Свет твоих глаз

Серая пустынная улица вся засыпана красными и ярко-оранжевыми опавшими листьями, которые от легкого ветерка тут же разлетаются по всей дороге. Голые темные деревья тянут свои «костлявые кисти» к тучному небу. Птицы здесь уже давно не летают: слишком уж много их трупов лежат под камнями обвалившихся стен. Кирпичные здания, разбитые окна которых уже покрыты темными пыльными разводами, мирно стоят вдоль широкой дороги, будто пропуская сквозь себя смог. Осень. Звук бьющегося стекла. — Скорее, Фил! — Кричит мальчик, открывая с ноги железную дверь выхода из склада давно заброшенного магазина. Запинаясь о бетонные осколки, он все равно держится на ногах и выбегает в зал со стеллажами. За ним, держа в руках несколько банок с консервами и колой, выбегает второй парень. Оба поворачивают за один из стеллажей и натыкаются на невысокого, но крепкого бритого «под ноль» мужчину в темной куртке. Тут же, будто мысленно договорившись о плане «б», мальчики разбегаются в разные стороны: один к крайней стенке, где когда-то стоял алкоголь, а другой — к кассам. Со склада выбегают еще трое мужчин, которые так же, не долго думая, разделяются. Один из парней опрокидывает полку, чтоб остальные стеллажи упали подобно ей, как домино, поставленные набок. «Мелкие твари!» — Кричит один из мужиков, спотыкаясь о бетонную плиту. Перепрыгивая турникету, Фил чувствует, что кто-то рывком дернул его за куртку назад. Обернувшись, парень видит того самого ублюдка, что первый их засек, поэтому, недолго думая, прописывает тому с локтя в висок. «Это тебе за то, что кричишь громко, мразь.» — С ненавистью подумал Фил и спрыгнул с турникеты. Резко толкая стеклянную дверь плечом, мальчик оказывается на свободе. Оглядывается в надежде увидеть друга, выбегающего с другой стороны магазина, но вновь слышит звук бьющегося стекла: оставшаяся часть крайней витрины рушится и на ее осколки спиной падает сначала светловолосый паренек, а затем один из «ублюдков», тут же накинувшийся на него. Фил, не думая, бежит к ним, чтоб ударить мужлана ногой по лицу, но его друг справляется сам: ударяет нападающего сначала лбом, а затем, лежа, пинает коленом между ног. Выползает из-под обезумевшего от боли «ублюдка» и бежит к Филу, крича ему не останавливаться. Вот они уже выбежали с этого переулка и, запыхавшись, сбавили темп. Смеются, называя нападавших на них мужиков «глупыми уродами», ведь те даже стволы в погоню захватить не догадались. — Ты видел лицо этой сволочи, когда он заметил нас, забирающих их еду? — Захохотал тот, что пониже. — Да-а! — Протянул Фил. — Этот старикашка, который позвал своих дружков в самом начале, тот еще урод: на самом выходе схватил меня за шиворот. — А ты что? — Спросил низковатый светловолосый мальчишка. — Ну я и дал ему в морду. А что, жалко что ли? У них целый складище этой колы. Жадины, блять. — Засмеялся второй, открывая банку с напитком. Парни, увлеченные разговором, даже не заметили, как сквозь тучи, наконец, пробился алеющий закат. Мальчики дошли до спуска к небольшой реке и сели на траву у самого берега. Фил глотнул немного колы и повернул голову в сторону друга, который только что сложил все украденные им припасы в рюкзак, оставив в руках одну баночку напитка. Громко пшикнув, она, легким движением пальцев, открылась, а паренек, выкрутив жестяную «чеку», оторвал ее и выкинул в воду. Фил был против того, чтоб кто-то мусорил. Да, это бессмысленно, конечно, ведь кругом хаос, разруха. Зато, тот считал, что природа должна быть нетронутой, ведь ее и так тут почти совсем не осталось. Но другу он ничего не сказал. — Слушай, Фил, — Вдруг заговорил парень. Мальчик вопросительно посмотрел на своего спутника, ожидая, что тот ему скажет. Правая сторона лица светловолосого была освещена ярко-оранжевыми лучами заходящего солнца, что делало его карий глаз светлее, чем зеленый, который так и оставался в холодной тени. Его густые брови сильно выделялись на лице, а грубые, слегка волнистые волосы, которые скоро будут доставать до плеч, наоборот — неприметно блестели под лучами солнца. «Квадратный» подбородок, слегка вздернутый маленький нос, узкие губы… Мальчик выглядел лет на пятнадцать, был одет в грязную потертую куртку, из-под которой виднелась серая кофта с абстрактными узорами. Пыльные штаны были заправлены в тяжелые, явно большие ему ботинки до щиколотки. Смотрел он на Фила с капелькой грусти и задумчивости в глазах. — Как думаешь, дружили бы мы, если ничего этого бы не было? — Продолжил парнишка, повернувшись к Филу. — Ну, если бы войны не случилось. — Уточнил он. — Мне с тобой интересно. — Ответил парень, а затем, сделав глоток колы, продолжил: — Не знаю, встретились ли бы мы. Но, думаю, что если все-таки встретились, то, конечно, скорешились бы. — Не знаю, что бы я без тебя делал. — Улыбнулся светловолосый и, тоже глотнув газировки, повернулся к реке. — Да, Оливер, — Протянул Фил и, повернув голову в ту же сторону, добавил: — Я тоже не знаю.

***

Смотрю на полупустые полки кухонного шкафа: Олу позволил мне позавтракать самому, если проснусь раньше него. Нашел всего одну консервную банку и, подумав что не стоит съедать последнее, решил оставить ее для хозяина дома. Я давно не ел мяса и эта мысль не дает мне покоя. Придется уходить в лес, чтоб подстрелить какую-нибудь зверушку. Но, опять же, патронов у меня нет, хотя Олу говорил что-то про свои… Вдруг у него есть ружье? Поднимаюсь обратно, наверх, думая о своем доме. Как он там? Надеюсь, никто не занял, хотя, самые ценные вещи всегда со мной, а там, насколько я помню, из ценного остался лишь кусочек мяса на столе (наверное, и тот уже испортился). По сравнению со вчерашним днём, здесь стало заметно прохладнее. Чтобы не позволить холоду окончательно завладеть моим телом, сижу на кровати, обняв колени руками и смотрю в окно. Серое небо потихоньку начинает светлеть. Думаю, сейчас часов семь, не больше. От моего дома до рынка идти было далековато, но сейчас я до сих пор не знаю, где нахожусь. Надеюсь, не слишком далеко от «Утопии». Хотя, наверное, и вправду недалеко, ведь тащить на себе тушку, как я, сложновато, даже для такого громилы, как Олу. Вчера хотелось побольше расспросить его о семье, особенно о близнецах, но давить на больное — последнее дело. А ведь я всего раз в жизни видел близняшек, поэтому интересно — мыслят они так же одинаково, как и выглядят? Наверное, нет. Ведь они только лишь внешне похожи. Жизненный опыт показал мне, что внешность вполне может не соответствовать характеру, а тем более, душе. Когда мне было девять, я часто видел в городе одного мужчину. Дети там свободно разгуливали редко, поэтому меня многие запомнили, в том числе и он. Мужичок с добрыми глазами, невысокий, с мимическими морщинами на лице и большим носом. Он улыбался мне при встрече, а я, почему-то, улыбался ему, наверное, потому что не хотелось оставлять такую приятную мелочь без внимания. Так вот, какого было мое удивление, когда я, проходя между домами, узнал его, жадно поедающего какую-то мертвую девушку. Моему страху не было предела: я бежал, бежал, бежал — не думая куда, лишь бы подальше. После этого случая я даже боялся ходить в город. Ну, а когда, наконец, решился там появиться — мужичка нигде, даже на главной площади, не увидел. Шум на первом этаже: кажется, Олу проснулся. Быстро встаю с кровати и, спустившись вниз, взглядом натыкаюсь на Олуджими, аккуратно ставящего керосиновую лампу на стол. — Доброго утра. — Здороваюсь, наблюдая испуг на его лице: наверно, я слишком тихо спустился, так что Джи не ожидал, что уже не сплю. — А, это ты, — выдыхает Олу. — Утра доброго, Фил. Мужчина берет стоящую у дивана бутылку воды и, когда делает несколько глотков, я замечаю в его руке книгу с темно-фиолетовой обложкой. С ее ветхого переплета свисают нитки, а страницы, кажется, уже пожелтели. — Что это? — Спрашиваю, пытаясь разглядеть название. — Это? — Сглотнув воду, уточняет Олу. — «Мастер и Маргарита». Мировая классика, друг мой. — Мужчина аккуратно протягивает мне книгу. Беру ее, открывая где-то ближе к концу. Потирая страницу пальцами, чувствую, что бумага влажная от сырости. «– Драгоценная королева, я никому не рекомендую встретиться с ним, даже если у него и не будет никакого револьвера в руках!» — С наиграно серьезным выражением лица читаю вслух. Олу не одобряет этой шутки, поэтому с хмурым видом выхватывает из моих рук книгу. — С таким не дурачатся, — он осторожно, словно боится, что та рассыпется, стряхивает с того места, где я касался, несуществующую пыль. — Да ладно тебе, ерунда ведь. — Непонимающе развожу руками, когда Олу удаляется в ту «неизвестную комнату», в которой я так и не побывал, и оставляет меня с этим грёбанным чувством вины. Я, похоже, совсем неудачно для него пошутил, но кто же знал? Но когда мужчина возвращается, замечаю, что от недовольства не осталось ни следа. — В чем дело? — странно, но я почему-то не хочу, чтобы он считал меня последним куском дерьма. — Всё в порядке, Фил, просто это был любимый роман моей жены. — Олуджими достаёт ту самую последнюю консервную банку и, открыв её, жестом пригласил меня к столу. Теперь я все понимаю. Эта шутка тут же из просто «неудачных» перешла в разряд «самых неудачных» из всех моих шуток. Я решил не спрашивать про его жену ничего, да и вообще закрыть эту тему, совсем не говоря о семье. Никто уже не знает срок годности этой небольшой, сильно потертой баночки с рыбным фаршем, но, как говорится, выбирать не приходится. Более того, я с неким наслаждением запихиваю небольшое количество «паштета» прямо в рот, орудуя лишь пальцем. Слишком долго я ничего не ел, даже учитывая вчерашний «ужин». — Последняя, — с уж слишком знакомым чувством говорит Олуджими. С чувством ненасытности. Вот только оно уже стало нормой для нашего общества. Не считая, конечно, правительства. — Всё же, придётся идти на рынок. — Он выкидывает пустую банку в переполненное ведро. Точно, рынок! Я ведь еще вчера думал, что хорошо бы прикупить патронов для моего красавчика — Глока. — Отлично, когда отправимся? — расслабленно закидываю руки за голову. Надеюсь, после вчерашней пьянки он хоть немного помнит, о чем мы говорили. Ну, точнее, конкретно о том, что надо бы сгонять на рынок. — Ты мне нравишься, Фил, — Слышу его басистый смех и не могу удержать ответной улыбки. — Сейчас самое время. Наблюдаю, как Олу надевает поверх майки тёмно-синюю толстовку. Неужели на улице так холодно? Ведь вчера, несмотря на низкую температуру, он был одет довольно легко. Первым выхожу на сырое крыльцо, вобрав в себя свежий холодный воздух. Отмечаю, что снаружи дом Олу выполнен в грязно-голубых и белых цветах, что кажется мне довольно симпатичным. Следом за мной выходит Джи и надев на дверь замок, кладет связку ключей в карман. Нахожу это немного странным, ведь если кто-то и решит пробраться в дом в отсутствии мужчины — сделает это через окно.

***

Рынок — мерзкое, грязное место, где, по большей мере, обитает самый низший слой нашего, почти мертвого, общества: попрошайки, воры, браконьеры… Последние из них, в отличие от первых двух, отличаются неплохим материальным состоянием: у них всегда есть пушки, еда и деньги. Они продают мутировавших животных, которых воякам теперь приказано расстреливать: Правитель решил, что для того чтобы вернуть цивилизованное общество, нужно для начала стереть с лица земли напоминания о войне — ее результаты. Это разрушенные здания, мутировавшие животные, люди… Зачем кому-то мутировавшие существа? Они выносливые и шустрые, хитрые, очень умные. Хладнокровные. Чаще всего их используют для охоты, ведь с едой в наше время очень большие проблемы. Это большая роскошь — иметь такого помощника под рукой. От холода меня передергивает, поэтому резко выдыхаю, застегиваю куртку и, зябко углубившись в ее ворот, засовываю руки в карманы. Рынок представляет из себя один большой ряд, по бокам которого «прилавки» — на самом деле старые прицепы, самодельные столики, тумбы и прочее. Находится он, так же, как и «Утопия», на краю города. На самом входе вижу торговцев мясом. Один вид свежих (или же не очень) кусков кровавой плоти сводит меня с ума. И, если честно, мне было бы плевать: собака это, олень, кабан или даже голубь. Все бы отдал за то, чтоб впиться зубами в сочное мяско, из которого тут же брызнет сок… — Джи, — Выпуская изо рта облако пара в воздух, толкаю Олуджими в бок, когда вспоминаю про вчерашние мысли об охоте. — Ты говорил, что у тебя нет патронов для пистолета… А для чего есть? — Осталось там немного для «Ремингтона» и старенького обреза. — Мужчина накидывает капюшон, так же зябко пряча руки в карманы толстовки. Я огляделся по сторонам: одни люди с уже уставшими, грязными лицами сидели рядом со своими «прилавками», другие проходили мимо нас, иногда задевая плечами, даже не замечая, а некоторые наоборот, провожали меня и Олу презрительным взглядом. — У меня тут есть один поставщик, — Вдруг начал Джи. — Он в самом конце рынка: у этого парня только проверенная еда, никакой кошатины, голубятины и прочего. Олу, ты не представляешь, насколько мне все равно, какое мясо сейчас есть. Главное — хоть что-нибудь. Главное — не начать терять силы и бдительность от голода. Глотаю воду во рту и, заметив то местечко, где продают оружие, патроны и прочее дерьмо, отвечаю мужчине: — Тогда иди туда, а я пока за патронами. — Поправляю лямки рюкзака, меняю направление в сторону прилавка, увешанного сетями и черепками мелких животных. Останавливаюсь у потертого деревянного столика, всего промокшего от ночного дождя, и начинаю рассматривать ломы и биты разных размеров, которые заманчиво висят на задней стенке «прилавка». Продавец — сутулый худой старикашка в зимней куртке, такой же, как у военных, стоит спиной ко мне, поправляя немного ржавый кастет, висящий на гвоздике. — Добрый день, — Прокашлявшись, начинаю я. Старик поворачивается и я сразу замечаю его искусственный глаз, который всегда смотрит только в одном направлении. Обвисшие худые щеки, морщинистый лоб, тонкие губы, наполовину седые волосы — на вид ему лет шестьдесят. — Мне, пожалуйста, патронов 9*19 калибра на десять долларов. — Продолжаю, кладя на мокрый стол десятидолларовую купюру. Старикашка смотрит на меня, а затем вдруг противно смеется, облокачиваясь локтями на стол берет деньги и размахивает ими в воздухе, отвечая: — На эти деньги я тебе могу предоставить всего два патрона, дружище. — Мерзкий, прокуренный голос. — Идет. — Не торгуясь соглашаюсь, ведь только что в моей голове родился потрясный план. Старик наклоняется, чтоб достать из стола коробку с патронами. Смотрю на кастет, все так же висящий в верхнем углу задней стенки. Сам не замечаю, как начинаю ехидно улыбаться, что, кстати говоря, могло бы выдать меня. — Кажется, я вспомнил про свою заначку, сэр. — Говорю громко, чтоб тот услышал, снимая рюкзак с одного плеча и делаю вид, что ищу там эту самую «заначку». — Можно мне тогда, пожалуйста, еще во-о-он тот кастет. Старикашка ставит коробку с патронами на стол и, с презрением посмотрев на меня своим искусственным глазом, делает шаг к стенке и тянется за кастетом. Я же рывком сую руку в коробку и сгребаю «золото» в кулак. Разворачиваюсь, чтоб бежать и напоследок кидаю ему на стол сигаретку — как утешительный приз от самого меня. Улыбаясь как придурок, бегу в самый конец, кажется, бесконечного ряда. Взглядом улавливаю Олу (сложно не заметить такого громилу), и иду к нему. Мужчина складывает консервы и кусочек мяса, завернутый в пакет в рюкзак. Мясо… — Ты все? — Спрашиваю, завороженно следя за манипуляциями Олу. — Да. — Выпустив изо рта облако пара, довольно отвечает мужчина. — Теперь можно идти домой. Соглашаюсь, думая, как бы пройти мимо той лавки, оставшись незамеченным. Тут есть два варианта: попросить толстовку с большим капюшоном у Олу и пройти, надеясь, что не узнают, или обойти рынок с другой стороны. И я выбираю второй вариант. Пока что идем прямо по ряду, и я уже вижу этого рассерженного старика, стоящего относительно далеко от нас. Не знаю, как объясню все Олу, но, кажется, пора действовать. — Джи, давай обойдем это место через заднюю часть рынка? — Начинаю, уже поворачивая направо. — Зачем? — Мужчина непонимающе смотрит в глаза, следуя за мной. — Там… Просто мой старый знакомый, которому я задолжал кое-что… — Вру, не смотря Олу в глаза, ведь совесть не позволит этого сделать, (но, тем не менее, украсть патроны почему-то позволила). — Если увидит — вышибет со своими дружками мне мозги. — Но я ведь с тобой, если что- разберусь. — Теперь мне еще более стыдно перед мужчиной. Вот так, готов спасти меня и второй раз, а я нагло вру. Плохой ты человек, Фил. — Не хочу втягивать тебя в передряги, дружище. — Отвечаю, сам не заметив, как прибавил шагу. Обходим опасную для меня зону стороной и принимаем решение не возвращаться на центральный ряд, ведь выход с рынка совсем близко. Справа от нас густой лес. Заворожено смотрю вглубь, думая о том, что же может таиться в самых дебрях. Представляю, что там бегают волки — голодные, сердитые, опасные и… прекрасные. Они свободны. И я свободен, вот только их не мучает совесть. Их ничего не мучает, кроме голода. А меня и совесть мучает: не стыдно перед тем старикашкой, а вот перед Олуджими почему-то стыдно. Чувствую, как на самую макушку что-то капнуло. Поднимаю взгляд, чувствуя капли теперь и на лице — дождь. Мелкий, холодный, такой, от которого меня бросает в дрожь. Зябко зарываюсь в воротник куртки, смотрю себе под ноги и думаю: скорее бы уже наступили солнечные деньки. — Дождь. — Выставив перед собой ладонь, подмечает Олу. Вот, наконец, мы миновали главный вход и идем по потрескавшейся асфальтированной дорожке в сторону дома. Наблюдаю, как мои вечно грязные берцы хлюпают по холодным лужам. Ну, хоть почище стали. — Смотри. — Вдруг говорит Олу, толкая меня в плечо. Поднимаю взгляд. Навстречу нам идут трое мужчин, которые ведут за собой ребенка: руки девочки связаны сзади веревкой, а на шее что-то типа ошейника с поводком, за который ее тянут за собой. Рыжеволосая девчонка постоянно пятится назад, скалит зубы, но те лишь рывком дергают веревку и что-то кричат. Браконьеры. — Надо помочь ей. — Выдает Джи, прибавив шаг. — Ты спятил?! — Вскрикиваю я, пытаясь остановить его. — Это тебе не тупые вояки: свяжешься с браконьерами — проблем не разгребешь. — Она — ребенок. — Олу упрямо продолжает идти. — Мне плевать что будет, я не из тех, кто пройдет мимо. — Придурок, они же потом не оставят нас! — Кричу вслед мужчине, приближающемуся к браконьерам. — Черт! Олу уже совсем близко и вот, без разговоров, он уже треснул первого из них в челюсть. Подбегаю, дабы не оставлять Джи одного разгребать все это дерьмо и бью парня, в руке которого веревка, по лицу. Тот размахивается и мне прилетает слева. Падаю, но быстро встаю на ноги, наблюдая, как Олу уже прописывает моему обидчику с ноги, быстро принимаясь за третьего. Тот успел достать нож и теперь пытается полоснуть им по лицу нападающего, но я выбиваю ногой у него из руки холодное оружие. Затем Олу валит его на землю и обрабатывает кулаками по морде. Поворачиваюсь, вспомнив про нож, который, кажется, только что обрел своего хозяина, но вижу, как девчонка, держа его в одной руке, пытается распилить веревку. Не думая, заряжаю ей по руке с ноги, отчего та роняет нож, сваливаясь набок, стоная от боли. — Ты че творишь? — Кричит мне Олу, который уже расправился с последним. Мужчина быстрым шагом подходит к нам и нагибается к девочке. — Ты в порядке? — Спрашивает и, аккуратно беря ее за плечо, пытается повернуть к себе. Но в ответ девочка плюет ему в лицо. — Черт! — Ругнувшись, Олу встает и вытирает глаз. — Вот тебе, благодарность. — Смеюсь, крутя в руках нож, который, кстати, оказался довольно острым. — Развяжите меня, суки! — Кричит девчушка, от чего мне становится смешно. — Вот как мы выражаемся? — Встаю прямо перед ней, трогая лезвие своего нового приобретения. Девочка поднимает на меня глаза и смотрит исподлобья. И вот тут я замечаю, что не так. Темно-красные глаза, зрачки которых слегка вытянуты поперек. Она — одна из тех. Таких людей я видел всего пару раз в жизни, они всегда вызывали у меня одновременно и интерес и неприязнь. Для меня это даже не люди. — Иди к черту, освободи меня! — Все не унималась она. — Слушай, Олу, может я ей всеку, чтоб заткнулась? — Подхожу к Джи, указывая кончиком ножа на девчонку. — Не смей. — Рассержено ответил тот. Слишком уж он добрый, в наше время таким быть — себя гробить. Слышу стон одного из «мирно спящих» браконьеров, поэтому подхожу к нему и с размаху пинаю в живот своим тяжелым берцом, от чего тот замолкает. Олу молчит. Наверное, думает, что нам дальше делать. Я решаю не мешать, так что снова подхожу к девчонке и сажусь на корточки где-то за три шага от нее. Смотрит на меня, хмуря густые брови. Тоже изучает. Совсем маленькая, но не худая, лет четырнадцать на вид: если встанет, то, наверное, будет на головы две ниже меня. Только сейчас замечаю шрам, красующийся на левой щеке. Еще алый, наверное, недавний. Кожа у девочки бледная, на носике веснушки, пальцы длинные, костлявые. Одета в какое-то рванье: большая серая водолазка с растянутыми рукавами, джинсы, одна штанина которых порвана и болтается, оголяя колено. Босиком… Слышу крики, звучащие со стороны рынка. Повернувшись, взгляд натыкается на четырех мужчин, идущих к нам, которые, кажется, теперь ускоряют шаг. — Джи! — Зову, и Олу поворачивается, так же замечая тех ублюдков. — Черт… — Шепчет, но я слышу и подрываюсь с места, пихая нож в боковой карман рюкзака. — Идем, идем, идем! — Подгоняет, а сам берет на руки девчонку, которая, к моему удивлению, почти не сопротивляется. — Выпустите же меня, уроды! — Начинает брыкаться, а я, блин, только обрадовался… — Да заткнись! — Не выдерживаю, но не сбавляю темп и бегу наряду с Олу. Сворачиваем в сторону леса, спускаясь вниз (дорога находится на возвышенности), и бежим к роще. Там, насколько я знаю, есть заброшенный завод, где можно затеряться и подождать, пока те ублюдки свалят. Это двухэтажное здание выглядит так, словно здесь до сегодняшнего дня шла война. Горы битого кирпича и остатки стекла в качестве пола. Выбитые окна, точнее, их остатки, мутные, точно незрячие глаза. Всюду стоит резкий запах сырости, а кое-где пол уже покрылся толстым слоем мха. Быстро ступаем по горам из кирпичей в поисках лестницы на второй этаж. Подвала здесь, на сколько я знаю, нет, а жаль. Было бы гораздо надежнее спрятаться там, но, так как выбирать не приходится, внутри себя радуюсь, когда находим лестницу, ведущую наверх. Точнее, железные балки — основания без бетонных ступенек. Решаем, что я поднимусь первым, приму там девчонку, а затем взберется Олу. Быстро забираюсь по толстой железяке на лестничный пролет и жду, пока Джи поможет девочке добраться до середины лестницы. Смущает ошейник на ее шее: даже для такой, как она, это слишком. Хватаю девчонку за тонкое плечо и помогаю добраться до меня, а следом за ней залезает Олу. Говорю спасибо судьбе за то, что вторую половину лестницы можно преодолеть по бетонным ступенькам. На втором этаже еще более сыро, кое-где из-под завалов пробиваются молодые клены, стены покрыты мхом. Олу вновь хватает девчонку (жалеет ее босые ноги) и мы бежим куда-то в самый конец светлого полуразрушенного коридора. Пытаемся издавать как можно меньше шума, ведь слышим голоса на первом этаже. Забегаем в просторную комнату, с колоннами на самой ее середине, заворачиваем за угол и, часто дыша, прижимаемся спиной к стене. Достаю из бокового кармана нож и, притянув к себе девчонку, одним движением разрезаю ошейник. Та не перестает хмуриться и, более того, не говорит ни слова. Стараюсь не создавать ни малейшего шума и, затаив дыхание, кладу ошейник на пол. Ждем. — А руки? — Вдруг вполголоса говорит девочка. Жестом показываю, что сейчас ей лучше помолчать и поворачиваюсь в сторону дверного проема, в ожидании тех ублюдков. — Эй! — Вновь подает голос, но уже громче. — Заткнись! — Шиплю ей в ответ. Сама не понимает, что нам из-за нее кранты? — Да черт, освободите меня! — Кричит девчонка, и это выводит меня из себя, поэтому раздраженно разворачиваю ее и перерезаю веревку. Та срывается с места и убегает в коридор, а Олу теперь смотрит на меня так, будто я сделал что-то ужасное: — Ты что творишь?! — Спрашивает, но, не дожидаясь ответа, бросается вслед за ней. — Черт! — Ругнувшись, достаю пистолет из рюкзака и выбегаю в коридор. Здесь вижу Олу, но девчонки нигде нет. Улавливаю движение со стороны лестницы и начинаю лихорадочно запихивать патроны в магазин. — Быстрее, Фил! — Торопит меня мужчина, когда замечает, что тот тоже поднимает на нас пистолет. Щелкаю затвором и, навскидку прицелившись, стреляю. Мужчина падает. Отлично, нам очень повезло, на что я и надеялся. Олу бежит по коридору в поисках девчонки, забегая то в одну, то в другую комнату, надеясь как можно быстрее найти ее. Слышу стон, сопровождающийся кашлем за соседней стеной. Заворачиваю за угол и заходя внутрь комнаты столбенею: вижу девочку, вынимающую из горла лежащего браконьера нож. Не могу связать ни слова, когда замечаю ее взгляд на себе. Щека испачкана в крови, как тонкие худые пальцы и ворот водолазки. Вот черт… Девчонка оборачивается, будто услышав что-то, и буквально через секунду в дверной проем, справа от меня, забегает еще один ублюдок с ножом в руке. Не успеваю среагировать и тот уже кидается на девчонку, валя ее с ног. Дрожащими руками поднимаю пистолет и нацеливаю его на спину браконьера. Выстрел. Мужчина, подобно мешку с картошкой, пластом падает на девчонку, которая кряхтит под тяжестью мертвой туши. Сзади меня слышатся шаги, и, когда я поворачиваюсь на звук, вижу, что это Олу. Сначала смотрит на меня, а затем замечает девчонку, пытающуюся выбраться из-под трупа здорового мужика. Сразу бежит ей на помощь, откидывает бездыханное тело, а я не могу сдвинуться с места. Кто она такая?

***

Олу открывает передо мной дверь, неторопливо топчется на месте и всё высматривает кого-то. Я его понимаю — нужно делать всё как можно быстрее. Поэтому заталкиваю девчонку внутрь и плевать на то, что это было довольно грубо. Что-то не припомню, чтобы она задумывалась о нас, так что какого фига я должен быть с ней вежлив? Да из-за этой дикарки нас всех могли прикончить. Устало выдыхаю и тоже захожу в дом, а следом за мной и Олу. Он быстро закрывает за собой дверь и щёлкает замком. Усмехаюсь от бесполезности данной железяки, но слышу слабый кашель и улыбка, сама по себе, исчезает. Перевожу взгляд на девчонку. Она прикрывает рот рукой, тем самым размазывая чужую кровь на своём лице, но кажется, её это даже не волнует. От данного зрелища меня передёргивает. Да кто она, чёрт возьми, такая? — На заднем дворе есть бак с водой. Ты можешь умыться, — поспешно говорит Олуджими и указывает на другую дверь. Девчонка молча, что довольно странно и подозрительно, скрывается за нужной дверью, напоследок окинув меня взглядом, полным презрения и ненависти. — И что теперь? — оперевшись о стену, спрашиваю я. — Что ты с ней собираешься делать? — Не знаю, — он опустил взор на свои руки. — Но не мог же я оставить ребёнка в таком положении. Браконьеры её просто убили бы. — Да, но скорее всего просто сдали бы её в правительство. А вот там бы её как раз и прикончили бы. Может так оно и нужно? — шаркаю ботинком о пол. — О чём ты, Фил? — Ты ведь сам всё прекрасно видел, — смотрю прямо ему в глаза и замечаю в них лёгкий испуг. Хотя это даже раздражение. Раздражение из-за осознания моей правоты. — Она не такая, как мы. — И что? — теперь пришла моя очередь удивляться, ведь Олу подходит и, схватив меня за плечи, легонько встряхивает. — Этого правительство и добивается. Чтобы мы перебили друг друга, как собаки. Они забрали мою семью и я даже не знаю, живы они, или уже нет. Эта девочка не выбирала, кем ей родиться, да и ее способности смогут помочь нам выживать. Я уверен в этом. И вдруг слышу негромкий стук, за которым последовал крик. Нет, даже рёв. Словно какое-то животное попало в ловушку и осознавало скорую смерть. Олу тоже насторожился, так что отбрасываю мысль, что это всё обман слуха. Он отпускает меня и быстро направляется к двери, а я незамедлительно следую за ним. Никогда не думал, что мне доведется увидеть такую картину. У девчонки словно была ломка, но я не думаю, что она даже знает значения слова «наркотики». Дикарка сидит на коленях, совсем близко к железному баку, и плачет. Хотя это даже не плач, а истерика. Слёзы текут по её лицу, тем самым размазывая кровь, что струёй стекает по подбородку. Я обратил внимание на ее голые стопы: грязные, в кровь стертые, мокрые. Кажется, она только что упала, так что сидит, опустив голову, тем самым не давая нам заглянуть ей в глаза. — Отпустите меня! — неожиданный крик режет слух. — Пустите! — переходит на визг, отчего хочется закрыть уши руками, что я и делаю. А вот Олу стоит на месте, как вкопанный. Девчонка не перестаёт удивлять, ведь начинает «царапать» своими костлявыми пальцами бак. Неприятные импульсы отдаются во всём теле при одном только взгляде на данное действие. Ногти, встречаясь с железом, ломаются — я вижу это. А вот и первая кровь. Её кровь. Такая же, как и у нас — ярко-красная. Вот тут-то Олу срывается с места. Он оттаскивает дикарку подальше от опасного предмета, а потом просто сильно обнимает её, да так, что та начинает лишь судорожно глотать воздух. Но это срабатывает и девочка, наконец, замолкает. Даже похоже, что начинает успокаиваться. — Ты погибнешь с ней, — говорю специально громко, пусть слышит. Олу слишком много жалеет девчонку. Зная ее всего несколько часов уже относится к ней, как к родной дочери. — Пускай так, — Олуджими даже не отрицает, и это окончательно ставит крест на моём желании здесь находиться. — Я помирать не собираюсь. — Разворачиваюсь и, захлопнув за собой калитку, покидаю этот дом.