На моей стороне

Литые чугунные створки ворот влажно поблескивали в бледном, словно пропущенном через частое сито, рассеянном свете. Крутая, почти вертикальная отвесная стена тянулась, насколько хватало взгляда; на ее матовой и совершенно гладкой поверхности рука не могла нащупать ни трещины, ни зазора. Джон толкнул одну из створок раскрытой ладонью, потом навалился сильнее, надавил плечом на узорчатую решетку, однако та и не думала поддаваться. Видно Господь, который неустанно подкидывал Винчестерам испытания на Земле, решил что и в Райские сады они должны прорываться не иначе как с боем. Джон постоял немного, запрокинув голову и вглядываясь в невидимое отсюда небо, и предпринял еще одну попытку, отгоняя мысль о том что если бы его ждали в Раю, то давно впустили бы. Вышибать Врата ногой было несолидно, ждать архангела со связкой золотых ключей — глупо, лезть на Стену — невозможно, идти вдоль нее — неразумно… Поэтому он развернулся и пошел прочь. В зыбком мире, где ничто не имело ни иного цвета, кроме оттенков серого, ни иного запаха, кроме едва уловимой вони, какую издают горящие стенные панели, передвигаться оказалось нелегко — армейские ботинки беззвучно увязали в кисельном тумане. Аморфная колышущаяся масса была везде — он проваливался в нее по щиколотку, когда шел, осторожно пробуя ногой поверхность; она лезла в глаза, забивала рот и нос, мешая дышать. Тяжелый аромат жженого пластика пропитывал одежду и волосы, въедался в кожу, и Джон часто останавливался, жадно хватая спертый воздух ртом и стараясь унять сбившееся дыхание. Стена давно — он успел досчитать до тысячи, прежде чем, оглянувшись, не увидел позади ничего — исчезла, а Джон все шел вперед, с упрямой безнадежностью обреченного переставляя гудящие от усталости ноги. В какой-то момент, секунду, а может Вечность спустя, не-реальность смазалась, поплыла и брызнула острыми осколками. Джон вскинул руки в защитном жесте, закрывая лицо, зажмурился… … И оказался в комнате самого, что ни на есть, скучнейшего офисного вида: светлой и стерильно-безликой. Пара массивных письменных столов прошлого века, жесткие неудобные стулья для посетителей, кипы бумаг в дубовых книжных шкафах… Не так Джон представлял себе приемную Рая. И мужчина — невысокий, сухощавый, с темными, близко посаженными глазами и острым подбородком — небрежно развалившийся в слишком большом кресле, на Воина Господа походил менее всего. Ангел — или кем бы он ни был — задумчиво почесал переносицу перьевой ручкой, и принялся выстукивать на потемневшей столешнице замысловатый ритм. — Никто не может наказать тебя больше чем ты сам. Любой праведник имеет право войти в Царство Божье. — Голос сухой, невыразительный — так мог бы разговаривать повторяющий заученные фразы автомат, или учебник по этикету, а не живой человек. На сердце стало холодно и пусто. — Я должен отправиться в ад. — Не вопрос, констатация факта. Джон никогда не считал себя праведником, однако столетие, проведенное на дыбе, подарило ему надежду что все вольные и невольные грехи он уже искупил. А камуфлировать искусственной вежливостью прямоту у него всегда плохо получалось. Взгляд ангела пригвоздил Джона к месту, словно он попал в прицел снайпера. — Отец наш небесный милостив и мудр, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, протянул ангел, — И пути его неисповедимы. Джон сдавленно кашлянул — истерика находилась в нижней графе его жизненных приоритетов, однако эта неуклюжая попытка примирить его с создавшимся положением, не вызывала ничего кроме нервного смеха. — Хорошо, — Сказал ангел, когда Джон уже открыл рот, чтобы высказать все, что он думает о методах ведения дел в Небесной канцелярии. — Пусть будет так. И хлопнул в ладоши. Внутренности скрутило узлом, грудную клетку сдавило что-то тяжелое. Джон взмахнул руками в отчаянной попытке ухватиться за пустоту и сжал в горсти острые, колючие и горько пахнущие стебли. Те неприятно кололи правую ладонь, и он разжал кулак, позволяя мертвому растению трухой осыпаться на землю, и распахнул глаза. Метелки полыни и светлые венчики полевой ромашки чуть покачивались от ветра, царапая кончик носа: от терпкого аромата нестерпимо хотелось чихнуть. Мышцы ломило как после хорошей пьянки, выжженные до белизны небеса готовились поменяться местами с землей, но один-единственный факт сводил на нет все неудобства. Джон снова был жив — и это оказалось чертовски приятно. От испарений расплавленного солнцем асфальта кружилась голова, а на подбородке, судя по ощущениям, наливался здоровенный и весьма болезненный синяк, однако кости были целы. Джон сглотнул, смачивая вязкой слюной пересохшую гортань, и, опираясь ладонью о землю, рискнул подняться. Валяться на обочине дальше представлялось неразумным, если не сказать — опасным. Желто-серая равнина, протянувшаяся до самого горизонта, и широкая лента шоссе, с которого жара выгнала всех водителей, вгоняли в уныние и напоминали о десятках миль, которые ему, возможно, предстоит пройти в поисках жилья. О деталях чудесного спасения предпочел не задумываться — загнал эти воспоминания поглубже, планируя проанализировать все немного позже. Сейчас главным было найти телефон и дозвониться до мальчиков — Джон понятия не имел как они примут своего воскресшего отца, но людей, к которым можно было обратиться, у него больше не осталось… …У мира был вкус пыли, пепла и слез. Травленная ржавчиной, опаленная огнем вывеска бара «У дороги», валялась прямо перед Джоном.