sickness

О Сехун заболел. Обычная, казалось бы, простуда, совершенно убила всё настроение и остатки сил. И поэтому всё, что мог делать макне, это лежать целыми днями, благо свободное время позволяло, и тупить в потолок, не давая соплям обосноваться на подбородке. Другие ходили вокруг и сочувственно качали головами, иногда даже чересчур сочувственно. О Сехун бесился. Он снова чувствовал себя ребёнком, только в этот раз вместо заботливой мамы рядом вился заботливый Ким Чунмён, не переставая, конечно, ворчать про ночные прогулки в шлёпках под дождём без куртки. Сехун только устало закрывал глаза и грустно улыбался, вспоминая, как Пак Чанёль бежал впереди него по лужам и смеялся как ненормальный. Это недоразумение, виноватое в его простуде, сейчас торчало за дверью и что-то вполголоса шипело. Второе недоразумение после недолгой перепалки тихонько приоткрыло дверь и скользнуло в комнату. — Эй, — тихо позвал Минсок, с осторожностью усаживаясь на краешек кровати Сехуна. — Как дела, бациллоноситель? Сехун слабо махнул рукой, шмыгнув носом. — Чувствую, как бактерии размножаются во мне. — О, шутки шутим. Хорошие новости, — криво улыбнулся Минсок, бросив быстрый взгляд на дверь. — Если ты беспокоишься о Чанёле... — Сехун перевёл дыхание. — Можешь передать, что я не в обиде. Старший кивнул и, пожелав скорейшего выздоровления, бесшумно ушёл, в противовес появлению огромному и громкому Пакчану. Тот ввалился в комнату, сразу словно заполнив её собой и своим шумным всем. Сехун подавил вздох. Он спрятался под одеялом вместе с головой, скрываясь от дурацких шуток Чанёля и чувствуя, как температура тела понемногу поднимается. На каждый вопрос он отвечал шмыганьем, покашливанием, шипением, какими-то нечленораздельными «хрю» и «кря». — Не в обиде, значит? — протянул Чанёль и, вероятно, смешно надул губы. Сехун промычал что-то отрицательное и снова закашлялся. — Тогда почему прячешься? Ну не мог же Сехун сказать, что при виде Чанёля его лицо краснело, как у первоклассника перед девчонкой, которая ему нравится, а сердце радостно трепетало, как у пубертатного юнца. — Дурак. Заражу же. Сехун наконец стянул одеяло с головы и осторожно посмотрел на мгновенно заулыбавшегося Чанёля. Его уши забавно оттопыривались, а приподнятая чёлка делала это ещё заметнее и ещё смешнее, хотя казалось, что дальше уже некуда. — А Ким Сюмина не боялся заразить. У-у, какой заботливый!.. Сехун невольно рассмеялся и тут же закашлялся. Это нелепое «Ким Сюмин» прозвучало так глупо и так... по-чанёлевски. О снова подавил вздох.

***

Этой ночью больной макне спал неспокойно, постоянно просыпаясь и ёжась то от пронизывающего холода, то от невыносимой жары. Ощущения были не самые приятные, а ещё жутко хотелось пить. На кухне отмечались следы чьего-то пребывания, и Сехун мог без сомнений сказать, чьего. Пока он пытался справиться с процессом удаления жажды, этот кто-то появился в проёме балконной двери. — Опять куришь? — спросил Сехун, не оборачиваясь. Чанёль вздохнул и прошелестел мимо него в комнату. Через несколько секунд он появился снова, и не успел Сехун даже стакан поставить, как был заключён в тёплый кокон из своего же одеяла и чанёлевских рук. — Давай-ка в постель, ты чего это тут шастаешь ночами, бацилла ходячая. От его рук пахло никотином; вероятно, Чанёль понадеялся на заложенный нос Сехуна, но на такие вещи он реагировал достаточно чутко и остро, невзирая на любые обстоятельства вроде простуды. Чанёль уложил Сехуна в кровать и приглушил верхний свет, включив ночник. Болеющему выделили отдельную комнату, хоть тот и утверждал, что это вовсе не обязательно, ведь к нему весь день то и дело таскались все мемберы по очереди, так что это была скорее мера наказания. Зато никто не храпел ночами, не причмокивал во сне и не перебрасывался своими носками от скуки. Но Сехуну было непривычно спать одному в комнате, где было слишком тихо, слишком пусто и темно. Чанёль выглядел замученным, хоть и пытался скрыть это за тёплой ободряющей улыбкой. Он взъерошил волосы Осеха и подоткнул одеяло, с какой-то нежностью проведя по щеке макне. Тот едва не расплакался, вспомнив дом. — Хён, иди поспи, — сонным голосом попросил Сехун и мгновенно заснул. Как ни странно, проснулся Сехун от оглушающей тишины в доме. Никто не суетился на кухне, никто не носился по комнатам, никто не напевал фальцетом в душе… Удивившись и забыв про слабость в ногах, Сехун с трудом поднял своё больное тело и направился на поиски хоть одной живой души. Однако он нисколько не удивился, увидев спящего в кресле Чанёля. Он смешно растёкся по нему, вытянув свои бесконечные ножищи под журнальный столик и подложив чью-то толстовку под щёку. — Хён, доброе утро. — Сехун пощекотал ему подбородок и хихикнул над тем, как тот судорожно замотал головой, плохо соображая спросонья. Сфокусировав взгляд на Сехуне, он пару секунд непонимающе взирал на него, но всё же улыбнулся. Сехун почувствовал себя дурачком, когда хён снова взъерошил его и без того неидеальную причёску. — Как самопоживание, наглый макне? Сехун хихикнул. — Ты хотел сказать, самочувствие? — Может, да. А может, нет, — уклончиво отозвался Чанёль, разминая затёкшие конечности. — Где все? — спросил Сехун, осматривая видимую часть комнаты и коридора. — На тренировке, — зевнув, ответил Чанёль. — А ты?.. — А я тут. С тобой. О Сехун почувствовал себя идиотом. Чуточку счастливым идиотом. Идиотом со счастливой и какой-то дурацкой, неконтролируемой улыбкой на лице, которая со стороны выглядела как смущённая усмешка. — Чего встал-то? — снова зевнул Пак. — Рано ещё, завтрак не готовил... — Да пустяки, — шмыгнул носом Сехун, — я... — Хэй, иди-ка ты в душ, — сморщившись, попросил Чанёль и тут же снова заулыбался. — Я пока поесть найду. О Сехун впервые в жизни был рад побыстрее скрыться с глаз долой, лишь бы спрятать этот румянец на щеках и идиотскую, как ему казалось, улыбку на пол-лица. Он, наверное, просидел в ванной слишком долго, замечтавшись о каких-то совершенно глупых и не занимающих мозг вещах, так как Чанёль настойчиво постучал в дверь, интересуясь, всё ли у принцессы Русалочки хорошо. Впрочем, стучать было необязательно: Сехун не закрывал дверь; видимо, это одновременно понял Чанёль и вспомнил Сехун. Он шагнул по направлению к двери... угодив прямо в объятия Пака. Вернее, в большое махровое полотенце в его руках. — Ты тут... это... забыл, — протянул Чанёль, осторожно обнимая макне, залипая на его порозовевших ушах. Захотелось потереть их пальцами. — Хён, холодно, — пробурчал ему в шею Сехун, забавно гундося. Чанёль словно очнулся и закутал макне получше, мягко массируя ему спину и плечи. Где-то за его спиной уходила в слив вода; на ум пришла какая-то метафора о скоротечности жизни, которая, впрочем, быстро исчезла, не задержавшись в голове Чанёля даже и на пять секунд.

***

После того, как оба позавтракали, Сехун снова почувствовал себя полноценным членом общества, если бы не дурацкий насморк... Он чихнул так громко, что Чанёль напугался и выпустил из рук джойстик. А потом заискрился счастливым смехом. О Сехун понял, почему так щемит в груди. Естественно, Пак Чанёль разрешил Сехуну остаться с ним в гостиной и посмотреть, как тот рубится в приставку; конечно, с условием, что лежать он будет под одеялом и прежде всего выпьет лекарство. Наблюдать за тем, как играет Пакчан, было довольно интересно; однако Сехун следил не столько за тем, что происходит на экране, а сколько за тем, что происходит на лице Чанёля в это время. Даже если бы Сехун взялся описывать всё, что читается на лице его хёна, он бы не смог найти существующего слова. Даже придумать бы не смог. Зато он мог бы придумать название для ситуации, когда ты смотришь на кого-то так долго, что в конце концов палишься. Чанёль внимательно изучал покрасневшего Сехуна, старательно смотревшего на шкафчик с книгами, и задумчиво кусал нижнюю губу. Затем он отложил пульт и пересел на диван к макне. — Ты чего такой красный? У тебя случайно не... Сехун внутренне сжался и покраснел ещё больше. — ...температура? — Чанёль обеспокоенно заглянул в его глаза и пощупал лоб. — Не, вроде нет. Чего такой смущённый... Сехун пробурчал что-то, отвернувшись, и закашлялся. Чанёль вздохнул. Часа два они смотрели телик, устроившись на диване: Чанёль сидел, подогнув ногу под себя, а Сехун лежал на его бедре, укрывшись одеялом до кончика носа. Его щёки горели, и ему казалось, что это ощущалось через спортивные штаны Пакчана, и что причина этому была явно не болезнь. Сехун чувствовал ладонь Чанёля в своих волосах; чувствовал, как он рассеянно перебирает прядки и неосознанно массирует кожу головы. Сехун не заметил, как разомлел и задремал. Не заметил, с какой теплотой в глазах смотрел на него Чанёль, грустно улыбаясь каким-то своим, очевидно, запутанным от бессонницы мыслям. О Сехун не заметил, как Пакчан уходил покурить ещё по крайней мере раза два; зато то, что он явственно ощутил, так это горячее дыхание в районе шеи, от которого было и щекотно, и неловко одновременно. Сехун не спешил открывать глаза, однако по его сбившемуся дыханию Чанёль понял, что тот проснулся, и потряс его за плечо. — Эй, макне, — севшим отчего-то голосом позвал он. — Скоро все придут, давай к себе. Сехун открыл глаза и недовольно чихнул. Уходить с нагретого места не хотелось. К заложенному носу прибавилась неприятная головная боль, и меньше всего макне сейчас хотелось вставать и куда-то идти, даже если это «куда-то» было в паре метров от него. Чанёль совсем по-стариковски бурчал что-то на тему «обнаглевших, пользующихся своим состоянием больных макне, которые вдобавок ещё и эксплуатируют старших», закидывая Сехуна на плечи, пока тот не завесил ему лицо одеялом и громко не засмеялся. Минутная радость макне передалась и Чанёлю, и он, похмыкивая, донёс Сеха до его комнаты. В его кровати было холодно; макне поёжился от пробившей его дрожи, что не укрылось от Чанёля. — Принести обогреватель? — спросил он, и Сехун кивнул, с тоской подумав что-то вроде «Себя принеси, ко мне в кровать, пожалуйста». С коридора послышались голоса прибывших мемберов; Сехун знал, что несмотря на усталость и голод, все обязательно зайдут к нему и проверят, как он там. Он услышал, как Чунмён притворно ворчит на Чанёля за то, что он не удосужился приготовить поесть, а тот отнекивался тем, что совсем не умеет готовить. Невольно вспомнились сладкие вафли, входящие в перечень их завтрака утром. Сехун шмыгал носом, а Чанёль смеялся над ним и предлагал покормить с ложечки. Тот смущался и посылал его куда подальше, залипая на липких от сиропа губах Пакчана. Сейчас это воспоминание вогнало Сехуна в краску, и он поспешно отвернулся к стене, услышав, как кто-то входит в его комнату. Бэк поинтересовался, как дела, получил в ответ мычание, напоминающее что-то между «я в норме» и «могло быть и хуже», и поспешил уйти, чтобы занять душ. Чанёль так и не появился с обещанным обогревателем. Сехун лежал и смешно обижался, вполголоса ругаясь на нерадивого согруппника и наивного себя. Со стороны выглядело так, будто... — Ты что, дисс на Чанёля сочиняешь? — спросил зашедший Кёнсу, чем заставил Сехуна вздрогнуть от неожиданности. — Почти, — обиженно шмыгнул тот и пожаловался: — Я тут мёрзну, между прочим. Кёнсу хихикнул и выглянул за дверь: — Пак Чанёль, этакая ты задница, тут макне без тебя мёрзнет! И с хитрой улыбкой во взгляде исчез в потоке хихиканья остальных. «Я не это... Дурак», — подумал Сехун, и его бросило в холодный пот, едва он услышал приближающиеся тяжёлые шаги. Чанёль вошёл, посмеиваясь, и включил свет: уже темнело. Первой, что он увидел, была весьма обиженная спина макне и его покрасневшие уши, торчавшие из-под одеяла. — Сехун-а, — тронул он его за плечо, — сейчас ребята приготовят ужин, согреешься. — Что с обогревателем? — хрипло спросил Сехун, не оборачиваясь и сдерживая дрожь. — Я забыл, он сломан ещё с лета, — виновато проговорил Чанёль, запуская пятёрню в волосы. — Тут где-то ещё есть плед, я поищу... — Не надо, — остановил его Сехун. — Всё ок. Позови потом. Чанёль вопросительно посмотрел на затылок Сехуна, не получил желаемых объяснений и пожал плечами. Сехун был готов разреветься, когда тот неловко погладил его по голове и вышел. Но вместо этого зло шмыгнул и закашлялся. Однако на ужин ему запретили выходить, аргументируя это тем, что он ещё в той стадии лихорадки, когда лучше не покидать кровать и не заражать остальных. Но вскоре после того, как все поели и разбрелись кто куда, Чанёль пришёл снова и повёл макне прямо в одеяле на кухню. — Ты что, ещё не ел? — удивился Сехун, увидев на столе приборы на двоих. — Подумал, что тебе будет скучно. Сехун снова почувствовал, что ещё немного, и он бросится на шею его бестолковому хёну и разрыдается от умиления. Но вместо этого он, замотанный в одеяло, как гусеница в коконе, после долгих попыток нормально приземлиться на стул, расхохотался хриплым смехом, подавляя приступ кашля.

***

— Было вкусно, — сказал Сехун, откладывая в сторону палочки и пропитанные его соплями салфетки. И недовольно скривился, увидев таблетки на протянутой ладони. Всё-таки болезнь заставляет чувствовать себя некомфортно даже в таких обыденных вещах. Но, а с другой стороны, несмотря на неловкость, всё же приятно, когда за тобой вот так ухаживают и носятся, только что не сюсюкают, как с младенцем. Так думал Сехун, пока шёл в обнимку с Чанёлем в свою комнату. Почти у края кровати Пакчан дурашливо толкнул макне, и тот с каким-то слабым «пи-иу» упал на матрас, едва не сломав нос. Чанёль получше укутал его, заткнув все щели, через которые мог проникнуть холодный воздух, и почему-то завис на несколько секунд, смотря прямо в воспалённые глаза макне, но почти сразу же отвернулся, смущённый. Сехун легонько прикоснулся к ладони Чанёля, словно котёнок, который просит хозяина его погладить. — М? — Холодно, — тихо пробормотал Сехун и почувствовал, как румянец заливает щёки. Чанёль тупо уставился на его повисшую в воздухе ладонь, шумно вдыхая воздух. «Ну что такого сложного, принеси ещё одеяло и уходи», — почему-то раздражённо подумал Сехун, отворачиваясь от него к стене. И вздрогнул, когда Чанёль нырнул к нему под одеяло и крепко прижал к себе. Сехуна мелко затрясло; он списал это на холодные ступни и коленки Пакчана, прижимавшиеся к нему сзади. Но объяснить этот смущающий жар в груди прямо под чужими ладонями он не мог. Да и не хотелось. Оба замерли, словно выжидая, кто первым уснёт. Чанёль, видимо, устав ждать, просто уткнулся лбом в плечо макне и вскоре засопел. Его дыхание щекотало спину Сехуна, и он покрылся мурашками с головы до ног. «Как бы не вылилось во что-то неприличное, — пронеслась ненужная сейчас мысль в голове Осеха. — Надо думать о чём-то другом». — Сех, не вздыхай аки девственница, спи давай, — вдруг пробормотал Чанёль и прижал его ещё крепче к себе. — Не то укушу. Это заявление вогнало Сехуна в ещё большее смущение; захотелось смеяться и творить какие-то глупости, повинуясь спазмам откуда-то из живота, где сейчас обосновалось сердце. Но разливающееся по всему телу тепло от Чанёля потихоньку смыкало глаза Осеха и затуманивало разум сонным бредом. Сехун словно грелся на солнышке, и ему снилось что-то далёкое, солнечное, в гавайской рубашке и с кокосом в руке. Оно улыбалось, распространяя запах ванили и скрывая далёкие глаза за нелепыми солнечными очками-сердечками. Сехун протянул руку навстречу этому нечто, и она окунулась в бескрайнее море. Почему-то защипало глаза, а во рту появился солёный привкус... Сехун открыл глаза; за окном занимался рассвет, а рядом всё так же безмятежно спал Пак Чанёль, приоткрыв рот и слегка похрапывая. На душе почему-то стало спокойно и радостно, головная боль прошла, а по телу разливалось приятное тепло. Макне лёг обратно, устраиваясь поудобнее, и Чанёль — очевидно — рефлекторно притянул его к себе. Сехун спрятал вновь покрасневшее лицо у того на груди, нерешительно обнимая в ответ и снова проваливаясь в сон. О Сехун определённо заболел. Только лекарства от любви ещё не придумали.