Все, что угодно

      В комнате царила темнота. Её разгонял лишь небольшой свет от пламени свечи, стоящей на столике. Николай Васильевич чувствовал себя неуютно, но отнюдь не из-за давящей темноты, а из-за пристального взгляда Якова Петровича. Он медленно скользил взглядом по лицу юноши, хотя в темноте было сложно что-либо разглядеть - свеча горела слишком тускло, чтобы следователь мог увидеть смятение на лице писаря. Хотя ему не нужно было видеть, он был уверен, что юноша крайне смущен. Николай смущался всегда, будь то поцелуй или же простое с виду касание до его руки, что уж говорить об интимных отношениях. Якова всегда забавляло, как юноша заливается краской чуть ли не до корней волос из-за, казалось бы, совсем невинного жеста — следователь просто поправил ему неровно сидящую рубашку, случайно задев рукой шею. Как ни странно, это действительно произошло случайно, а не с целью смутить писателя, наслаждаясь тем, как он стремительно краснеет и опускает взгляд в пол. Николай теребил ворот той самой рубашки, сидя в кресле напротив кресла следователя и отрешенно глядя куда-то в пол. Хотя Гуро прекрасно знал, что Гоголь просто не хочет показывать своей нетерпеливости и желания — юноша еще не привык к такого рода отношениям и боялся сказать или сделать что-то лишнее и неправильное, поэтому писарь почти никогда не проявлял инициативы, хотя всегда принимал все то, что Яков для него приготовил. — Раздевайся, — негромкий голос Якова Петровича прорезал тишину, отчего юноша вздрогнул. Николай, бросив быстрый взгляд на Гуро, немного помедлил, а после стал торопливо и несколько дергаными движениями стягивать с себя одежду, сбрасывая ее на стоящий неподалеку стул. — Встань, — Яков отставил бокал, который до этого держал в руках, на небольшой кофейный столик, и обратил свое внимание к юноше, который послушно встал, смущенно закрываясь руками. Николай стоял перед Гуро полностью обнаженный, но его больше смущало не это. Он чувствовал себя обнаженным душевно — взгляд Якова Петровича пронизывал его насквозь, забирался под кожу, доставал до самого сердца, до самой души. — На колени. И подойди ближе, — тон голоса был спокойным и властным. Да и душевный покой самого Якова не был нарушен, в отличии от Гоголя. Юноша дрожал, и отнюдь не от холода, был взволнован и возбужден не только физически, но и эмоционально. Следователь с интересом наблюдал за ним, как за чудным цветком за стеклом. Почти всегда одна и та же реакция, яркий румянец на щеках и беспрекословное подчинение. Подчиняясь, Николай сделал два шага вперед и опустился вниз. Поколебавшись буквально пару-тройку секунд, писарь положил дрожащие руки на колени Гуро. Тот слегка приподнял уголок губ, довольствуясь видом, а после коснулся лица писателя рукой, затянутой в кожаную перчатку, провел от виска по скуле и вниз до подбородка, наслаждаясь тем, что Николай подался навстречу. — Мой, — самодовольно произносит Яков вполголоса, — Мой, — Николай не говорит ничего, но он полностью согласен. Он уже давно не принадлежит сам себе. Он подвластен этому мужчине, весь и без остатка. Писарь поднимает голову, сталкиваясь со взглядом Якова, и замирает. Смотря в черные голодные глаза, Гоголь понимает, что готов на все, что скажет Гуро. Все, что угодно. И не только сегодняшней ночью.