Дом, в котором все смеются.

Безумие — это страна, в которую не каждого впустят. Это надо заслужить. © Филипп Клодель. «Молчание Дневной Красавицы».

       Шерлок открыл глаза.       Вместо привычного серовато-белого потолка его спальни на Монтегю-стрит, где он уже год снимал квартиру, его глазам предстал разъеденный плесенью потолок темной комнатки, освещенной лишь естественным светом, с трудом пробивающимся сквозь узенькое окошко.       Судить об убранстве комнаты наверняка — трудно, так как встать с неудобной кровати Шерлоку не удалось. Причина оказалась тривиальной и логичной, но странной. Он привязан.       Он находился в больнице. Об этом кричали все его обонятельные рецепторы. Так пахнет только в больницах. Запах смерти, безысходности и мочи.       В больницах Шерлок не был с раннего детства, когда переболел чем-то неприятным и имеющим сложное название. И воспоминания об этом остались более, чем отвратительные. Постоянный запах тушеной капусты, мрачные больные, антисанитария - неотъемлемый участник больничной жизни тех лет, грубые доктора и болезненные процедуры.       Но ему уже двадцать пять лет, он практикующий детектив-консультант, видел достаточно трупов и смертей, и все неприятности жизни, как ему казалось, уже пережил. Так что страх перед больницей, детский и застарелый, не поглотил его полностью, лишь мрачно всколыхнулся в темной и густой глубине подсознания.       Разобравшись с волной детских воспоминаний, (это вовсе не больно, Шерлок, потерпи, не больно, НЕ БОЛЬНО, НЕ БОЛЬНО), он приступил к следующему шагу. Шагу более сложному: осмыслению того, как он, черт возьми, оказался здесь, в этом богом забытом, судя по запаху, местечке.       Воспоминания предательски разбегались в пустой голове, никак не желая собираться во что-то хоть немного осмысленное.       Тело, особенно голова, ныло нещадно. Язык во рту распух, сухой, как кость. В глазах песок. Запястья словно отпилили ножом, пальцы рук не желают слушаться хозяина, шевелясь лишь едва-едва. Жажда иссушила горло, как если бы он полоскал его канцелярскими кнопками.       Обычно он глушил восприятие мира наркотиками или алкоголем, но ни того, ни другого, под рукой не было. К сожалению.       Но он же Шерлок, мать его, Холмс. Он просто обязан думать, это его работа, его хлеб, его жизнь. То, что отличает его от большинства людей, способность мы…       Воспоминания пришли неожиданно, вспыхнули, точно лампочка в темном подвале. Смерть Майкрофта. Потрясение. Боль. Боль сильнее, чем он думал. Боль, которую он отчаянно топил в алкоголе. Глушил наркотиками, к которым… Да, к которым пристрастился больше обычного. Расследование, расследование, расследование. Допросы, люди, мысли, показания. Убийца наказан, а горе, незнакомое ему прежде, не отпускает. Даже смерть родителей не была столь… трагична. Затем туман, густой, молочно-белый, скрывающий от него часть того, что он пытался выбить из себя. Беспокойство Джона все нарастает. Преследование. — У тебя мания преследования, Шерлок. Мориарти давно гниет в тюрьме, где ему и место. Успокойся. Он четко помнил это. Теплую руку Джона на плече, его успокаивающий тон. — Я поговорю с доктором Монтгомери, он… Психиатр. Очередная доза. Выстрел. А затем… Провал, провал, которых было много в то время.       Неужели… Нет, он же не убил Джона. Не мог. Да, он был под морфием, но в тот день действительно чувствовал себя прескверно. И да, с револьвером всегда обращался вольно, но не настолько, чтобы убить кого-то.       Кричать — это ниже его достоинства, потому Шерлок предпочел подождать, пока кто-нибудь придет и освободит его. Он же тут по ошибке, верно? По глупой ошибке.       Мозг достаточно отуманен жаждой и болью, чтобы позволить ему обмануть самого себя.       — Вы уже проснулись, мистер Холмс? — голос вошедшей женщины чудесно мягок, низковатый, но приятный, ласкающий слух.       Ему не видно ее со своего места, но нос слышит запах выпечки и талька.       — Как Вы чувствуете себя? — наконец, он может рассмотреть ее. Немолодая незамужняя женщина, старше его на целый десяток, если не больше. Невысокая, среднего роста скорее, чуть полновата, но не еще не достигла своей критической массы. Лицо симпатичное, но простоватое, не отягощенное бременем интеллекта, с мелковатыми чертами.       Шерлок попытался выдавить из себя привычное едкое приветствие, но не смог. С губ сорвался лишь хриплый стон.       Ее лицо, как показалось, посветлело.       — Вы еще так слабы… Но доктор Белл просил привести вас поскорее, сразу, как Вы очнетесь, Шерлок. Можно мне так называть Вас? «Нет, нельзя. И хватит этого снисходительного легкого тона, словно вы разговариваете с неразумным ребенком!»       Но он лишь смог послать ей свой самый недоброжелательный из взглядов, который, впрочем, не произвел на нее должного впечатления.       — Меня зовут Мэри Уайт, — она улыбнулась ему материнской, как ей самой казалось, улыбкой. Немного ослабила путы на руках, посетовав, что их снова затянули слишком туго, и помогла ему сесть.       Шерлок ощутил, насколько она сильна. Даже по меркам среднестатистической силы мужчины. Наверное, она работает в пекарне, что расположена при больнице. Трудотерапия для больных, дополнительный заработок для лечебницы.       — Сестра Мэри, если угодно.       Она еще и служительница церкви.       Он едва сдержал стон. С такими, как она, твердолобыми верующими, всегда было так тяжело. Они совершенно далеки от прогресса, консервативны до мозга костей. А под маской добродетели нередко скрывается беспричинная жестокость, даже садизм. Возможно, ему не померещилась улыбка на лице сестры Мэри, когда она заметила, насколько плохо ее подопечному.       — У нас ведь не будет с Вами проблем, Шерлок? — она улыбалась так, как Петр мог бы улыбаться добросовестному христианину у ворот рая. В руках у сестры большая железная кружка, кажется, с водой. И он готов продать душу за один глоток, так что поспешно кивает. Отвратительное чувство зависимости от кого-то затопило Холмса целиком, но тут же смылось первым глотком влаги. Вода на вкус затхлая и противно теплая, но он бы не побрезговал бы склониться и над лужей. Да что там, над Темзой.       — Вот так, лучше, верно? Нет-нет, не пейте слишком много, вас стошнит, — его тошнит от ее притворной заботы.       — Где я? — голос кажется чужим, но, по крайней мере, уже не изменяет ему.       — Лечебница Сент-Джон, — мисс Уайт улыбнулась, поставив кружку на тумбочку.             Сейчас, сидя, Шерлок может осмотреть всю комнату. Обшарпанные стены с облупившейся неприглядно-серой краской. Одно окошко. Железная кровать, привинченная к полу. Тумбочка. Больше ничего. Постельное белье, сероватое от частой стирки. Но, слава богам, чистое.       — Где это?       Не тот вопрос, Шерлок. Не тот, черт возьми.       — Линкольншир, — лицо его доброй самаритянки помрачнело.       Это чуть больше ста миль от Лондона. Не так уж далеко, но…       — Сегодня двадцать девятое августа. Год тысяча восемьсот семьдесят восьмой, — проговорила Мэри усталым менторским тоном, взирая на него с явным неодобрением. Что, не похож он на тихих местных сумасшедших?       — Мисс, произошла о…       Она даже не слушала его объяснений. Пропустила их мимо ушей, поправляя одеяло, в поправке не нуждавшееся, ослабляя ремни на ногах, чтобы не натирали. И когда он замолк, уставший от своей тирады, Мэри лишь равнодушно посмотрела на него и сообщила, что доктор Белл сейчас придет, и все решит.       И он действительно пришел.       Высокий, сухощавый джентльмен с шоколадными кудрями и ясными умными глазами. Глазами безумца, что были так хорошо Холмсу знакомы. Но в целом, лицо его симпатично и добродушно, хоть и слегка простовато.       — Джозеф Белл, — он улыбнулся Шерлоку, отослав Уайт изящным движением руки, и присел на освобожденный ею колченогий стул.       — Наслышан о вас, мистер Холмс, — Джозеф покачал головой, вздыхая и устремляя на него взгляд темных глаз, — никто из нас не убережен на все сто от этой печальной участи оказаться здесь.       Белл покачал головой вновь, смотря на него печально и сочувствующе.       — Я вовсе не должен быть здесь. Я вполне нормален! — Шерлок уже чувствует, как захлестнул его гнев. Он не привык к тому, что его не слушают, что не внимают каждому его слову. И наелся этого в беседе с Уайт по уши, и больше терпеть подобного пренебрежения не намерен!       — Ira furor brevis est, — Белл посмотрел на него с намеком, словно только что произнес тайный шифр, известный лишь ему одному.       Но латинская фраза: « Гнев — кратковременное безумие», оказалась Шерлоку не знакома по одной причине — она была бесполезна в практическом применении.       Но в данном случае она была полезна. Она убедила бы доктора в том, что он и его пациент — на одной волне, оба здравомыслящие, умные, образованные люди.       Избирательность в поглощении знаний в этот раз крупно подвела детектива-консультанта, и разочарование на лице Белла четко об этом свидетельствовало.       Впервые Шерлок почувствовал себя… Лестрейдом, по существу. Тупым. Что для него — нонсенс. Он — чего-то не знает.       Ох, он бы скормил этому докторишке всю римскую литературу без соли! С греческой на десерт.       Только вот он пропускал лекции на эту тему, когда учился в Дублинском Тринити-колледже.       — Самые лучшие из нас… — Джозеф покачал головой, глядя на растерянное — возможно, впервые в жизни — лицо Шерлока.

***

      Его отмыли и переодели.       Вытерпел он сие унижение с величайшим трудом, и то лишь потому, что все его мысли поглотили слова доктора. Они просто хотят убедиться. Что он в порядке, нормальный и… что его отпустят, как только убедятся.       Это внушало некую надежду, чувство, которое Шерлок, в общем-то, ненавидел. Или, по крайней мере, презирал.       Его ведут по коридору… куда-то. Само чувство, ощущение того, что он не властен над собой, омерзительно.       Из восточного крыла в западное. В окнах, узких и зарешеченных, виден сад. Прежде красивый, но сейчас сухой и запущенный, больше похожий на призрак прежнего великолепия.       От коридора, ведущего в общую гостиную, Шерлока бросает в дрожь.       Полы, застеленные засаленными паласами. Кресла качалки, не меньше десятка, стоящие вдоль стен.       Старики, с бумажной бледной кожей и пустыми глазами.       Они сидят, раскачиваясь машинально и медленно, смотря в никуда. У кого-то в руках давно запутавшееся вязание или покрытая пылью газета. Но в глазах — ни капли мысли. Рты беспомощно раззявлены, до подбородка и ниже стекает тягучая слюна. Запах мочи и старости становится невыносимым, и даже санитары торопятся поскорее провести его по коридору мимо этих мумий прожитых лет.       — Это ты, Шелдон? — миловидная старушка обладающая кривыми зубами и седыми волосами с легкими всполохами прежней рыжины схватила его за полу длиной рубашки, впиваясь черными глазами в его лицо. — Я помню тебя, Шелдон. Я просила тебя остановиться, Шелдон. Но ты не слушал, Шелдон. Я скажу маме и папе, если ты не перестанешь делать это, Шелдон.       Ее голос, по старушечьи-скрипучий, медленный, отчего-то нагоняет ужас. Возможно потому, что она смотрит в никуда, говоря медленно и тупо, словно заученную фразу.       — Заткнись, придурочная, — грубо обрывает ее один из санитаров, и старушка послушно замолкает, вжав голову в плечи.       — Шелдон, — неуверенно вякает она им в спины, но продолжения Шерлок уже не слышал — его втолкнули в большую залу, холодную и неуютную, полную людей и запахов.       Его взгляд, еще одурманенный лекарствами, поначалу бездумно скользит по людям, наполняющим комнату.       А затем замирает на группе больных у окна, сидящих за столом.       На одном больном.       На Джеймсе Мориарти.