Свет твоих глаз

В сыром помещении стоит смог, сквозь который пробивается мутный свет ламп, расставленных на сырых столах. Бар «Утопия». Куда же я еще мог пойти? Звуки гитары, отдаленно слышимые с дальнего угла бара, запах никотина. Пить мне не на что, так что просто сижу и думаю, докуривая последнюю сигарету. Неужели Олу до дурости добрый, такой, что даже может пожертвовать собой, спасая незнакомого ему ребенка? Видимо, мы абсолютно разные люди. Я привык почти всегда думать только о себе. Ну, только чтоб это не приводило к предательству с моей стороны. А кого мне уже предавать? Некого… Бросаю окурок на пол и облокачиваю голову на обе ладони: костяшки пальцев сильно замерзли, поэтому прижимаю их к щекам, чтобы согреть. С этой девчонкой явно что-то не так, и, думаю, Олу это выйдет боком. Она ненормальная, больная на голову… Или же просто, подобно зверю, сходит сума от отсутствия свободы? В голове всплывает картинка, как дикарка скребет окровавленными пальцами по ржавому баку, стоящему во дворе Олу. Вздрагиваю, мотнув головой, будто пытаясь отбросить неприятное воспоминание прочь, но оно, как бы я ни старался, не вылетает из головы. Да почему я, блин, вообще об этом все еще так много думаю?! Я хотел уйти на днях — я ушел. Чуть раньше, чем планировал, но мне от того ничуть не хуже. Хочу пересчитать патроны, которые у меня остались, но вовремя вспоминаю, что этот бар — не то место, где можно совершать подобные действия. Патроны — золото, я уже говорил. За такую ценность здесь и убить могут, а я еще жить хочу. «Я помирать не собираюсь» — В голове всплывает фраза, сказанная мною перед уходом из дома Олу. Хмурюсь, засовывая руки в карманы, и начинаю считать патроны. Раз, два… Интересно, как долго эти двое протянут? Сегодня Джи сам себе подписал смертный приговор. Пять, шесть… Семь. У меня есть семь выстрелов. Точно кого-нибудь подстрелю, так что голодным не останусь. Невольно замираю, уставившись в одну точку, когда слышу откуда-то со стороны: «Недалеко от озера, как идти сюда с рынка…». Хриплый прокуренный голос звучит очень безэмоционально и твердо. Мне сразу представился лысый усатый мужичок лет пятидесяти, одетый в тельняшку и какие-нибудь грязные обвисшие треники, — «двое: один — высокий такой, крепкий негр, другой — молоденький ублюдок со смазливым личиком… Молоко-то еще на губах не обсохло…» И тут меня будто обухом по голове ударили: в глазах плывет, одна мысль перебивает другую, все вокруг куда-то едет, и бармен, ставящий стакан на барную стойку, и полки позади него, и лампы… Неужели браконьеры так быстро разнесли слух о произошедшем в своих кругах? Это произошло-то пару часов назад, а те, что, казалось, бездыханно лежали на мокром асфальте, успели прийти в себя так скоро… «…Показать этим шавкам, кто здесь главный. Не с теми связались, олухи…» — Слышится смех с того же столика. Чувствую, как тело предательски дрожит: я боюсь. Действительно боюсь, ведь этих ублюдков порой людьми назвать язык не поворачивается. А сколько случаев мне рассказывал покойный Гарри, о том, как эти суки расправлялись с теми, кто перешел им дорогу? Слишком резко встаю с места и направляюсь к выходу, быстро ступая берцами по хлюпающей грязи. Что мне делать? Возвращаться к этому умалишенному? Нет-нет, я обязан Олуджими жизнью, а значит не имею права даже мысленно называть его так. Но ведь поступок поистине бездумный — спасти чертову девчонку от гибели, подвергнув этому себя, своего спутника и ее саму. Всех в этом мире не спасти. Холодный ветер бьет по лицу, и, будто пытаясь вырвать с головы волосы, треплет их из стороны в сторону. Засунув руки в карманы, потихоньку отдаляюсь от «Утопии» и только через какое-то время замечаю, что иду в сторону, откуда и пришел в бар. Останавливаюсь и, опустив взгляд и сведя брови к переносице, начинаю размышлять. А в чем, собственно, причина моих сомнений? Чувствую раздраженность, ведь вся эта ситуация просто выводит меня из себя. Олу спас меня. Но, в то же время, подверг большой опасности, которая не оставит меня в покое еще неизвестное никому количество времени, я более чем уверен: эти ублюдки мстительны, какими их и описывал мой покойный друг. Они могут убить нас. Они хотят нас убить. По одиночке или всех вместе — нет разницы, нас будут искать. Искать, чтоб отомстить, «показать, кто тут главный». Думаю, шансов выжить больше в компании амбала, который неплохо показывает себя в бою и имеет на руках пару стволов, чем в одиночку. Плотно стиснув зубы, раздраженно пинаю камень, лежащий предо мной на асфальте. Значит, лучше вернуться? Поднимаю взгляд на темнеющее небо, разглядывая тянущиеся в длину редкие облака. А как бы поступил Оливер? Думаю, он бы тоже был в тупике. Хотя, это ведь он был доброй душонкой в нашей компании. Шумно вбираю в легкие влажный воздух и опускаю голову, смотря вдаль перед собой. И мне и им нельзя оставаться в этой части города. Я не смогу себе простить, если зная об опасности, просто буду молчать, отдам Олу в руки судьбы. Щурюсь и, выдыхая, начинаю быстро шагать в сторону его дома.

***

Дверь открывается. Вижу перед собой темнокожего мужчину, чье лицо выражает легкую усталость и слабо выраженное удивление. Позади, в доме, горит тусклый свет и так же пахнет сырыми вещами. — Вернулся. — Олу говорит так, будто знал, что я приду. — У меня плохие новости, Джи. — Говорю серьезно, но голос немного сбивается и еле уловимо дрожит: я успел замерзнуть, пока шел сюда. На самом деле, все тело уже давно трясет от холода, но до сих пор я даже не замечал этого: слишком выпал из реальности, погрузившись лишь в собственные мысли. — Проходи, — мужчина отступает вбок, тем самым давая мне зайти. Привычка, что разуваться ни в одном помещении не нужно, сейчас почему-то забылась, поэтому мне стало немного неохота марать и без того кое-где грязный пол своими берцами. Аккуратно ступаю по дощатому полу и останавливаюсь, когда слышу дверной щелчок позади себя. На диване, по левую сторону от меня, сидит та самая девчонка. Мокрые волосы, какая-то, явно большая ей, зеленая футболка, из-под которой по предплечьям спускаются рукава водолазки, такие же джинсы, что велики девочке, мальчишечьи (впрочем, как и вся одежда), кроссовки… Почему-то желания назвать ее дикаркой у меня становится меньше, но, тем не менее, хмурюсь, когда вижу в ее руках небольшого желтого медведя с красно-синим животом. Девчонка вертит его, растягивает за лапки, а затем сжимает, при этом издавая странные звуки, чем-то похожие на протяжный смех. — Я отдал ей вещи близнецов. — Поясняет Олу. — Так что случилось, Фил? Чувствую одновременно и злость и негодование. Как он может? Ведь Олу потерял всю семью в один миг, а теперь, прострадав столько лет, находит себе очередного ребенка. Он ведь наверняка помнит. Конечно, он помнит, как больно ему было расставаться с родными, понимать, что увидеть их снова шансов практически нет. Зачем он снова подвергает себя такой опасности? Опасности испытать эти чувства снова. Неужели он настолько глуп? Жмурюсь, опуская голову вниз и тру глаза рукой. Если я сейчас опять разозлюсь и уйду, то это будет полный пиздец. Не думай, Фил, просто скажи этому дураку, что мы в полной заднице. — Слух о твоем «спасении» разлетелся средь браконьеров. Те, что зависают в «Утопии», уже прознали, где этот дом. — Наконец начинаю, боковым зрением замечая, что девчонка замерла. — Они готовят облаву, Джи. Нам всем пизда. Мужчина большими глазами смотрит на меня, осознавая всю опасность ситуации. Осознавая, что нам крышка. Поворачивается к девчонке, а та немного хмурится и смотрит на него в ответ, ожидая. — Собирайся, нам надо уходить отсюда. — Продолжаю, уже ожидая этой самой реакции, по типу: «я никуда не пойду, не оставлю дом, это память для меня», и так далее, так далее, так далее… Но Олу молчит. Ничего не говорит, лишь кивает, что понял. Без лишних вопросов разворачивается, и вот, уже скрывается в дверях своей комнаты. Выдыхаю и поворачиваюсь к девчонке, все так же смотрящей в мою сторону. Дурак, нашел на свою голову проблем. Как только все успокоится, клянусь, сразу свалю из этой злосчастной компашки… Прохожу к столу и сажусь, подперев голову рукой, в ожидании Олу. А девчонка не отводит глаз, наблюдает за каждым моим действием с неким презрением. Поворачиваюсь в ее сторону и сталкиваюсь с твердым, выразительным взглядом, не щадя сверлящим меня без остановки. Осматривает каждую деталь моей скромной одежды и останавливается на руке, спрятанной в карман. Не выдерживаю и, наконец, нервно выдаю: — Что? Девчонка вновь поднимает взгляд на мое лицо и, помяв медведя, спрашивает: — Почему ты вернулся? Вот как. Знаешь, меня и самого волнует этот вопрос. Пока что главный аргумент это то, что будет сильно совестно бежать одному, я уверен. Не смогу себе этого простить. Моя совесть далеко не чиста, но я не мразь. И не собираюсь ей становиться. — Явно не из-за тебя. — Отвечаю колко и без лишних подробностей, но это, кажется, ничуть не задевает девчонку, она лишь опускает взгляд и продолжает теребить лапки своего цветного медведя. Еще какое-то время сидим в тишине, думая о своем, пока неожиданно вышедший из комнаты Олу не выдергивает нас из своих мирков. Замечаю в его руке небольшой черный рюкзак, который, кажется, он собирается вручить девочке. Так он и поступает. А я замечаю какую-то еле-уловимую долю удовольствия в его добрых глазах, от сделанного им подарка. Фыркаю себе под нос, в очередной раз не понимая и осуждая Олу в его отношении к дикарке и шумно встаю со стула, направляясь к двери. Мужчина же быстро закидывает в свой рюкзак вещи, купленные им сегодня на рынке, которые тот уже успел разложить по полкам кухонных шкафов, а девчонка лишь запихивает в свой новый рюкзак цветного медведя. Все вместе выходим из дома, и я, будто прощаясь с ним, бросаю, кажется, последний взгляд, пока Олу закрывает дверь. Ему, наверное, очень тяжело сейчас. Но мужчина не показывает этого, лишь напоследок похлопывает по двери дома ладонью, будто старого друга по плечу, и удаляется с родного ему крыльца. — Куда? — Спрашивает, даже не оглядываясь на дом. Я уже думал об этом. Куда нам идти?

***

Повторно толкаю дверь, что никогда не открывается с первого раза и вот, когда та наконец распахивается, даю ребятам пройти, а сам всматриваюсь в темноту в поисках «хвоста». Захожу последним и, рывком захлопнув за собой дверь, закрываю ее на широкий железный шпингалет. Наконец-то я дома. Всю дорогу я разрывался между тем, стоит ли вести их с себе, или же найти другой вариант. Больше всего меня пугал тот факт, что нас вполне могут выследить, и тогда нам придется покинуть и этот дом. Но идти оказалось больше некуда: друзей у меня нет, лишь знакомые, те, что никак не вяжутся с этой ситуацией. Дома их расположены близ города, а это, наверное, даже опаснее, чем если бы мы остались у Олу. На улице — тоже не выход, ведь ночью жуть как холодно. На этом варианты где мы можем остановиться закончились. И вот, мы здесь, поэтому теперь я должен быть бдителен, как никогда. Потолки тут несколько ниже, чем в доме Олу, комнат гораздо меньше, да и выглядит мой домишка, по сравнению с его, довольно тусклым и пустым внутри. Сначала идет темная прихожая, соединенная с такой же темной, почти не освещенной, гостиной, справа дверь на маленькую кухню (кстати, это единственная светлая комната здесь), ну, а чуть левее, в конце зала — дверь, ведущая в мою комнату. Кстати, там мне всегда нравилось: довольно уютно, потому что места совсем в обрез. Девчонка сразу усаживается на маленькое креслице, стоящее возле единственного окна, а Олу проходит чуть дальше. Останавливается, изучающе рассматривая картину над узким письменным столом: на ней изображен темный сосновый бор. Ничего особенного, никакой изюминки, «искры», но, тем не менее, эта картина почему-то всегда притягивала мой взгляд и заставляла задуматься. Потеряться в своих мыслях, будто в густом темном лесу. Кажется, это и есть ее невидимая изюминка. Я же прохожу на кухню, где уже стоит неприятный запах от того самого, все же не убранного мной, кусочка мяса. Жмурюсь от этой вони, но подхожу ближе, чтобы ликвидировать источник отвращения. Выкидывать его в окно — не вариант: здесь всяких желающих полакомиться полно. Речь идет о мутантах — совершенно незаконно существующих сейчас тварей, бегающих близ этого леска тут и там. Прибегут на запах — придется тратить свои драгоценные патроны, а мясо у них несъедобное, вроде как. Хотя, кто знает? Но рисковать я бы не стал, как бы ни захотел жрать. Кидаю испорченное мясо в мешочек, полный всякой дряни, завязываю на узелок и, как всегда, оставляю на потом. В комнату заходит Олу и тут же, подобно мне, щурится и воротит свой широкий нос. Мне становится немного смешно от того, что мужчина вот-вот упрется лысой макушкой в потолок, но сдерживаю прежнее выражение лица, когда замечая это, открываю шкафчик, где всегда хранилась еда. Нахожу там лишь старый невкусный чай и сода, которую я совсем не использую. — Надолго мы здесь? — Вдруг спрашивает Олу. Вопрос почему-то немного раздражает меня, ведь этот дом мой, и, очевидно, я останусь здесь. Уже говорил, что мне не нужна компания? А их никто не держит, хотя и не выгоняет. Иногда корю себя за эту излишнюю раздражительность и, порой, даже агрессивность, но что поделать? Такой уж я. Закрываю дверцы шкафчика и, наконец, отвечаю: — Не знаю, как выйдет. — Пытаюсь говорить без доли раздражения в голосе и у меня это немного получается. Открываю нижний шкафчик и добавляю, — А ты и дальше собираешься возиться с этой девчонкой? — А как мне быть, Фил? Не выбросить ведь ее на улицу. — Мужчина облокачивается о наверняка холодную стену спиной. — А мне кажется, что она и сама не против свалить. — Монотонно отвечаю, рассматривая полупустую упаковку макарон столетней давности и думая, сколько же их можно хранить. — Там слишком опасно. Кейти еще мала, чтоб бродить здесь одна, когда против нее и военные, и браконьеры, и другие плохие люди, — Олу, очевидно, негодует от всей бесчеловечности ситуации, когда представляет, что станет, если девчонка останется без «надзирателя», — Да еще и мутанты… — Как ты ее назвал? — Вдруг отвлекаюсь от поисков съестного в шкафчике и теперь гляжу не внутрь, а на мужчину. — Кейтлин. — Отвечает, немного потупив взгляд. — Она сама сказала, когда мы остались в доме одни. — Олу начинает ковырять большой палец, а затем и вовсе скрещивает руки на груди, наконец посмотрев на меня в ответ. Я не знаю, что ответить на это, поэтому вновь устремляю взгляд на полки, где, впрочем, уже нечего искать. Имя. Он все больше погружается в роль «папочки», и, кажется, серьезно намерен быть именно таким человеком для девчонки. Быть своеобразным опекуном. — Хорошо, дело твое. У нас слишком разные взгляды на этот счет и, кажется, в целом на жизнь. — Решаю, что не стану с ним спорить, поэтому обрываю разговор на эту, выводящую меня из себя, тему.  — Ладно. — Замечаю, что Олу совсем редко дышит: пытается как можно меньше вбирать в легкие этого противного запаха. — Где я могу отдохнуть? Встаю с места, закрывая шкаф и попутно думая, что могу дать Олу в качестве одеяла. Когда возвращаемся в гостиную, обнаруживаю, что девчонки нет. Это замечает и Джи, поэтому заглядывает в каждый угол комнаты, решив, что та решила поиграть с нами в прятки. Сам я думаю, что дикарка вряд ли знает, что это за игра. Мелькает пугающая меня мысль о том, что «Кейти» могла зайти в мою комнату. Перевожу взгляд на не до конца захлопнутую дверь и быстро шагаю в комнату. Чертова дикарка! Практически залетаю в свою комнату и сердце начинает колотиться в разы быстрее, когда замечаю в руках этой стервы мой альбом. Вырываю его из маленьких ладоней, и захлопнув его одной рукой, наконец, взрываюсь: — Никогда, — по началу не кричу, а говорю грубым повышенным тоном, будто приказывая, а девчонка закрывает ушки руками, сощурив глаза, — Блять, никогда не заходи в мою комнату, сука! — Фил! — В дверном проеме быстро появляется Олу, который, кажется, испугался больше, чем сама девчонка. Та лишь убирает ладони от ушей и выходит прочь из комнаты. Олуджими остается в проходе, смотря на меня недоумевающим взглядом, а я, ничего не говоря, кидаю альбом на кровать и достаю из-под пледа теплое одеяло. Вручив его мужчине, лишь желаю тому доброй ночи и закрываю дверь в комнату. Упав на мягкую пружинистую кровать, смотрю в потолок, что весь в разводах от сырости. Нахожу в себе силы снять грязную обувь, но не раздеваюсь, когда накрываю себя пледом. Кажется, я погорячился. Да, наверное, это так. Но разве она не знает, что брать чужие вещи нельзя? Хотя, кто мог ей это объяснить? Вряд ли нашелся кто-то, кто мог бы это сделать. Но ведь она знает человеческую речь, значит росла не где-то в лесу, а среди людей? Ох, сегодня мой мозг чересчур перегружен, чтоб думать об этой мелкой твари. Бог с ней. Привстав, беру в руки свой альбом, обернутый в темную кожаную обложку. Это — единственное напоминание о том, что прошлое реально. О том, что я не проснусь, осознав, что вся моя сегодняшняя жизнь — лишь кошмар, который, наконец, закончится. Может быть, такое напоминание — не слишком хорошая вещь, но я против самообмана. Я уже давно научился принимать этот мир таким, каким он является на самом деле, а эта книжечка скорее как маленький лучик света в этой кромешной темноте. Открываю первую страницу, пытаясь разглядеть хотя бы очертания людей и предметов, запечатленных на снимках. Но мне не приходится слишком всматриваться: мозг делает всю работу за меня. Он уже давным-давно запомнил каждый снимок и каждую его деталь. Вот здесь, на самом первом развороте вверху, моя мать с собачкой. Не помню, как звали эту собачку, помню лишь что это был белый карликовый пудель. Такой, с черными, как смородинки, глазками, мягкий, смахивающий на игрушку из плюша. А мама, с короткими пепельно-русыми волосами, слегка завитыми на концах, как было тогда модно, сверкает своими карими глазами и безупречной, как говорил отец, голливудской улыбкой. Ямочки на ее щеках лишь придают миловидность молодому румяному лицу. Где-то была моя любимая фотография. Переворачиваю страницы, считая про себя: раз, два, три, четыре… Шесть, кажется здесь. Да, память меня не подводит: в правом нижнем углу странички находится лучшая, на мой взгляд, фотография. На ней запечатлена вся наша семья: мы втроем сидим на большом черном байке, изрисованном языками пламени по бокам. Отец, как глава семейства, в косухе и темных очках, сидит за рулем, позади мама, одетая в платье, но тоже в темных очках, и посередине, совсем маленький, я, радостно открывший рот и выставивший одну ручку в сторону фотографа. Все мы в банданах, мама смеется, держа меня на коленях, отец хмурит брови, но все же улыбается во все свои тридцать два, а я, как и он, скрыв глаза за темными очками, демонстрирую в кадр свои молочные зубки, только вот, половина из них выпали. Мы тогда отдыхали в другой стране, где в нашем отеле можно было фотографироваться каждый день по-разному. Невольно улыбаюсь, даже когда на меня нахлынывает волна тоски по тем временам. Беззаботное детство быстро закончилось. Как бы я хотел снова увидеть маму… Возвращаюсь в реальность, когда чувствую запах. Будто бы где-то рядом жгут костры. Запах гари. По началу не понимаю, что к чему, поэтому лишь встаю с кровати и, обувшись, прохожу через гостиную на кухню. Замечаю, что одеялом, которое я отдал Олу, накрыта сидящая на кресле, девчонка, которая, приоткрыв глаза и еще не отойдя ото сна, провожает меня взглядом. Сам же мужчина мирно дремлет на диване, подложив рюкзак под голову. Зайдя на кухню, убеждаюсь, что все в порядке, керосиновая лампа цела, свечи стоят нетронутые. Тогда в чем дело? Смотрю в окно и понимаю, что на улице чересчур светло, не как обычно. До меня не сразу доходит, что свет этот теплый, а его источник совсем-совсем рядом. Его источник — это мой дом. Обомлев, бегу в гостиную, где вижу, что ребята уже поднялись: Олу судорожно надевает рюкзак на оба плеча, а когда замечает мое присутствие — широко распахивает глаза: — Надо убираться! — Говорит громко и я замечаю, что комната уже заполняется дымом, поэтому машинально хватаю девчонку, подошедшую к нам, за запястье, и веду к двери. Когда выход, наконец-то, стал хоть немного виден, отпускаю кашляющую дикарку и дергаю шпингалет. Кашляю, но всем телом бьюсь о неоткрывающуюся дверь. Ко мне присоединяется Олу, но все же ничего не выходит. Кажется, мы в ловушке. Матерюсь, когда слышу кашель девчонки, уже осевшей на пол. Олу этого не замечает, ведь сам уже еле остается в сознании. Злюсь, понимая, что тот не в силах волочь за собой еще одну тушу: — Сука! — Наклоняюсь к девчонке, беря ее на руки. Подмечаю, что тело той очень горячее, но ничего не говорю, лишь кричу мужчине, — Джи, достань ствол! Придется сваливать через окно. Дышу редко, спрятав половину лица под куртку и сделав то же самое с футболкой и лицом дикарки, уже прикрывшей глаза. Вспоминаю, что самое большое окно на кухне и, по памяти, бегу туда, следя, чтоб Олу не отставал. В глазах темнеет, голова кружится. Я начинаю хотеть спать. Мужчина открывает дверь, ведущую на кухню, и пропускает меня с девчонкой. Здесь немного меньше дыма, но от этого лучше не становится. Олу взбирается на стол и прикладом выбивает стекло, ногами ломая остатки торчащих из оконной рамы, стеклышек. Выбирается сам, попутно осматриваясь по сторонам, а затем перенимает из моих рук девчонку. Еле найдя в себе силы взобраться на стол, я чувствую, что уже не могу даже открыть глаза. Лишь слышу, как мужчина вдруг кричит матом. Слышу выстрел. Я, казалось, сам по себе вываливаюсь из окна на сухую прошлогоднюю траву. Еле подняв взгляд, вижу какого-то ублюдка, падающего на землю, подобно мне, то есть, как мешок с картошкой. Наклоняя голову правее, замечаю девчонку, лежащую совсем недалеко от ног Олу, и самого мужчину, нервно перезаряжающего свой обрез. Слышу душераздирающий крик. Мутанты. Выстрел. Ругань Олуджими, который, очевидно, промахнулся, и я не стал бы его осуждать, а скорее понял: в такой ситуации я и сам, наверняка, еле держал бы ствол в руках. Повторный выстрел — вопли замолкают. Наступает секундное облегчение, которое быстро исчезает, когда слышу отдаленные крики каких-то ублюдков. Я должен вставать. Мне надо идти. Нахожу в себе силы упереться хотя бы одной рукой в ледяную землю и поднять верхнюю часть корпуса. Затем упираюсь в землю второй рукой и уже чувствую, как мне помогают встать. «Ну же, поднимайся…» — слабо слышу басистый голос, еле различая слова. И я встаю. Вот меня уже отпускают, но стою. Вижу, как Олуджими поднимает девчонку на руки. Надо идти, нет, надо бежать отсюда, пока нас не грохнули. Не чувствую тела, но бегу в чащу за Олу. Каждый мой шаг кажется настоящим испытанием, кажется, будто с каждым толчком ступней от земли, я вот-вот упаду, но этого не происходит. Замедляю бег и вовсе останавливаюсь, оборачиваясь назад, где вижу свой горящий дом. Одна мысль в моей голове перебивает другую, другая третью и так далее, но ни одна из них не остается там надолго. Слышу голос Джи, кричащего мне не тормозить, поэтому разворачиваюсь, мысленно прощаясь со ставшим мне родным за это время, домом. Понятия не имею, сколько времени прошло, но когда я пришел в себя, мы все еще куда-то шли. Все это время я плелся позади Олу, который за весь путь не обмолвился ни словом в мой адрес, лишь изредка говорил что-то дикарке. Сейчас девчонка уже может стоять на ногах и идет рядом с мужчиной, который отдал ей свою кофту, а сам явно мерзнет и слегка хромает на правую ногу. Очевидно, он нравится дикарке, только не знаю, чем именно: дружелюбием, внезапной заботой или какой-то душевной добротой, которую легко прочувствовать в нем, но никак нельзя объяснить? Когда Олу помог мне, я и сам почему-то сразу стал относиться к нему по-доброму, будто бы отвечая взаимностью. Не объясняя себе, почему я так разговариваю с ним, почему не против поиграть в какую-нибудь ерундовую настольную игру, вместо того, чтобы почистить свой пистолет. Просто так. Жизненный опыт показывает, что бывают такие люди, которые хоть и делают плохие вещи, но, тем не менее, притягивают какой-то своей душевной чистотой, и это никак не поддается объяснению. Так вот, Олу один из таких людей. Я же сейчас чувствую злость. Не знаю, на кого именно: на браконьеров, на Олуджими, на девчонку, или же на самого себя. Я ненавижу все, что произошло за последние два дня. И в первую очередь виню в этом себя. Осознавая, что прошлое не изменить, я продолжаю искать возможные варианты развития событий, вполне имеющие место быть, если бы я только поступил иначе. Это до дурости глупые мысли, но даже не пытаюсь отгонять их, лишь с интересом перебираю каждую: если бы я не решил пойти в «Утопию» в тот вечер, то ничего этого бы не случилось. Я сидел бы в своем доме и перечитывал какой-нибудь из романов, которые стоят в книжном шкафу моей комнаты, каждый из которых я, с легкостью, уже могу пересказать. С другой стороны, тогда у меня бы не было патронов и я сидел бы голодный весь день. Нет, если бы Карлос не выиграл, то я бы точно никуда бы не пошел и не потратил свои деньги. Но это ведь деньги, вырученные со ставки на его победу… К черту это! Нервно мотнув головой, наконец выбрасываю эти дурацкие размышления оттуда и громко интересуюсь у ребят, все так же идущих спереди: — Куда идем? — Голос хриплый, как у прокуренного старикашки. Аж противно, поэтому пытаюсь прокашляться, но чувствую, что это не помогло. Прекрасно, я охрип. — Подальше от твоего дома. — Отвечает Олу. Его голос спокоен, без нотки сочувствия, (которую я, почему-то, ждал), без агрессии, без грусти. Будто бы ничего и не произошло. Понимаю, что ребята и сами не знают, куда идут. Скорее всего, надеются найти какой-нибудь дом, в котором можно будет не на долго остановиться, чтоб поесть и набраться сил. Совсем не хочу оставаться в этой компании, но выхода пока что нет: одному риск помереть гораздо больше, тем более, в таком состоянии. Тем более, у них есть еда. Нет, я не эгоист, но конкретно сейчас вынужден быть им, если не хочу сдохнуть. Вижу слабо пробивающиеся через темные тучи, приятные краски багряного рассвета. Выдыхаю, выпуская изо рта в морозный воздух, пар. Вспоминаю про свой собственный «лучик света», сгоревший вместе с домом, и на душе вновь становится тоскливо. Больше всего боюсь забыть хоть один снимок, находящийся в альбоме, ведь это единственное, что оставалось напоминанием о моей, некогда счастливой, жизни. Еще долго бредем через редкие безлиственные леса, сменяющиеся полянами с высокой сухой травой. Когда становится чуть светлее, поднимается густой туман, не дающий мне четко различать очертания затылков ребят, поэтому догоняю их, дабы не потеряться. Те иногда перекидываются парой словечек, девчонка все так же странно посмеивается, но я не обращаю внимания, лишь всматриваюсь в туман, опасаясь внезапной встречи с мутантами. Представляю, как мы, наконец, находим подходящий домик. Он небольшой, но я тут же занимаю себе маленькую уютную комнатку, в которой при первой же возможности запираюсь и ложусь спать. Прикрываю глаза, погружаясь в приятные мечты о теплой кровати и долгом безмятежном сне, но тут же слышу голос Олу, который говорит о том, что местность ему знакома. Открываю глаза — и правда, местность действительно очень знакомая: перед нами расположен невысокий подъем на пустынную дорогу, за которой виднеется какой-то завод, огражденный забором из рабицы. Понимаю, что мы уже довольно далеко ушли от дома, поэтому на душе становится как-то легче. Обычно совсем близ заводов не строят домов, но рабочие всегда жили где-то не слишком далеко. Решаем устроить привал: я, как и Олу, сильно устал идти, ведь мы уже сутки на ногах. А вот девчонка чувствует себя бодро, только вот частенько чихает и вытирает нос тыльной стороной ладони. Садимся на траву, подминая ее под себя, стараясь сделать «подушку» как можно толще, дабы не чувствовать холод, исходящий от промерзшей земли. Замечаю, что Олу поднимает штанину своих джинсов, оголяя свежую рану. Пуля прошла навылет: правая икра рассечена лишь с самого края, а значит, крови мужчина потерял гораздо меньше, чем мог бы. Ему повезло, ведь доставать ножом пули из своего тела — не самое приятное занятие. Перевожу взгляд на дикарку, сидящую сбоку от нас с Олу. Та внимательно рассматривает рану Джи, а я опускаю взгляд на ее длинные бледные пальцы: ногти на некоторых их них сломаны, подушечки стерты в кровь. Шумно выдыхаю, а та внезапно поворачивается ко мне и вновь начинает сверлить взглядом. Почему-то мне кажется, что она не старается делать это специально, но, все же, получается у нее раздражающе. Смотрю в ответ, изучая немного резкие черты лица. Выглядит довольно необычно: цвета, контрастирующие между собой и какие-то немного ненатуральные, смотрятся хоть и странно, но красиво. Бледная кожа и, сильно выделяющиеся на ее фоне, веснушки на носу. Слегка желтоватые белки ярко выраженных бордовых глаз и бледные губы. Густые брови, что заметно темнее основной массы волос. Внезапно опускает взгляд на свой рюкзак и, чуть поднимая кверху мешающие рукава, с серьезным лицом начинает рыться в нем. Откладывает сначала цветного медведя, затем какой-то маленький складной ножик, который, скорее всего ей дал Олу, и достает… Толстенькую книжечку в темной кожаной обложке. Мой альбом. Протягивает в руки, а я, обомлев, лишь смотрю на спасенный ею «лучик» моего светлого прошлого. Краем глаза замечаю, что теперь и взгляд Джи обращен в нашу сторону. Медленно, будто с опаской, тянусь за книжкой, находящейся в бледных пальцах руки девчонки и, наконец, беру ее. Сжимаю, но аккуратно, не отводя взгляда от глаз слабо улыбнувшейся девчонки, которая будто бы ухмыляется, ведь брови все так же сведены к переносице. Не могу ничего сказать, лишь прижимаю альбом к себе. Спасибо, Кейти.