О пепле и драконах

      Его лица коснулись теплые ладони, такие ласковые, самые ласковые, нежно разгладили нахмуренные во сне брови. Теплые губы нашли сомкнутые веки, на щеки легли мягкие колечки волос и смешались с его. Он открыл глаза, и он видел, он пошевелил пальцами, и он чувствовал, родной запах окутал его со всех сторон, и боль ушла, и стало так невыносимо хорошо. «Мама…» «Да, мой малыш, мое солнце, мой самый красивый мальчик, мой самый любимый.» «Мне холодно, мамочка.» «Я согрею тебя, мой малыш, обними меня крепче, ты чувствуешь мое сердце? Это для тебя, любимый мой.» «Ты будешь со мной?» «Ты это я, а я в тебе, всегда, не разделить, ты мой и только мой, часть меня, моя любовь.» Он протянул руки и коснулся гладкой кожи. В тот же миг она стала рассыпаться, расползаться клочьями, словно старая ткань, его ладони погружались во что-то мягкое и горячее, серые хлопья закружились вокруг, ослепляя, забиваясь в горло. «Нет, я прошу, нет…» Он не мог дышать, но он видел, и он чувствовал алое солнце и алую землю, всю в трещинах, и серые, черные хлопья наполняли их до краев. Алое море омыло его глаза и швырнуло прочь, и хлопья стали снегом и покрыли его волосы, тепло ускользнуло из ладоней, и он падал, падал, не находя опоры. О скользкий жгучий лед ломались ногти, ломались пальцы, его становилось все меньше, и он не слышал собственного крика. — Ирво, Малакат тебя раздери, Ирво! Кто-то настойчиво пытался выдернуть его из вязкой мути сна и преуспевал. В горле саднило, дыхание давалось через силу, он с трудом разлепил веки, и в глаза ударил свет. Резко дернувшись, чтобы встать, он тут же со стоном свалился обратно. Все тело отозвалось неприятнейшими ощущениями. — Наконец-то, я уже было подумал, что боги сжалились и решили прибрать тебя, — Амбарис поставил свечу на стол и сел на кровать возле Ирво. — Наверняка перебудил своими воплями весь Квартал. В размытом свете огонька, показавшегося ему таким ярким, он разглядел небольшую комнату с одним окном, кучку склянок из-под зелий и какие-то тряпки на столе и лицо трактирщика, склонившегося над ним. Щекам было неприятно мокро, но сил, чтобы поднять руку, не было. Ужасно ныл правый бок и живот, виски горели, и волнами накатывала тошнота. Захотелось снова прикрыть глаза и отключиться, лишь бы перестать обнаруживать новые источники боли в своем теле. — Эй, ты меня слышишь, мальчик? Знаешь, где ты? Какой сегодня день? — Второе заката солнца, год 196. Но, похоже, уже рассвет, так что третье. Или сколько я тут лежу, ты хочешь сказать? И где? — голос был неприятно хриплым. — Все в порядке, я смотрю, — Амбарис усмехнулся. — Ты у меня на втором этаже. Пару часов лежишь. Помнишь, что произошло? — Отчетливо, — он закашлялся. — Погоди, принесу тебе воды. Отдышавшись, Ирво осторожно вытащил руки из-под шкур, которыми был накрыт, и потер лицо, одновременно отмечая в который раз разбитые губы. Он был в одних штанах и чувствовал неловкость, подумав, что кому-то пришлось его раздевать. На боку красовался огромный синяк в окружении множества поменьше. Он провел рукой по груди и тут же резко сел, наплевав на боль и брызнувшие слезы. Не может быть, они забрали его? Но это же просто безделушка, ничего не стоит, почему… — Это ищешь? — Амбарис вернулся с кружкой и маленьким амулетом на потрепанном шнурке. — Я думал они забрали его… Верни. — Что это? Зачарован? — Амбарис, отдай! — он потянулся и со стоном выхватил желанную вещицу из рук трактирщика, сразу надев себе на шею. — Зачем ты вообще его снял? — Ну извини, не знал, что он так тебе дорог. С рубахи кровь попала, снял тоже помыть… Глядя на неловко застывшего с кружкой в руках мера, Ирво почувствовал себя глубоко виноватым и капризным ребенком. — Ничего, ты же не знал. А книгу ты при мне не находил? — Какую книгу? — Не важно. Давай сюда воду, — потерять подарок Уландила было обидно, но в свете произошедшего… Он пил жадными глотками, попутно разглядывая снова усевшегося рядом Амбариса. Вид у того был крайне усталый. — Спасибо. Послушай… Как вышло, что я до сих пор жив? — Ты просто везучий мальчишка. Ублюдки оставили тебя возле порога, если бы мне не вздумалось выйти перед сном… Это ведь были все те же нордские твари? — Ирво кивнул. — Будь моя воля, содрал бы их мерзкие лица, с каждого, и подал на обед нашему уважаемому ярлу. — Звучит интересно, — внутренне Ирво поежился, — но ты не можешь. — Не могу. Я ничего не могу, чтобы защитить тебя в этом гнилом городе. — Ты и так делаешь для меня больше, чем кто-либо другой, — он прислонился лбом к плечу Амбариса, в первый раз позволяя себе подобную близость. Тот положил ладонь ему на макушку. — Ты всего лишь ребенок, Ирво, и это… То, что с тобой здесь происходит, так не должно быть. Это неправильно. Видит Азура, им придется заплатить сполна. Все, — он отстранился и мягко уложил мальчика обратно на постель, — теперь тебе надо поспать. У меня кончились лечебные зелья, но завтра достану еще. — Обещай не делать… ничего такого. Тебе не нужны неприятности помимо тех, что и так имеются. — Ха, за меня не волнуйся. Ты прав, как бы то ни было, лишние неприятности мне ни к чему. Постарайся уснуть. Амбарис забрал с собой свечу, оставив Ирво в полумраке. Некоторое время он вглядывался в потолок, прислушиваясь к шагам трактирщика на верхнем этаже и крутя в пальцах амулет, маленькое украшение в виде солнца. Гораздо больше он напоминал колесо, но Ирво было приятнее думать, что это солнце. Раньше он часто разглядывал его в поисках символов или надписей, но гладкая кость не давала никаких ответов. Он прижал амулет к губам и прикрыл глаза. «Однажды он приведет тебя домой, а твой дом к тебе». Мама. Он так старался казаться взрослым и сильным, но все еще не мог перестать скучать по ее ласке. По ее небольшим мягким ладоням, пахнувшим лавандой роскошным волосам, шелесту юбки, блеску дешевых колец на пальцах и в ушах. По ее рассказам о древних временах, великих народах и их славных королях, о далеких землях и страшных битвах, о людях, мерах и о богах. О, если бы можно было хоть на минуту прилечь к ней на колени и послушать еще немного ее тихий голос. Сердце сжалось, и Ирво уткнулся лицом в подушку. «Поплачь, малыш, поплачь, не бойся. Когда болит внутри, и не помочь зельями, поплачь, и боль вытечет наружу, душа освободится, и снова станет легко». Она была так молода и удивительно бесстрашна. Чем неприветливее с ней была скайримская земля, тем более дерзко смотрели ее алые глаза. В самые черные дни, когда впору было опустить руки и молиться всем богам, она смеялась и продолжала выживать. Она могла превратить горстку сырой муки в изумительные лепешки, а от ее жаркого из злокрысьих хвостов не отказался бы даже самый капризный привереда. И это была ее личная особенная магия. «Делай как чувствуешь — это так просто». Она не выносила яркий свет, любила ходить босиком, всегда смотрела прямо в глаза и знала ответы на все детские вопросы. Такой она была, немного безумной, самой лучшей. Им было хорошо вдвоем, в их маленьком уютном мире. Потом ее не стало, и мир рухнул. А маленькая костяная безделушка, не стоящая ничего, стала бесценным сокровищем Ирво.       Сон не шел. Да не очень-то и хотелось. Вот бы сейчас с ним была хоть одна из его книг, пусть даже самая неинтересная, лишь бы прогнать эти образы, лишь бы не стояло перед глазами вечное море в огне и пепел, и снег. Но книги далеко. Интересно, искал ли его Белин? Вряд ли. Хотя кто же теперь накормит старика завтраком? Ирво усмехнулся своим мыслям и поудобнее завернулся в шкуры. Уже стало совсем светло, когда ему наконец удалось забыться тревожным сном. — Я кое-что решил, и ты согласишься. Ирво проспал до вечера и теперь сидел на постели под пристальным взглядом Амбариса, болтая босыми ступнями и уминая хлеб с сыром и молоком. Зелья делали свое дело, и он чувствовал себя практически здоровым. — Судя по твоему тону, спорить все равно бесполезно, так что ты там решил? Оставить меня в кровати еще на день? — Нет. То есть да. Ты будешь жить здесь. Ирво перестал жевать и посмотрел на трактирщика снизу вверх. — Это шутка? Или намек на то, что я злоупотребляю твоим гостеприимством? Не волнуйся, я уже могу нормально ходить, так что к ночи уберусь отсюда, — он отставил миску с едой и огляделся в поисках ботинок. — Не глупи, мальчишка, Малтиру нужен помощник на кухне, а ты, как я слышал, неплох в этом деле. С твоим стариком я уже договорился — он был не слишком доволен, но когда понял, что случилось, признал, что так будет лучше, хотя бы на время. — Белин? Он что, заходил? — Ты удивишься, но ему не совсем плевать на тебя, — проворчал Амбарис. — Доедай и одевайся — покажу тебе, где тут что. — Постой, так ты серьезно? А как же… Но я… Нет, серьезно? — Не пойму, отчего ты так удивлен. — Но Амбарис, разве это не будет странно? Что скажут меры? Я только окончательно испорчу репутацию тебе и клубу. — Ха, было бы что портить. Вот увидишь, они будут приходить исключительно чтобы поглазеть на тебя. Если что, никогда не поздно выгнать тебя обратно. Мальчик слабо улыбнулся и покачал головой. — Ты еще пожалеешь об этом. — Я пожалею, если твое окоченевшее тело выловят из реки. Свои вещи принесешь завтра, спать будешь в этой комнате. — Но послушай, я ведь могу просто бросить работу на ферме… — Поверь, так будет удобнее, ты совершенно нас не стеснишь. Когда-то здесь жил один мой очень хороший друг, но не думаю, что комната ему еще понадобится. — Что с ним стало? — Подался в наемники. Надеюсь только, что он еще жив. Все, Ирво, меня ждут посетители. А ты доедай. Некоторое время Ирво глупо улыбался ему вслед, но быстро собрался. Все складывалось замечательно, но ведь оказанное доверие еще придется оправдать.       Кухня клуба обнаружилась в подвале и вмещала в себя и склад, и погреб, и очаг с местом для готовки. Спустившись по лестнице вслед за Малтиром, Ирво почувствовал легкую ностальгию: в помещении царил абсолютный хаос и здорово напоминал таковой на кухоньке его матери. На столах вперемешку лежали какие-то сушеные листья и коренья, овощи, куриные лапки, пара кроликов, мешочки со специями, разного размера ножи, и стояла разномастная посуда сомнительной чистоты. Пол был усыпан шелухой, очистками, перьями и боги знают чем еще. Одни лишь бутылки с напитками выстроились ровными рядами на полках у стены. Пожалуй, здесь действительно требовалась помощь. — Ну, что вытаращился, мальчишка? Работа не ждет! Хихикнув себе под нос, Ирво принялся чистить овощи к ужину, предварительно освободив немного места. Он уже не сомневался, что новая работа придется ему по душе. Освоившись, он первым делом разгреб скопившийся бардак, и кухня словно увеличилась вдвое, однако довольно скоро двоим стало в ней тесно. Понаблюдав несколько раз, как ловко мальчик ощипывает и разделывает курицу, чистит рыбу, точит ножи, использует травы, раньше валявшиеся в углу, одной рукой мешает черпаком в котле, а другой крутит мясо на вертеле, Малтир понял, что со спокойной душой может оставить нелюбимое дело и заняться другими вещами. «И где только мальчишка успел научиться», — говорил он. Амбарис пожимал плечами и радовался, что наконец сможет честно обещать посетителям не только хорошую выпивку, но и вкусную пищу. А Ирво вздохнул с облегчением от того, что больше не придется постоянно слушать чье-то ворчание над ухом. Работы было много, а выходных не было совсем, но иногда он по-прежнему прогуливался в доки при свете дня и крутился на рынке, а по вечерам, улучив минутку, устраивался в углу зала с книгой и чем-нибудь сладким. По ферме Ирво не скучал, а те немногие, которых он хотел бы видеть, сами были частыми посетителями таверны. Поначалу завсегдатаи прохладно отнеслись к новому повару, однако Амбарис оказался прав, и Ирво то и дело ловил на себе скорее любопытные, чем неприязненные взгляды. Да и от его стряпни нос никто не воротил, даже если и боялся, что мальчишка подсыпет туда какой-нибудь нордской отравы. Так что зал не пустовал, разве что в предрассветные часы, когда заядлые выпивохи уже разбредались по домам, а самые ранние пташки еще были в постелях. По сандасам в клубе исправно собирался весь Квартал и добрая часть остальных меров города. А однажды поздно вечером заглянула стражница, мотивировав свой визит чем-то вроде «подозрительно шумно тут у вас». Заметив, что Амбарис вот-вот начнет речь «а где ж вы были, когда», Ирво живо выбрался из-за стола, где ужинал в компании Белина, провел женщину к очагу и предложил выпить. Эльза, молодая нордка, которую часто отправляли патрулировать Квартал, была довольно приветлива для стражника и всегда смотрела из-под шлема с выражением какой-то безысходной тоски. Быть может, оно было адресовано лично ему, этого Ирво не знал. От выпивки она отказалась и протянула руки к огню, боязливо оглядываясь по сторонам. И Ирво понял, что зайти на эту вражескую для нее территорию стоило ей немалых душевных сил, но ночь выдалась особенно морозной, а покинуть свой пост и вернуться в казармы она не имела права, хотя вряд ли кто-то осудил бы ее. Он молча принес Эльзе кружку горячего травяного чая, проигнорировав хмурые лица окружающих и Амбариса, на лице которого было написано «мы еще поговорим об этом», и вернулся за свой стол. Белин покачал головой, но промолчал, за что мальчик был ему благодарен. Удивительно, но за это время он успел привязаться к старику, и если тот и не отвечал ему взаимностью, то против его общества не был. Посетители продолжали недобро поглядывать в сторону стражницы, однако тронуть ее никто не смел, либо же считал это ниже своего достоинства. Нервно допив свой чай, Эльза поплотнее закуталась в плащ и вышла, кивнув Ирво по пути. Мальчик отвернулся, уткнувшись в тарелку. Он никогда не искал дружбы или хотя бы симпатии со стороны людей, вряд ли это было возможно. Ненавидел бы он ее так же, как и все они, будь он данмером?       Когда чуть позднее он проходил мимо стойки на кухню, Амбарис больно схватил его за предплечье, так, что Ирво чуть не уронил собранные тарелки, и прошипел ему в ухо: — Ты так ничего и не понял, мальчишка? Будешь делать вид, что все в порядке? Что норды — твои лучшие друзья? Что тебе не приходится прятаться по углам, чтобы выжить, пока такие, как она… — Эльза не виновата, что… — Надо было сразу же выставить эту нордскую дрянь, а не кидаться ее обслуживать! — Но так нельзя… — А может, тебе нравится быть жертвой? Нравится скулить и истекать кровью? Может, хочешь получить еще и от своих? — Амбарис… — Уйди с глаз моих. Позже он извинится за грубое обращение, но его слова обеспечат Ирво не одну бессонную ночь.

***

— Заходит босмер в таверну, мрачный такой, заказывает мацта три бутыли. Трактирщик ему: «Дай угадаю, кто-то съел весь твой скаттл?» «Да, — вздыхает босмер, — но это еще не самое худшее». «А что же? Воришка позарился на твою женушку?» «Да, я застал их за этим делом, но это не самое худшее». «А что же? Тебе пришлось с ним драться?» «Да, я убил его». «Ну уж это, пожалуй, достаточно плохо». «Да, но и это не самое худшее». «Ну так а что же?» «Теперь придется за три дня съесть этого мерзкого гуара!»       Ирво не совсем понял смысл рассказа, но, судя по последующему гоготу, это было что-то смешное. Он прибирался в своей комнате, когда услышал возгласы и оживленный разговор на первом этаже, но решил, что это не его дело. Минут через 15 любопытство взяло верх, и он спустился вниз. Этот низкий голос был ему не знаком, и мальчик не спешил выходить из-за дверного проема, лишь осторожно выглянул в зал. Незнакомец сидел за ближним к стойке столом в окружении нескольких меров и Амбариса и поглощал недавно приготовленную Ирво похлебку из грязекраба. Все в нем было необычно: странная прическа в виде гребня, то ли татуировка, то ли раскраска на лице, доспех из непонятного материала, выглядящий не слишком практично. Более всего внимание Ирво привлек его шлем, лежащий на столе. Если это, конечно, был шлем. Должно быть, в нем этот странный данмер выглядел еще более странно. — Все те же неоригинальные шутки, Серо, за пару лет ничего не изменилось, все ведешь себя как мальчишка. — А ты все так же ворчишь, как тысячелетний, Рендар! О, а это еще кто? Стремясь разглядеть гостя получше, он не заметил, как подошел ближе. Но взгляд незнакомца уже сосредоточился на нем, и отступать было поздно. Амбарис обернулся, и Ирво подумал, что никогда еще не видел у того таких счастливых глаз. — А, это Ирво… наш повар. Ирво, подойди. Помнишь, я говорил тебе про друга? Это Телдрин Серо. Прости Тел, но твоя комната теперь занята более ценным работником. Сам виноват, нечего было шляться так долго неизвестно где. Хотя он и раньше особой пользы делу не приносил. Представляешь, только и делал, что шатался по окрестностям и размахивал своим мечом… Амбарис все говорил, в приступе непонятной болтливости, а его друг не стесняясь разглядывал Ирво, и под этим самоуверенным взглядом тот совсем смутился. — Что ж, готовишь ты вполне сносно, — его глаза пытливо изучали лицо мальчика. — Скажи-ка мне, Ирво… И как живется изгою среди изгоев?