раф смотрит ему прямо в глаза, считывая все эмоции до единой. Прикусывает нижнюю губу, чтобы не улыбнуться и, тем самым, не спугнуть. Здесь и сейчас он перед ней как на ладони: любующийся ею, превозносящий, сгорающий в том же пламени. Все маски спали. Кажется, если сейчас всё-таки согласится и отстранится — он не переживёт. Это выглядит заманчиво, как хорошая месть за всё былое, но имеет один крупный недостаток: накажет ведь и себя. — Я не хочу останавливаться. В его взгляде промелькнуло облегчение, смешанное с чем-то непонятным, тёмным, жёстким. Словно этими словами одновременно вознесла и подписала ему приговор. Сульфус вздрогнул, опустил голову, борясь с чем-то внутри себя. Но бой этот продлился недолго, учитывая, что взор его вновь оказался на уровне её груди, всё ещё прикрытой бюстгальтером — единственным, что осталось из одежды. Он неосознанно облизнулся, и в этот раз смешок подавить не удалось. Раф покачала головой. Он перенёс вес на предплечья, лицом утыкаясь в сгиб её шеи, и с надрывом прошипел: — Блядь. Ты сведёшь меня с ума. Девушка хихикнула, но позлорадствовать в полной мере не успела, ведь его губы в следующую секунду оказываются на её груди, вырывая стон. Зубы царапают сосок, меняясь языком, который тут же кружит в хаотичном ритме, вызывая двойственность ощущений. Она даже не замечает, как её слегка приподнимают, просовывая руку под спину. Задевая чувствительное место между лопаток — там, откуда растут крылья — быстро щёлкает застёжкой белья. Как профессионально. Точно повторял это действие тысячу раз. Раф морщится от мимолётно промелькнувшей неприятной мысли, но развить её не позволяют, переключая внимание на искусные ласки. Сульфус с упоением дотрагивается до вожделенного тела, изучая и пытаясь запомнить всё досконально. Собственное возбуждение, уже болезненно твёрдое и, вероятно, давно посиневшее от ожидания, кажется чем-то неважным, отодвинутым на второй план. Её красота — единственное, что занимает разум, её удовольствие — единственное, что имеет значение. Руки скользят вдоль изгибов, очерчивая каждый миллиметр атласной, без единого изъяна, кожи, коей не может насытиться. Будь его воля — приклеил бы к себе, касался ежесекундно, пряча своё уродство за её идеальностью. Провёл бы за этим целую вечность, зная, что этого всё равно будет мало. Когда пальцы вновь оказываются между ног, находя её влажной, готовой, по-прежнему возбуждённой, он едва сдерживает стон. Блядь. Лишь бы не сорваться и не наброситься. Раф вздрагивает, напрягая бёдра. Тянет его на себя, вовлекает в поцелуй, просовывая язык в рот. И, ощущая некую несправедливость, перенимает инициативу, позволяя себе изучать его тело в ответ. Обводит широкие плечи, царапает мышцы пресса, с забавой подмечая, как они напрягаются под ее прикосновениями. Остановившись у пряжки ремня, на секунду теряется, растратив прежнюю уверенность. — Не бойся, он не кусается, — с иронией тянет, наблюдая за её сомнениями. — Не боюсь, — фыркает в ответ. Сдвинув брови и подавив вспыхнувшее недовольство, она всё же прикасается к напряжённому члену через ткань. Сначала робко, почти невесомо, а после, сообразив, уже более провокационно: ноготками проводит сверху вниз, сжимает и поглаживает. Несдержанный стон служит лучшей наградой, подбивая к дальнейшим действиям. Дрожащими от волнения пальцами расправляется с ремнём и ширинкой, замирая лишь на секунду перед тем, как приспустить джинсы вместе с боксёрами. Сульфус помогает избавить себя от одежды, отбрасывая её куда-то в сторону. Раф сглатывает, рассматривая его, и постепенно приходит к выводу, что бояться всё-таки стоило. Он оказывается намного больше, чем могла себе представить. Хотя как будто бы у неё вообще был опыт в данном вопросе... Размышляя рационально, понимает, что к этому, вероятно, стоило быть готовой, учитывая значительную разницу в их физиологии, но спокойнее не становится. Паника медленно, но верно подступает, пока Сульфус с абсолютно невозмутимым выражением лица продолжает молча за ней наблюдать. И вот тут-то приходит осознание своей главной ошибки. Вспоминает, почему один из главных ангельских заветов — не лгать. Потому что ложь, точно снежный ком, нарастает, дабы однажды раздавить тебя самого. Если Сульфус будет и дальше думать, что те её слова в коридоре про близость с Теренсом — правда, это не закончится ничем хорошим. Поэтому, недолго взвешивая все «за» и «против», на выдохе сознаётся: — Я солгала тебе в тот день. Я… никогда не делала этого раньше. Он улыбается, одновременно озорно и ласково; гладит по щеке. Удивлённым совсем не выглядит — скорее даже напротив. Будто всё время только этого и ждал. — Я знаю, — мягко, успокаивающе произносит, после чего на его губах расцветает фирменная ухмылочка. — И ценю, что этот подарок ты приберегла для меня. Все твои первые разы — мои. Я сорвал чёртов джек-пот. Конечно, он сразу всё понял, как только коснулся её. Мог бы, конечно, предположить, что у её дружка член с мизинец, но, беря во внимания скованность, страх и чрезмерную стеснительность, опытным девушкам совершенно не присущие, сложил элементарное. Стало на одну причину меньше для убийства развратителя студенток, но его это всё равно не спасёт. Раф закатывает глаза, слыша ненавистные нотки самолюбования в его голосе. Но гнев, как и малейшие намёки на недовольство, мгновенно испаряются, стоит только его губам вновь оказаться на её шее и провести дорожку поцелуев до ключиц. Сульфус испытывает её терпение: втягивает нежную кожу в рот, прикусывает до небольших ранок, оставляя бесчисленное количество светло-розовых пятнышек, что завтра однозначно расплывутся яркими узорами. Клеймит её собою, привязывает к себе всеми возможными способами. Как будто в этом ещё существует какая-то необходимость. Возбуждение пьянит крепче вина. Она ёрзает, ощущая тягучую пульсацию внизу живота, сжимает ноги. Смущение отступает, подстёгивая к ответным действиям. Ладонь, ещё секунду назад покоившаяся на его груди, плавно опускается вниз. Касается напряжённого члена, проводит от головки до основания и несильно сжимает, вырывая с его уст стон. Раф улыбается, видя, как ему хорошо. Повторяет свои действия с большей уверенностью, наслаждаясь его сбившимся дыханием и выражением удовольствия. Языком скользит по кадыку, вызывая дрожь. Сульфус неожиданно её останавливает, убирая руку. — Достаточно. Она бросает полный невинности взгляд, якобы не понимая мотива. — Почему? Я ещё не закончила. В ответ слышится глухой смешок. — Точно извести меня решила, маленькая садистка, — обречённо бормочет, раздвигая её ноги. — Не волнуйся, у тебя будет ещё много возможностей. Вновь касается чувствительной точки, раздвигая влажные складки, поглаживая и подготавливая её для себя. Раф дёргается, зубами впивается в нижнюю губу и сжимает в кулаке одеяло. Тело, ещё не отошедшее от прошлого оргазма, кажется одной напряжённой струной. Удовольствие было слишком сильным, острым, почти болезненным. Сульфус, не отводя взгляда от её лица, удобно устроился между широко разведёнными бёдрами. Накрыл собой, удерживая вес собственного тела на предплечьях, и слегка надавил, медленно проникая внутрь. Почувствовав её напряжение, тут же остановился, давая время привыкнуть. Сдерживал себя изо всех сил, стараясь не думать о том, какой тесной, горячей и влажной она была. Восхитительная. Идеальная. И всецело ему принадлежащая. Самоконтроля едва хватало, чтобы не сорваться от этих мыслей. Раф крепко зажмурилась, перестав дышать. Старательно боролась с подступающими к глазам слезами, прикусив костяшку указательного пальца. Это было больно. Намного больнее, чем когда-либо могла себе представить. — Скоро станет легче. Она неуверенно кивнула и поджала губы, ощущая россыпь смазанных, нежных, почти незаметных поцелуев по всему лицу. Сжалась, напряглась сильнее прежнего, не контролируя собственного тела. Одновременно с тем боялась даже пошевелиться, оцепенела, судорожно дожидаясь, когда же наступит это «скоро». Его рука обхватила её грудь, потирая и скручивая сосок, а после медленно, дразняще начала опускаться ниже, щекоча рёбра и живот, пока, наконец, не остановилась у бедра. Лаская и поглаживая, он ненавязчиво снимал застывшее напряжение. Уверенно путал её ощущения, смешивая боль с вновь вспыхивающим удовольствием. Когда его ладонь скользнула меж их телами, находя и стимулируя клитор, наградой послужил тихий, сдавленный стон. — Ты такая красивая, — шепнул, языком обводя чувствительное место за ушком, совсем рядом с родинкой. — Абсолютно прекрасна, мой ангел. Эти слова, то, с каким восторгом произнёс их, заставило всё внутри перевернуться. Раф выдохнула, пытаясь сосредоточиться. Смаргивая слёзы, посмотрела на него. Считала в его взгляде беспокойство, смешанное с помешательством и благоговением, и слабо улыбнулась, беспрекословно поверив тому, что услышала. Расслабилась в его руках, отдаваясь чувствам. Сульфус продвинулся ещё немного и остановился, когда ощутил, что она снова напряглась. — Почти. Раф вздрогнула, борясь с очередной вспышкой боли. Сжала в кулаке простынь, подстраиваясь, стараясь привыкнуть. Прогоняла ненужные мысли, концентрируясь на его близости, о которой столько мечтала. Прижималась лбом к его плечу, вдыхая запах, заполняя лёгкие смесью табака и хвои, что когда-то преследовал страшным кошмаром, а теперь казался самым родным и важным. Потянула к себе за шею, ища его губы для поцелуя, на который тут же ответил. Тонула в ласке, нежных прикосновениях и мысленно благодарила за проявленное терпение. Прислушивалась к телу, ожидая долгожданного облегчения и, когда это произошло, робко протянула: — Ты можешь продолжать. Сульфус двинул бёдрами, погружаясь глубже, заполняя целиком. С её рта сорвался полустон-полувскрик, цепкие ноготки с силой вцепились в его плечи, оставляя отметины. Он рвано выдохнул, замирая. Осмотрел с тревогой, жалея о причинённых страданиях и проклиная себя за эгоизм, коему не в силах воспротивиться. В ней было слишком хорошо. И всё же, пересиливая себя, приходил к мысли, что надо остановиться, покончить с этим прямо сейчас. Раф выгнулась, дыша через нос, чтобы справиться с болью. Чувство наполненности и растянутости было слишком острым, резким и саднящим. Она облизала пересохшие губы, заставляя себя расслабиться. Протестующие покачала головой, ощущая, как он пытается отстраниться. — Нет. — Скажи, что мне делать, — хрипло произнёс ей прямо в губы. И в этом голосе, лишённом привычной насмешки, слышалось почти болезненное напряжение. — Просто… побудь так, — тихо попросила, проводя дрожащей ладонью по его щеке. — Не двигайся. Можешь прижаться ко мне? Сульфус коротко кивнул и, стиснув челюсти, сделал как велено. Тут же потянулся к её губам, целуя медленно, глубоко, почти голодно, словно пытался отвлечь и её, и самого себя. Рука скользнула ей под спину, прижимая ближе к груди, пока вторая неспешно гладила талию и бёдра. Раф растворялась в этих прикосновениях. Постепенно боль притуплялась, стираясь под натиском ласки и странной, непривычной нежности. Мышцы расслаблялись сами собой, привыкая к его размеру и тяжести тела сверху. И, кажется, Сульфус почувствовал это сразу — по тому, как она перестала вздрагивать и сжиматься под ним. Но вместо того, чтобы двинуться, лишь прикрыл глаза и продолжил её целовать, словно наслаждался самой возможностью быть так близко. Его пальцы медленно скользнули вверх вдоль её талии, накрывая грудь. Контраст между остаточной тянущей болью и внезапной вспышкой удовольствия заставил её выгнуться. Двинув бёдрами, она сама подалась навстречу, давая понять, что можно продолжить. Он зашипел и, закатив глаза, толкнулся. Нашёл медленный и нежный ритм, подстраиваясь под желания её тела, ловя каждый вздох и внимательно наблюдая за реакцией. Тело всё ещё отзывалось напряжением на каждое движение, но теперь это ощущалось иначе — не пугающе, а остро, тягуче, почти сладко. Сульфус экспериментировал, меняя угол и темп проникновения для того, чтобы понять, в какой момент ей становится особенно приятно — и повторял то из раза в раз, вырывая преступные стоны. И всё же она чувствовала, насколько тяжело ему даётся эта сдержанность. Это читалось в напряжённой линии плеч. В рваном дыхании. В том, как иногда его пальцы невольно сильнее сжимали её кожу, а после тут же ласково поглаживали, словно извиняясь за потерянный контроль. Где-то на задворках сознания промелькнула предательски неприятная мысль: он, должно быть, привык к чему-то совсем иному. Тому, что получал от других. Перед глазами на мгновение вспыхнули чужие силуэты, случайные слухи, обрывки фраз о дьяволе-искусителе, пользующимся особым женским вниманием. Раф сжала челюсти, проглатывая вязкий ком собственничества, и подалась навстречу его движению, будто пытаясь вытеснить эти мысли чем-то иным. Им. Его близостью. — Не сдерживайся, — выдохнула едва слышно. Сульфус тут же замер. Оторвался от её шеи и посмотрел так внимательно, что по коже пробежали мурашки. В его взгляде промелькнуло непонимание, смешанное с напряжением. — Тебе опять будет больно. — Нет. Я хочу этого. Пожалуйста. Он сканировал её лицо напряжённым взглядом в течение пяти секунд, пока, наконец не сдался. Его глаза потемнели, утонув в дымке похоти, а движения стали быстрее, резче и глубже. Раф же, видя его исказившееся в удовольствии лицо, улыбнулась, ощущая трепет и тепло где-то между рёбрами. Наблюдать за его ускользающим самоконтролем, слушать сбившееся дыхание, быть причиной наслаждения — всё это было приятно. Нравилось чрезмерно. Ни за что от этого не откажется. Сферы, видеть его таким оказалось почти опьяняюще. Обвила руками его шею, притягивая ближе. Целовала жадно, бессвязно — куда только могла дотянуться: губы, скулы, линию челюсти, шею. Путалась пальцами в тёмных волосах, гладила напряжённые мышцы плеч и спины, чувствуя, как они вздрагивают под её прикосновениями. Хотела довести до края, помочь достичь того же блаженства, что сам ей подарил не так давно. — Блядь… — почти обречённо прошептал. — Ты даже не представляешь, как хорошо. Раф довольно улыбнулась, закрывая глаза. Больше не различала ни атлас простыней под кожей, ни лунного свечения за окном, ни даже холода и мрака, коими были пропитаны стены. Был только он — и его близость, желание, страсть, заставляющие кровь кипеть. Отдавалась ему самозабвенно, с каждым толчком приближаясь к пропасти, несущей страшную истину: никогда эту ночь забыть не сможет. Как и делать потом вид, что ничего не было. Сульфус сорвал с её запястья бинты, накрывая её предплечье своим и переплетая их метки, что тотчас озарились ярким свечением, освещая комнату. Раф протяжно простонала, чувствуя, как всё тело немеет, становится ватным, дрожит от вспышки яркого удовольствия. Даже не подозревала, что соприкосновение двух меток при занятии любовью может действовать подобно самому мощному афродизиаку. Вселенная однозначно предусмотрела всё. — Как… Ты знал об этом? Он криво усмехнулся, совершая очередной глубокий толчок. — Нет. Но у меня была теория. Её губы тронула ответная улыбка. Ну конечно. Чёртов экспериментатор. Скрестив ноги за его спиной, слегка прогнулась в пояснице, ощущая, что его движения становятся ещё более хаотичными, резкими. И всё же даже сейчас он продолжал следить за ней — за каждым вздохом, каждым стоном, каждым движением бёдер навстречу. Чересчур внимательный. Почти помешанный на ней. Раф понимала, что второго оргазма уже не достигнет. Тело было слишком чувствительным, слишком уставшим после пережитого; поэтому сосредоточилась на нём, жадно наблюдала. Сульфус задвигался быстрее, заполняя собой полностью. Лицом уткнулся в изгиб её шеи и оставлял множество смазанных поцелуев, бормоча что-то невнятное. Иногда зубы едва ощутимо задевали кожу, заставляя её вздрагивать, а после он тут же зализывал это место языком, будто неосознанно пытаясь успокоить. Одна его ладонь накрыла выпуклость её груди, пропуская напряжённый сосок между средним и указательным пальцем, вторая же, игриво скользя по телу, надавила на низ живота, отчего ощущения стали ещё ярче. Раф вздрогнула, с силой сжимая его внутри себя, и это окончательно свело с ума. Он кончил с глухим стоном, сопровождая это глубокими, медленными толчками. Она медленно провела ладонью вдоль его спины, ощущая под пальцами напряжённые мышцы и неровности старых шрамов. Каждый из них рассказывал собственную историю — жестокую, тёмную, полную боли, — и от осознания, что сейчас он позволяет касаться себя так бережно, внутри что‑то болезненно сжалось. Сульфус шумно выдохнул, когда её ноготки невесомо царапнули основание крыла. Через пару секунд, придя в себя, он нехотя перекатился на другую половину кровати, опасаясь придавить её своим весом. Повернул голову, с беспокойством осматривая и проверяя, ища малейший намёк на то, что мог ненароком причинить какой-то вред. Она прикусила губу, старательно избегая зрительного контакта. В ушах звенело, а ужасающее осознание постепенно накатывало, замораживая кровь в жилах. Пошевелившись, поморщилась от неприятного жжения между ног, и закрыла глаза. Сожаления о случившемся не было. Получила ведь того, чего сама желала, и заниматься самообманом, прививая чувство вины, больше не собиралась. Но сердце всё равно болезненно сжалось, пропуская неровный удар; совершенно некстати прогоняя трепетную негу и напоминая об истинном положении дел. Они не были счастливой парой или тайными возлюбленными. Они были врагами, что вернулись к тому, с чего однажды начали. Сульфус не любил её. И сейчас, вероятно, вновь нацепит сотню масок, укроется за своими стенами и, наговорив омерзительных вещей, прогонит прочь. Проходили уже. Это последнее, что стерпит её гордость. Поэтому, не оставляя ему и шанса поглумиться, приподнимается, не в силах даже на него смотреть. Быстро прикрывает наготу одеялом и садится на край, собираясь с силами. Ноги кажутся ватными, а всё тело — неоднородной вязкой субстанцией, которое совершенно не может контролировать. Её одежда находится в паре шагов. Надо лишь преодолеть мизерное расстояние, и тогда всё закончится. — Что ты делаешь? — голос, полный непонимания, эхом отдаётся в голове. Раф горько усмехается, смаргивая непрошенные слёзы. Нет, только не сейчас и не при нём. Старается держаться, не подавать виду. Глотает обиду и наспех штопает дыры в сердце, обрастая бронёй. Ничего на самом деле так не хочет, как остаться с ним. Утопать в объятьях, целовать до самого рассвета и засыпать в его руках, зная, что пока он рядом, с ней ничего не случится. Только в такие моменты ведь чувствовала себя по-настоящему защищённой, лишённой груза одиночества. Но выпрашивать не станет, как и ждать этого, как чего-то само собой разумеющегося. — Мне кажется, это очевидно? — хладнокровно отзывается, маскируя боль за язвительностью. — Ухожу. — Нет. Слово прозвучало слишком резко. Кровать тихо скрипнула под его весом, и уже в следующую секунду пальцы сомкнулись вокруг её запястья. Крепко. Решительно. Он тянет её на себя, вовлекая в очередной долгий поцелуй. Играет бесчестно, искушая, мучительной близостью выбивая все неправильные — по его мнению — мысли из её головы. — Останься со мной. Прошу, — шепчет на выдохе. Раф дрожит, борясь с двойственными эмоциями, что разом обрушились, рвя душу на части. Ненавидит себя за то, как мгновенно слабеет от одной его близости. Как сердце предательски сжимается от каждого осторожного прикосновения. Как тело, ещё секунду назад готовое уйти, само тянется к нему навстречу. И именно это пугает сильнее всего. Потому что зависимость от него уже давно перестала быть просто влюблённостью. Смотрит ему в глаза и пытается выявить хотя бы малейший намёк на игру, издёвку или обман. Но встречает только нежность, какой-то страх и неожиданную искренность. Теряется, мнётся, ищет в себе силы уйти, а принять решение так и не может. Не дожидаясь ответа, он прижимает её к себе ещё ближе, окончательно уничтожая любые шансы на побег. Откидывается назад, падая на подушки, и укладывает её себе на грудь. Крепко обнимает, подбородком утыкаясь в её макушку и запуская ладонь в волосы. Перебирает спутанные локоны, гладит, пропускает меж пальцев, заворожённо наблюдая за тем, как они отливают серебром в свете луны. Она не хочет ни о чем говорить. Вытягивает шею и тянется за тысячным по счёту поцелуем, пытаясь насытиться, утолить тоску, выторговать у судьбы ещё немного. Наивно надеется, что этого будет достаточно, что сможет охладеть и разорвать эти болезненные путы. Сульфус отвечает ей с тем же голодом и опаляющей страстью. Ласкает, вновь пробуждая и посылая вспышки удовольствия по измождённому телу; не пропускает ни миллиметра кожи, запоминая и наслаждаясь каждым изгибом. Раф тихо выдыхает ему в рот, когда он переворачивает её чуть удобнее, устраивая ближе к себе. Его поцелуи становятся ленивыми, тягучими, почти сонными, но от этого не менее сводящими с ума. Руки его, впрочем, не опускаются ниже талии, и девушка понимает, что сейчас он её вовсе не соблазняет — лишь пресыщается близостью. И всё же, ощутив его вновь возросшее возбуждение, теряется. Укол страха прошибает изнутри, и ноги инстинктивно сжимаются. Ко второму разу была совершенно не готова, и об этом напоминала не только усталость, но и болезненные спазмы внизу живота. В голове совершенно не укладывается, как он смог так быстро… восстановиться. Прошло не больше десяти минут с тех пор, как они закончили. Неужели это нормально? Как вообще возможно? Раф смотрит на него широко распахнутыми глазами, и Сульфус не сразу понимает, откуда в её взгляде столько паники. Но стоит ему проследить ход её мыслей, как уголки губ тут же дёргаются в знакомой насмешливой улыбке. Он тихо хмыкает ей куда-то в шею. — Видишь, что ты со мной делаешь, мой ангел? — тянет с ехидством, оставляя нежный поцелуй под ухом. — Никогда не смогу тобой насытиться. Всегда будет мало. Раф растерянно приоткрыла губы, пытаясь что-то сказать, но слова застряли в горле. — Не бойся, я умею себя контролировать. Видя её нервозность, успокаивающе гладит по волосам и опускает её голову на грудь. Помогает устроиться поудобнее, заботливо укрывает одеялом и крепче обнимает одной рукой. Его пальцы лениво скользят вдоль её плеча. Вверх. Вниз. Снова вверх. Спустя пару минут нервозность испаряется, и на смену ей приходит приятная нега. Слушая размеренный стук его сердца, утопая в нежной невесомости его рук, она прикрывает веки, борясь с сонливостью и усталостью изо всех сил. Не хочет терять связь с реальностью, тратить драгоценные минуты на что-то столь неважное; боится проснуться потом в пустой холодной постели и выяснить, что всё это — лишь мираж. — Спи. Тебе нужно отдохнуть, — едва слышно шепчет. И, словно читая её мысли, утешающе добавляет: — Я буду рядом. Охранять твой сон. И она верит. Сдаётся, засыпая с по-идиотски счастливой улыбкой на губах.