Дом, в котором все смеются.

Бромистые препараты, праздность, теплые ванны, надзор, малодушный страз за каждый глоток, за каждый шаг — все это в конце концов доведет меня до идиотизма. Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был весел, бодр и даже счастлив, я был интересен и оригинален. Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я такой, как все: я — посредственность, мне скучно жить. О, как вы жестоко поступили со мной! Я видел галлюцинации, но кому это мешало? Я спрашиваю: кому это мешало? © А.П.Чехов. «Черный монах».

      Джеймс Мориарти сидел за столом у окна, в компании нескольких больных. Он играл в шахматы. В который раз Шерлок подумал, что тараканы, подобные ему, переживут что угодно, приспособятся к любым условиям. Даже брюки и рубашка Джима были настолько белоснежными, что резало глаз, а прическа как будто только что уложена рукой талантливого парикмахера. Впрочем, ничего иного от Мориарти и ожидать не стоило: он всегда сохранял лицо, этого у него не отнять. Санитары наконец отпустили руки Холмса. «Пусть поиграет со своими» — мелькнуло в голове у Шерлока, когда он сделал нерешительный шаг к столу у окна, все еще не убежденный до конца в том, что увиденное — не причудливая шутка сознания, одурманенного транквилизаторами. — Ну, привет, красавчик, — неожиданно дорогу резко преградила жгучая брюнетка лет двадцати с лишком, чуть младше самого Шерлока, с темными, словно вишни, глазами. У него даже слова в горле застряли, вырвавшись неловким: «ох!», когда она сбросила с себя халат, ничуть не смущаясь полной наготы. Собственно, наготы тут не смущался никто: на происходящее обратили внимание лишь пара человек и то с весьма вялым интересом. Мужчина в возрасте и вовсе, без малейшего беспокойства, поглаживал свой пах, уставившись в стену. Таких среди больных было большинство, некоторые сидели и пялились в пустоту с совершенно отсутствующим видом, кто-то отчаянно скреб щеки, несколько мужчин и женщин сидели у стен в смирительных рубашках. — Джули! Тебя что, закатать в рубашку*, как остальных лунатиков*? — санитар, лениво покуривающий в сторонке рыжий детина, помахал ей, но улыбнулся, наслаждаясь развернувшимся шоу. Джули лишь рассмеялась, явно упиваясь растерянностью на лице Шерлока, которое все чаще, в последние часы, принимало недоуменное выражение. — Помолчи-ка, Майк, — она качнула пышными бедрами и возмущенно завопила, когда Холмс решительно обогнул ее, делая вид, что ему абсолютно не интересно происходящее, и вообще, он бывалый парень и не такое видел. — Какой скучный, тьфу, — она коснулась своих полных высоких грудей, на которых полосочками светлело несколько застарелых шрамов, чуть сжала и выдохнула. — Я и сама вполне могу себя удовлетворить! — Присаживайтесь, Шерлок, — Мориарти даже не поднял глаз, задумчиво передвигая слона с одного поля на другое. Довольно хмыкнул, посмотрев на девушку, сидящую напротив. Светлые сальные волосы, неровно обрезанные до плеч, некогда белое бесформенное платье заляпано красками и бог знает чем еще. Лица не видно: шахматистка зажалась в углу большого потертого кресла, свернувшись в клубок и склонив голову к груди. Однако все это Шерлок отмечал задней частью сознания, его вновь охватил гнев и… страх. С возрастом он терял самоуверенность все больше, и страх перестал быть чем-то абстрактным. Он стал близким спутником его кошмаров, из-за которых Холмс спал все меньше. Мориарти… Что он делает здесь? Убийца его брата должен был вечно гнить в тюрьме, а если повезет — то и вовсе болтаться в петле. — Неужели это участь всех мыслящих людей: оказаться здесь? — Джеймс вздохнул, следя, как тонкая, почти полупрозрачная рука сумасшедшей из кресла передвинула одну из фигур к краю поля и замерла в воздухе, словно ожидая его похвалы. — Тогда что же вы забыли здесь? — он едва сдерживал рвущуюся наружу злость. Джули тем временем пристала к очередному больному. Шум потихоньку все разгорался, и даже санитарам пришлось вмешаться. Но это все было словно в другом мире, за пределами тихого напряженного пузыря, в котором существовал лишь этот стол, шахматы, на которых облупился и потрескался лак, существовала лишь девушка в кресле и Шерлок вместе с тем, кого ненавидел так сильно, что это не позволяло ему даже мыслить здраво. — Ну, я здесь только благодаря тебе, — он перешел на «ты» так спокойно и легко, попутно сгоняя с доски коня соперницы, которая издала тяжелый вздох. Так вздыхает мать семерых детей, узнавшая, что ждет восьмого. — Тогда тебе повезло. — Отнюдь. Должно быть, здесь вовсе не приятно «выкать», обращаться друг с другом хоть сколько-нибудь уважительно. Мориарти сделал глоток кофе из чашки и наконец-то посмотрел на него. От взгляда темных глаз, — черные жуки, большие и блестящие, — стало не по себе, и Шерлок неловко опустился в кресло, стоящее подле сумасшедшей девушки. Впился длинными пальцами в подлокотник, не отводя взгляда. Воздух между ними словно накалился, полный электричества, повис густым студнем, горячий и ледяной одновременно. « А я еще не верил в энергетику», — подумал Холмс, сжимая подлокотник кресла так, что побелели пальцы. БАМ. Они оба вздрогнули, когда девушка, сидящая между ними, с грохотом обвалила игральную доску. Кинула Джеймсу короля, и вернулась обратно в кресло. Фигурки рассыпались по полу, разволновав некоторых пациентов. Шерлок успел заметить ее лицо, бледное, словно выточенное из воска. Некогда красивое, но теперь под серыми глазами залегли круги, у пухлых прежде губ, теперь покрытых коркой, пролегли уродливые морщины. Ей нет еще и двадцати, но она уже превратилась в столетнюю старуху. На безымянном пальце полоска ожога, на месте обручального кольца. — Ее зовут Мелисса. Она единственный достойный игрок в шахматы здесь, пусть и даже своего имени не помнит и злится, когда проигрывает. Мориарти равнодушно поставил белого короля на стол и вновь отпил уже остывший кофе. — Что с ней? — Шерлока это интересовало мало, но попытка завязать разговор лучше молчания, даже если разговор его не занимает так сильно, как мог бы. А еще ужасно не хотелось говорить на неизбежные, но неприятные темы. — Она поступила сюда пару лет назад, может, около года. И была жизнерадостной, прямо как Джули. Холмс не назвал бы Джули «жизнерадостной», это все равно, что обозвать маньяка «общительным», но промолчал. — Ее мужу не понравилось, что Мелисса завела интрижку. Девушка рассеянно скребет ожог на руке, смотря на фигурку короля на столе. Серые глаза пусты, смотрят в никуда, как и у многих здесь. На запястьях следы, оставленные лезвием. — Ей поставили диагноз «истерия», как и всем здесь. Психиатрия, Шерлок, ужасная наука. Вернее, прекрасная наука, — Джим оживился, — столько безграничных возможностей. Область открытых знаний так же мала, как и количество сахара в этом чертовом кофе. Под удивленный взгляд Холмса, он вылил его остатки на ковер. — В этом и прелесть быть сумасшедшим. Можно творить все, что хочешь, тебе и слова не скажут. Судя по пятнам на ковре, тут действительно творили все, что хотели. — А дальше… Стандартное лечение. Одинаково лечат и слабоумие, и отсталость, и сексуальную зависимость. Шерлок невольно посмотрел на Джули. Странно было. Сидеть здесь, напротив своего врага, и мирно беседовать. Словно все время на свете принадлежит им, и они оба никуда не спешат. — Бедная Мелисса, — в голосе Джима не прозвучало жалости, — водные процедуры она вытерпела, но… посмотри на ее кожу. Кожа, некогда нежная, теперь покрыта шрамами и ожогами. — Она даже вытерпела, когда ей отрезали, стесняюсь сказать, клитор. Рвоту, кровопускание, все. Шерлок сглотнул, отводя глаза. — Но вот трепанация… Не все ее переживают, удивительно, что Мелисса сохранила ясность ума. Вернее, если это можно назвать ясностью. Она прекрасный игрок в шахматы, но вот прочитать что-либо, или произнести сложное предложение… Это ей уже не под силу. Мориарти словно развлекается, рассказывая все это. — Она была красива, как куколка, когда появилась здесь, весела, как птичка. Умна, насколько может женщина, и добродетельна. Куда больше сестры Мэри Уайт, например. А теперь посмотри на нее. Она лишь призрак былой себя. И она уже не здесь, как почти все. Они больше, чем люди, и меньше. — Зачем ты мне все это рассказываешь? Шерлок посмотрел на него почти впервые за все время, прямо и уверенно. От его взгляда больше не укрылось ничего. Алые следы на запястьях. Побелевшие следы кислоты на коже. Выжженные волосы на висках. Усталый, ужасно усталый взгляд, хоть глаза и сияют прежним фанатичным безумием. Несколько серебристых линий в по-прежнему густой шевелюре. Следы от ногтей на его ладонях. Шрамы на бледной коже. Он промолчал, и Шерлок спросил снова. — Почему ты все это мне рассказываешь? Повисла пауза, и он уже решил, что Джим не ответит и на этот раз. Но тот чуть улыбнулся, откинувшись в кресле так, словно он был врачом, а не пациентом. — Потому что тебе предстоит пройти через это самолично, Шерлок.