Ты бойкий и ласковый

«Мне даже было немного обидно, что Оксимирон меня не изучил, было бы приятнее, если бы он вник»       Мирону всегда было наплевать на меня и будет наплевать, это я понял. Когда он, например, с ледяным спокойствием смотрел мне в глаза – это было у него дома, ровно за два дня до баттла. Тогда, когда читал свой текст мимо – я надеялся, что о себе услышу явно больше, чем сказал он. Несмотря на сильные эмоции к нему – когда он сам потянулся меня поцеловать, хотелось сбежать от того, как он делал это – будто издеваясь. И даже сейчас, когда я чувствую его горячее тело, то, как он прижимается ко мне спиной – он даже сейчас холоден. Слышу его стоны, когда вхожу в него – но не чувствую, что это для него что-то значит. Это как эксперимент для Мирона – сможет ли переспать с оппонентом, или что-то вроде того, но не эмоции. Не думал, что узнаю, как это по ощущениям, с ним целоваться, но неожиданностью для меня это не стало. В тот же вечер, после баттла. Мирон просто подошел ко мне, когда я ушел покурить. Закурил тоже. Не помню, что сказал я – что-то вроде шутки о тексте мимо оппонента. - Ты мне не настолько интересен, - бросил он, выдохнув дым, - Мне было нормально. Еще бы. Я как бы и был в курсе, но звучит больно. Смеюсь в ответ. Смотри, сука, как мне плевать на тебя, видишь? - И что дальше, Слава? – спрашивает он, кидая и наступая на едва начатую сигарету. - О чем ты? – делаю вид, что не понимаю. - Не делай вид, что ты этого не ожидал. Сам знал, что где-то в конце вечера это будет. И он целует – нет желания показушно отталкивать его, поэтому я отвечаю, хватая его за плечи. Мы едем к нему – уж не знаю, чего он так испугался, раз не захотел ехать ко мне в первый раз. Я не могу спокойно реагировать на происходящее, потому что я победил, потому что сейчас он мой, и я не могу унять дрожь в руках и сдержать стоны, когда он сосет мне. Хочется сорвать с него рубашку, но не получается – Мирон смеется, хватая меня за руки. Меня охватывает безумное желание, когда я вижу его расширенные от чего-то там зрачки и чувствую его вставший член, почти грубо вжимаю его в стену. - Тише, тише, - шепчет он горячо, проводя большим пальцам по губам, обхватив мою шею руками, - Не торопись, Слав. Чуть спокойнее, ладно? - его мутный взгляд и руки, гладящие мои плечи заставляют меня почти замереть. Киваю, хотя понимаю, что в данной ситуации такое для меня пытка. Но он целует, прикрыв глаза, едва касаясь моих губ своими – это, блять, что-то невероятное, и в этот момент во мне что-то умирает. Тихо и осторожно расстегиваю каждую из пуговиц. Мирон еле дотрагивается, глубоко вдыхает и я кладу руку ему на шею, туда, где татуировка «1703». Но через пару минут Мирон меняется – резко прижимается ко мне, кусая мои губы до боли и тянет в комнату, и я срываюсь, срываю с него оставшиеся вещи и толкаю к кровати. Мирону мало – будто совсем похуй на боль от проникновения, и когда я на секунду останавливаюсь и целую его шею, он шепчет, чтобы я продолжал, цепляясь за мою спину и выгибаясь навстречу – закрывает глаза, почти не смотрит на меня. Но похуй – я заставляю его смотреть на меня, когда ебу его на его же кровати. Когда он дергается, у него получается увернуться, я хватаю его руки и прижимаю к кровати. Иметь его так, когда у него нет возможности сопротивляться, прямо как на баттле, и, нахуй, вспоминаю, как горели мои плечи, когда он дотрагивался до меня во время раундов. Мирон стонет, когда я целую его шею, он дрожит и кусает губы, будто боясь что-то сказать, но почти кричит, когда кончает, выдергивая свою руку. - Блять, Мирон, - я кончаю и падаю рядом, тут же притягивая к себе и целуя. *** И каждый раз, когда мы виделись, он отстранялся дальше и дальше, но не отталкивал. Говорил что-то вроде: «Не нуждаюсь в отношениях, так проще», пожимал плечами, но ему нравилось варить кофе у меня на кухне, всегда или вместе, или стоять рядом и наблюдать, как я это делаю, пить его с ромом и уже холодным. Каждый раз, когда он приходил ко мне, мы почти сразу ебались, а после уже все остальное. Виделись мы обычно позже шести часов вечера, тогда, когда начинало темнеть. Мирон мог долго, иногда неделями и месяцами придумывать отмазки, лишь бы не встречаться и не видеть меня – а мог через каждые два дня приходить, как только я зову. Иногда вел себя, как ебанутый, будто у него вообще никаких чувств и эмоций нет, а мог встать на колени передо мной в каком-нибудь переулке или в парке – ох блять, когда он первый раз так сделал, я думал, умру от того, как мне нравится такой Мирон. Хотя он мне нравится любым – и когда сидел за столом у меня на кухне, отпуская колкие фразы и шуточки пока я готовлю, вцепившись в бокал с чаем, и когда непозволительно близко прижимался ко мне в магазине, провоцировал как только мог, а на вопрос, что же это было, пожимал плечами и улыбался. Он вроде бросил курить – но когда я, оставив его, почти спящим в постели, и выходил курить, Мирон одевался и выходил ко мне – не брал сигарету из пачки, а отбирал мою. Я в шутку делал раздраженный вид и смотрел, отрицательно качая головой, когда он специально выдыхал дым мне в лицо. Кидался снегом с балкона в меня, иногда в прохожих. На балконе он мог громко смеяться, мог внезапно кинуться ко мне и начать целовать, и как-то раз, я вжимал его в перила, а ему было будто плевать, что он стоит босиком на снегу. Каждый раз, когда я зажимал его где-то, он пытался делать вид, что отстраняется – но я видел, как ему нравится. Напившись, Мирон брал зажигалку (у меня они по всему дому валяются) и спрашивал, что я сделаю, если он подожжет свою футболку (че, блять), пару раз пытался поджечь занавески и мне приходилось отбирать у него из рук ебучую зажигалку, как у ребенка, а он смеялся и выебывался, тогда нам было особенно весело. Мирон оставался у меня часов до двенадцати, до часу, а после уходил – я провожал его немного, иногда мы гуляли – нас замечали, но это не особо разошлось, ночью ему нравилось ходить по тихим дворам многоэтажек. Когда я его в пьяном состоянии потащил на заброшку в 15 недостроенных этажей, он не задумался ни о чем, тогда мы только начали наши встречи, и мне казалось, что у него инстинкт самосохранения немного подвисает. Еще Мирон всегда видел красоту и вдохновение там, где другие не видели ничего, кроме грязи и нелепости – и мне иногда было обидно, что его может вдохновить какой-то звук на улице и ночные огни, но я никогда не стану тем, кто сможет вдохновить его. Быть ничем для того, кто уже несколько лет, сам того не зная, является всем. Шептать ему в безумном порыве в постели случайно вырвавшееся «Я люблю тебя» и слышать, как он сильнее стонет и смотреть, как жмурится и кусает губы. Но его игнорирование – то, что меня убивает. И я не выдерживаю. Поэтому, когда я в очередной раз слышу этот ледяной язвительный голос по телефону, я прихожу к нему, и говорю, что все, с меня хватит. Дрожащим голосом, медленно, как долбаная девчонка. Он отходит к окну. Говорит, что все понимает, кивает головой. Сжимает руки. Зря. Я шепчу «прости» и ухожу, наверное, в последний раз закрывая за собой дверь в его квартиру. Не замечаю, что случайно оставляю у себя его ключи, и не собираюсь забирать у него свои. Но все же, раз ему не нужен я, и для него развлечение - просто убивать время с кем-то, то такое не для меня. Пожалею ли я об этом поступке? Уже.