Семь смертных грехов Сезаре Борджиа

Февраль 1500 года.

      Сезаре «покорял Париж». Именно такими словам напутствовал его отец, отправляя с буллой о разрешении на развод для Людовика XII, во Францию. Сам Сезаре гарцевал на черном арабском жеребце, в одеянии из белого атласа, украшенном серебряным шитьём и голубым жемчугом. Но весь наряд не раздражал его так, как сапоги-ботфорты из белой телячьей кожи, которые были маловаты. Наряд для «завоевания» Парижа был сшит в Ватикане. В просьбе на разрешение на развод короля Франции Людовика XII Борджиа-старший усмотрел очередную возможность для возвеличивания католической церкви.       Сезаре въезжал в Париж под фанфары двадцати лучших горнистов из гвардии Ватикана, впереди него вели двадцать белых мулов под попонами с гербом Александра VI. На попонах лежали дары молодому королю Франции от католической церкви. Самый ценный дар — буллу с разрешением развода монарха с его женой, Жанной Французской, держал в руке Сезаре. В действительности в руке был просто свиток без текста. Сама булла покоилась у Сезаре за пазухой. Папского посланника сопровождала свита из двадцати знатных синьоров папской области, разодетых во все чёрное. Всё это великолепие было оформлено перед самым въездом в Париж. Всю дорогу свита носила другую одежду, скакала на других лошадях, подарки были погружены в хорошо охраняемую карету.       Парадные лошади и мулы передвигались в специальных повозках. Все ненужные пожитки папской делегации въехали в Париж другой дорогой и представляли довольно унылое зрелище. Костюм для Сезаре шился в спешке, а сапоги он так и не успел померить перед выездом. Они оказались малы и теперь просто терзали папского посланника, несколько отвлекая от цирка, творящегося вокруг. Достигнув королевской резиденции, Сезаре лихо спешился и, присев на колено перед монархом, подал ему «буллу». Последовало предложение встать. Сезаре встал. Вынув пакет из-за пазухи, передал его кардиналу, стоявшему рядом с королём. Людовика он раньше не видел. Король ему понравился, его лицо располагало к себе, хотя и не отличалось красотой. Посланника проводили в отведённые ему покои, предупредив, что аудиенция у короля будет завтра.       Его уединение нарушил Фернандес де Кордова, герой первой итальянской войны. Испанский генерал, находящейся в это время во Франции, и хороший знакомый Сезаре.       — Как тебе король? — начал свой разговор гость.       — Первое впечатление положительное, — ответил Сезаре.       Кордова подошёл к камину, на полке над которым лежала шпага Сезаре. Вынув её из ножен, он вскрикнул:       — Где ты взял этот клинок?!       — Купил, — оветил Сезаре. Мысли папского посланника понеслись быстрее арабского скакуна, возвращая его в Пизу на кладбище. — Купил в Тоскане, — добавил Сезаре.       — Не может быть, — возмутился испанец, — их было сделано три клинка, один у меня, вторым владеет Фердинанд II. Третий выкрали вместе со сплавом.       Испанец обнажил свою шпагу, положил её рядом с клинком, принадлежавшем Сезаре. Они были очень похожи.       — Мы догнали воров в Пизе. Выслеживали их неделю. След привел нас на кладбище, они сумели унести большую часть сплава и убили троих школяров. Мы нашли только колет с небольшим количеством монет.       — Ты говоришь какую-то чушь. Кладбище. Монеты. Трупы. Ты случаем не перепил бургундского? — раздражённо прервал Сезаре собеседника. — Я ровным счетом ничего не понял.       Сезаре хотел вызвать де Кордова на откровенность, узнать причину гибели трех школяров медиков. За давностью лет история утратила свои краски, но не потеряла загадочности.       — Хорошо, — сказал испанец и начал свой рассказ.       Свойства дамасской стали не давали покоя оружейникам и полководцам Испании. Испанские монархи обращались к многим алхимикам с просьбой создать оружие, превосходящие дамасские клинки. Они снабжали их деньгами и материалом для исследований. И вот в конце 1496 года из далекого Эрфурта прибыл гонец, монах-бенедиктинец. В подарок королю Испании он преподнёс кинжал, клинок которого по своим свойствам превосходил работу дамасских мастеров. Это была работа Василия Валентина, монаха из его монастыря. Фердинанд II направил Фернандеса де Кордова, своё доверенное лицо, в Германию к великому алхимику, снабдив его необходимыми материалами, список которых монах привез с собой. По прибытию в Германию де Кордова попросил монаха- алхимика изготовить несколько клинков из сырья, привезенного им, чтобы убедиться в их качестве.       Сплав алхимик готовил при нём, при нём же ковались три клинка. Остатки сплава были переплавлены в испанские эскудо, чтобы при перевозе не было затруднений. По документам это были монеты, выкупленные у Ландграфства Тюрингия. Такие дефляции производились иногда государствами для поддержания собственной валюты. Монах без особого труда изготовил фальшивые формы для выплавки эскудо. Отличить подделку было довольно трудно. Данный документ давал испанцам право при краже денег или их потере обращаться к официальным властям за помощью.       Путь из Эрфурта до Мадрида был неблизкий. Привлекать внимание к появлению клинков, способных соперничать с дамасскими, было глупо. Во все времена оружейники свято охраняли свои секреты. Везти груз по территории Франции было недопустимо. Она и являлась главным соперником Испании за господство в Европе. Кража произошла в Милане. Были украдены монеты и один из клинков. Два других клинка испанцы носили в качестве оружия. Рецепт изготовления сплава де Кордова носил всегда на себе в ладанке на груди. Воров настигли в Пизе. Как монеты и клинок оказались в гробу, де Кордова не знал. Информация обрывалась на том, что монеты вывезены из Милана в гробу недавно почившего богатого купца из Пизы.       Ночью испанцы наблюдали за той могилой и сначала думали, что четверка, раскапывающая могилу, и есть воры. Но воры были хитры. Они ждали, когда четверка школяров закончат работу, чтобы самим не выполнять её. Стража наблюдала вместе с испанцами, держа на привязи дрессированных собак. Собаки не должны были дать уйти преступникам. Но появление настоящих воров спутало все карты. Одна из собак сорвалась и началась неразбериха, результатом которой явилось убийство пяти человек, потеря клинка и большей части сплава. Трое из погибших оказались школярами-медиками. Двое других оказались немцами. К счастью, в итоге исследования толедскими оружейниками свойств остатков сплава и рецепта позволили создать клинок с мягкой сердцевиной и твердой оболочкой по типу бутерброда. Толедские мастера сумели усовершенствовать состав сердцевины. В состав сплава, придуманного алхимиком, входило небольшое количество золота. Мастера Толеда сумели исключить его из состава сплава, не потеряв свойств клинка. Только настоящий мастер и де Кордова мог заметить отличия клинка Сезаре от толедского. Фернандес де Кордова тяжело переживал провал вверенного ему предприятия. Он привык сравнивать чужие клинки со своим, ища в них знакомый рисунок. Клинок Сезаре был родным братом его клинку.       Когда Сезаре лег спать, то долго не мог уснуть.       — Как странно переплетается жизнь с другими жизнями, — думал он, вертя в руках своего давнего друга. Свой клинок.

24 октября 1506 года. Испания. Кастилья. Цитадель Ло-Мота

      Сезаре допил последний глоток воды. С едой и водой покончено до завтра. Развлечения на сегодня кончились, остались одни воспоминания. Каморка с кирпичными стенами: шесть шагов от двери и четыре от окна к стене. Последние шесть месяцев после третьей попытки побега это было всем его жизненным пространством.       Куча соломы с парой одеял в углу и медное ведро для нужд — вот и вся мебель в его покоях. Воду для умывания можно было получить только после многочисленных просьб. Сезаре не жаловался и особых неудобств не испытывал, но хотелось прогулок на свежем воздухе по стене цитадели, кувшина вина и больше мяса. Свободы всегда не хватает, когда она ограничена, и её совсем не замечаешь, когда она есть. Он сам был виноват в том, что лишился всего этого. Три неудавшихся побега, и после каждого условия содержания становились строже. Военные походы закалили его, приучив к простой жизни.       Осень выдалась теплой, но под утро часто приходилось вставать и ходить, чтобы согреться. Иногда он думал, что бы делал сейчас, не умри отец. Возможно, уже стоял на границе неаполитанского королевства, самого сильного и большого государства аппенинского полуострова. Болезнь отца и его смерть полностью изменили расклад сил. Когда на папский престол взошёл Юлий II, Джулиано делла Ровере, любовницей которого была его мать до встречи с его отцом, от Сезаре отвернулись почти все. Его мать превратилась в заложницу при папском дворе, гаранта благоразумия сына. Он бежал из Италии в Испанию, от мести нового папы. Он не мог подумать, что Фернандес де Кордова, которого он считал своим другом, с которым не раз делил палатку во время похода, предаст его, и он окажется в заключении вместо дружеских объятий. Даже в самых мрачных предположениях он не думал, что Людовик XII, сидящий на троне Франции, объявит его предателем и лишит всех земель. Всё это делалось с одной целью: угодить Юлию II.       Светало. Новый день не обещает ничего нового. Мужчина погрузился в сон. Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел мужчину, дворянина, судя по одежде, но, что самое странное, мужчина был при оружии. Первая мысль у Сезаре была отнять оружие. Взять непредусмотрительного гостя в заложники. Мелькнула мысль, что это могла быть провокация. В первый раз он пытался бежать именно так, взяв в заложники начальника стражи, которого вынудил придти бесконечными придирками к условиям содержания, которые были куда лучше, чем сейчас.       Мужчину он видел впервые. Он держал перед его глазами носовой платок с вышивкой. Сезаре бы узнал этот оттенок голубого из тысячи других. Этот стиль вышивки — из миллиона. Платок был вышит его сестрой Лукрецией. Нитки этого оттенка голубого он подарил ей на вторую свадьбу. Во время осады Форли она прислала ему письмо и полдюжины платков. В письме упомянула, что вышивка должна напоминать ему о том времени, когда жизнь была беспечной, и единственное, что она хотела, это раздобыть нитки цвета своих глаз, чтобы её любимый Альфонсо всякий раз, взяв платок, вспоминал о ней. Оттенок был удивительный. Под цвет глаз сестры. В письме она высказала сожаление, что нитки кончились, как и прекрасная пора в её жизни. На одном платке два цветочка были вышиты другим оттенком — не хватило ниток. Сезаре не мог сказать, где он растерял столь трогательный подарок сестрёнки. Мелькнула мысль, что один точно остался у Миккеле, только были там все цветочки одного цвета или нет, он не помнил.       Сезаре схватил платок, развернул его и увидел те два цветка. Он только раскрыл рот, чтобы произнести имя друга. Мужчина отреагировал на его движение со скоростью молнии. Зажав ему рот рукой, прошептал:       — Сегодня ночью.       И скрылся за дверью.       Платок он оставил Сезаре. Сезаре спрятал его под дуплет, ближе к сердцу. Весь день он не мог сидеть спокойно, измеряя своё скромное жилище шагами. Но Бог сегодня к нему благоволил. Никому не было дела до странного поведения пленника. Ночью к нему в камеру пришел грязно одетый мужчина. Мужчина принес одежду, в которую он жестами заставил переодеться Борджиа. Одежда была грязной и странно пахла. Заветный платок перекочевал в карман штанов. Пришедший был просто богатырского телосложения и угрюмого вида. Борода и усы полностью закрывали нижнюю часть лица. Сезаре тоже был изрядно заросшим, брился он последний раз три месяца назад.       — Следуй за мной и не говори. Ты немой, — сказал долгожданный гость.       Шли они долго. Потом под руководством угрюмого мужика он собирал грязную солому в комнатах и коридорах, выкладывая чистую. Грязная солома была уложена на длинные телеги, на одной из них Сезаре и покинул свою тюрьму, сидя рядом с возницей, угрюмым, заросшим мужиком в смердящей одежде. Сезаре пах не лучше его, но его это не беспокоило.       Выехали они на рассвете, а к обеду добрались в небольшой замок. За всё время дороги они не произнесли ни слова. Во дворе его встретил мужчина, принёсший платок. Сезаре накормили, дали помыться в лохани. Одежда, которую ему дали, была крестьянской, но чистой. Когда он попросил бритвенный прибор, ему отказали, сказав, что так его будет труднее узнать. Мужчину, который принес платок, звали Хуаном. Он сообщил Сезаре:       — Мы не можем ехать в Наварру прямым путём, там они будут нас ждать, придется добираться через Португалию. Там — морем. Я сопровождаю вас до Опорта. Так долго, но безопасно. На корабле вас встретят.       — Миккеле будет ждать меня в порту? — спросил Сезаре и потом добавил: — Вы служите королю Наварры?       — О, нет, — ответил Хуан. — Я служу своей королеве, — улыбнувшись, добавил он, после чего достал из рукава платок с гербом Кастилии и Леона. «Да он платочный маньяк», — подумал Сезаре.       Впервые за три года ему стало весело. Сезаре так и не понял, о ком шла речь, об Изабелле или её дочери, Иоанне. Уточнять он не стал, это было неважно. Он знал конечный пункт своего пути. Его ждала Наварра. Его деверь Жан. Вопрос о Миккеле тоже остался без ответа.       Отдых был недолгим. К вечеру тронулись в путь. Повозки были нагружены сыром манчего, прославившим Кастилию на всю Европу. Сыр должен был доставлен в Опорто, а оттуда в Лиссабон морем. Манчего был подарком к столу правившего в Португалии Мануэля I. Под видом простого крестьянина Сезаре проехал половину Кастилии и Португалию. В эти дни воздух казался ему особенно чистым, а еда особенно вкусной. Сон на свежем воздухе или в конюшне постоялого двора был крепким. Хуан исполнял роль охраны и сопровождения. Хуан никак его не выделял. В конце дня Сезаре как все получал несколько медных монет и отправлялся ночевать с другими возницами. Сезаре старался говорить мало, чтобы не выдать своего происхождения. На него мало обращали внимание. Кто-то пустил слух, что он едет наниматься в матросы, так как вся его семья умерла от болезни. Горе было хорошим оправданием его неразговорчивости. В Опорто его пути с Хуаном разошлись. Хуан без лишних слов привел его на корабль и передал заботам боцмана. Тот проводил его в трюм и показал место для сна. Сезаре, положив узелок с нехитрыми пожитками, нажитыми за неделю пути, вышел на палубу. Спать не хотелось. Матросы бегали, готовясь к отплытию. Судно было небольшим. Борджиа ждал, когда появится Миккеле. Когда уже не было видно огней берега, к нему подошел капитан.       — Вас ждут в моей каюте, — сказал он.       Найти капитанскую каюту было легко. В помещении, освещенном двумя свечками, его ждал мужчина. Когда Сезаре вошел, мужчина из окна каюты наблюдал за палубой. Это был не Микелле. Мужчина был ниже ростом, с тёмными волосами.       — Гвидо! — воскликнул Сезаре.       Мужчина повернулся, его лицо расплылось в улыбке.       — Здравствуй, друг, — произнес герцог Урбино, — извини, что задержался с помощью. Папа не мог поверить, что наша дружба закончена. Держал меня при дворе. Поняв, что Урбино наследует урождённый Роверо, он успокоился. Помнишь Франческо, моего племянника, сына моей покойной сестры? Мы с Елизаветой его усыновили.       — Я должен был догадаться, что это не Миккеле. Слишком сложный план побега. У него бы не хватило связей. Микелле кто-то должен был помогать. Кто-то, кто имеет имя и деньги. Платок. Точно. Теперь вспомнил. Я дал его тебе, когда ты был напуган и вспотел.       Сезаре сел на табурет.       — Трудно оставаться храбрым, если перед твоим носом машут окровавленным кинжалом в комнате с двумя трупами. Давай оставим это в прошлом, — продолжал Гвидо. — Сейчас ты в беде. Жан примет тебя с радостью. Он зол на Людовика за сестру. Отправляя её ко двору, он мечтал увидеть на ней корону Франции. Он ждёт тебя, — продолжал Гвидо, разливая вино в медные стаканы.       — Что с Лукрецией? Где Миккеле? — спросил Сезаре. Отпив вина, добавил: —Токайское, не пил ничего вкуснее.       — Лукреция в порядке. Живет с мужем в Ферраро. Миккеле ждет тебя в Наварре. У них всё хорошо.       — Что с мамой? — спросил Борджиа.       — Тут всё сложнее. Я разговаривал с ней несколько раз, но мне не удалось остаться с ней наедине. Мне кажется, что она смирилась с участью быть вечной пленницей Ватикана. И мне кажется, что Юлий II по-прежнему к ней неравнодушен. Любовь не знает возраста. Думаю, она в безопасности. Её свита скорей компаньонки, чем охрана, — дал ответ герцог.       — Тогда я за неё спокоен. Мне кажется, старый дуб[1] всегда был неравнодушен к ней, — отозвался Борджиа.       Гвидо, отпив вино, вынул клинок из своих ножен. Сезаре даже не успел напугаться. Клинок сверкал золотыми насечками. Это был его толедский клинок.       — Откуда он у тебя? — удивился Борджиа. — У меня его отобрали в Валенсии, когда взяли в плен. Ты сменил рукоять... Жаль, я привык к той. Ты же мне его вернешь?       — Да, верну, зачем же я его вез? Рукоять... — Гвидо повернулся к дорожному сундуку, стоящему в углу комнаты, достал из него небольшой сверток и продолжил разговор: — Ты до ужаса консервативен. Вот и твоя рукоять. — Герцог развернул сверток, в нем лежала старая рукоять шпаги в разобранном виде. — Я купил твой клинок в Риме. Церковь любит распродавать военные трофеи. Они даже не знали, что он твой. Рукоять слишком простая, я хотел тебя порадовать. Сделать подарок.       Сезаре взял в руки родной клинок и несколько раз взмахнул. Счастье теперь наполнило его душу до краёв. Ощущение было такое, что вернулся старый друг. Только теперь он до конца осознал, что свободен. Тело наполнилось легкостью, хотелось в бой, хотелось побед.       Он вспомнил. Рука не хотела разжиматься, лишаться своего привычного продолжения. Миккеле разжал его руку и бросил клинок в кучу, где лежали клинки его единомышленников, которых в тот раз он не смог привести к победе.       — Спасибо! — сказал Сезаре и обнял друга.       Они проговорили до утра. В ближайшем порту, где была остановка, они сходили к оружейнику и вернули старую рукоять клинку. В Наварру они прибыли в конце декабря. Сезаре воссоединился с Миккеле. Гвидо вернулся в Урбино. Герцог понимал, что, узнай Юлий II, какую роль он сыграл в освобождении Сезаре, месть церкви будет страшной. Сезаре не упрекал друга. Церковь и его сделала изгнанником, разлучив с родными, лишив родины.       Приемный сын герцога Гвидо и Елизаветы не подвел своих приемных родителей. Будучи не очень удачным полководцем, он был прекрасным правителем. Существует мнение, что его смерть описал Шекспир в пьесе «Гамлет», сделав его сына, названого Гвидобальдо в память о деде, прообразом Датского принца.

***

      Звук шагов отвлёк Сезаре от молитвы. Он повернулся. По проходу шёл Миккеле. «Вот он, мой грех, мой самый сладкий грех», — подумал Сезаре. Темнота скрывала черты лица идущего, но он знал их до мелочей: светлые вьющиеся волосы, ниспадающие на плечи, светлая, казавшейся прозрачной кожа, которая никогда не покрывалась загаром, а только краснела под лучами солнца, тонкие губы, идеально прямой нос и голубые глаза, как небо Тосканы в ясную погоду. Ростом Миккеле не уступал Сезаре, просто он был намного изящнее любовника, но также мускулист. Мужчина поставил на алтарь последнюю седьмую свечу, встал с колен и направился навстречу вошедшему. Когда они сблизились, Миккеле заговорил первым:       — Мне скоро уезжать. Я подумал, ты захочешь попрощаться. Мне нужно отбыть, пока не рассвело. У нас около часа.       Сезаре упрекнул себя, что за разговором с богом забыл, что любимый сегодня отправляется в Италию готовить почву для его возвращения. Письма к друзьям были написаны ещё три дня назад. Мысль о прощании возбудила мужчину. Когда они вышли из церкви, Сезаре повернулся к любовнику и нежно поцеловал.       — Пошли отсюда, — сказал, улыбаясь, Миккеле, разрывая поцелуй. — Бог может обидеться.       — Иногда я думаю, что его просто нет, а иногда мне кажется, что он глух, — сказал бывший кардинал. — Так что я не боюсь его мести, а вот людской очень опасаюсь.       Мужчины скрылись в сумраке весенней ночи, обнявшись.